Читать книгу "Помутнение"

– В седьмом классе я нанялся мыть посуду в ресторане «Спенгерз фиш гротто», и скоро мне доверили уносить грязные тарелки со столиков, но я положил глаз на «Гетто гурманов» – оно еще сохранилось?

– Конечно! – Тира смотрела на него широко раскрытыми глазами. – «Сырная тарелка», да? Кит сказал, вы работали в Chez Panisse. Когда учились в старших классах.

– Да.

– То есть вы что, сбежали из дома?

– Я не жил дома. Джун была не в состоянии вести домашнее хозяйство и вообще была ни на что не годна. Ее тогда поместили в городской приют, и еще я частенько видел ее в Пиплз-парке[29]29
  Городской парк в Сан-Франциско, где обитают бездомные (дословно: Народный парк).


[Закрыть], она жила там как… дикое животное.

Тогдашним бойфрендом Джун был бездомный мужик, который везде таскался с тележкой из супермаркета и говорил скрежещущим голосом, словно через маленький мегафон, спрятанный у него под одеждой на груди. На переменах Бруно не раз слышал этот голос со школьного двора, где мужик подбирал пустые пластиковые бутылки и пакеты.

– Мне жаль.

– А мне не о чем жалеть.

– Вы жили в приюте?

– Я снимал пустующие комнаты в домах у приятелей, в Беркли в то время это практиковалось. Может, и сейчас практикуется.

– Ого! А у Кита в доме вы жили?

– Под приятелями я не имею в виду школьных знакомых. Это были знакомые по ресторану – официанты и прочие.

– То есть вы были просто легендарным подростком. Странно, что Кит никогда не рассказывал мне об этой части вашей жизни.

– Кит об этом даже не подозревал.

– Потому что вы… для средней школы были слишком круты, парень не промах, как ни крути, и одевались как денди, боже прости? Надо же, я уже о вас говорю стихами, вы заметили?

Он с улыбкой отмахнулся.

– Кит, не забудьте, был младше меня на год. А я задолго до нашего с ним знакомства научился не посвящать Джун в свои отношения… с другими детьми.

Лежащий на стеклянной столешнице телефон Тиры завибрировал. Она схватила его и прочитала эсэмэску.

– Наконец он едет. Интересно, будет ли он переживать из-за того, что пропустил вашу исповедь.

Опасение, что Кит Столарски вдруг узнает всю правду о его матери сейчас, когда со времени жизни в Беркли прошло сто лет и целый континент отделял его от Калифорнии, хоть и показалось ему абсурдным, но подействовало так, будто ему веревку затянули вокруг шеи.

– Можете изложить ему краткое содержание, – произнес сквозь зубы Бруно. – Но только не в моем присутствии, я не хочу это слышать. И пожалуйста, пусть он считает, что эта исповедь стоила мне больших душевных терзаний, что я не просто так выплеснул ее на вас. У меня ведь репутация очень скрытного человека.

Помещение внезапно как бы уменьшилось в размерах. Ему даже показалось, что японцы за соседним столиком прервали беседу и прислушались к нему.

– Я же не силой вытянула из вас эту исповедь? Или… – Тира приложила кулак к губам и ткнула кончиком языка себя в щеку, словно имитируя минет.

– Осторожней, – вырвалось у Бруно, который постарался ничем не выдать удивления. – Этот жест может быть запрещен в Сингапуре.

– А как бы свое намерение выразила немая девушка?

Тира, похоже, решила ускорить события, словно спешила до прихода Кита подтвердить свое владение искусством двусмысленностей с сексуальным подтекстом.

– Она могла бы написать свое предложение на бумажке.

– А если бедняжка еще и неграмотная?

Эта невинная болтовня немного утомила, но в то же время удивила или даже приятно возбудила Бруно.

– Мне бы следовало, по крайней мере, порасспрашивать и вас, в порядке компенсации. Ведь я не узнал о вас почти ничего, кроме зловещего увлечения готским стилем в юности.

– Я практически такая, какой выгляжу. Типичная. Уроженка Израиля, выросла в Сент-Луисе, закончила факультет риторики в Беркли, но диссертацию так и не написала, избавилась от увлечения готами и стала секс-туристкой.

– Выходит, я вас раскусил.

– Если встретите одну такую, как я, считайте, что познакомились со всеми.

Кит Столарски прошел вразвалочку через вестибюль, присел за их столик, и беседа оборвалась – как отрезало. А вместе с беседой рассеялась и атмосфера откровенности и легких сексуальных шуточек, которые всплывали в их беседе, как кувшинки на поверхности пруда. Столарски вроде бы совершенно не интересовало, чем они тут занимались в его отсутствие, будто он точно знал, что ничего важного и не произошло. И не стал задавать вопросы на тему, так его заинтересовавшую накануне вечером в «Сигарном клубе».

– Ладно, неудачник, сегодня я ем за твой счет.

– Ты голоден? – спросил Бруно.

– Да, но я не о том. Мы сыграем в триктрак вечером или днем, когда будешь готов. Посмотрим, сможешь ли ты меня удивить.

– Я играю на деньги.

Столарски причмокнул и закатил глаза.

– Ну что ж, все ясно с тобой. Запланируем игру, – сказал Бруно.

Ему не раз встречались люди, которые считали себя за игроков, охваченные лихорадкой алчности, когда вдруг открывали для себя существование такой игры с высокими ставками, как триктрак, и увлеченные романтическим азартом, воплощением которого представлялся им Бруно, в чьей шкуре они мечтали оказаться. В том, что подобная страсть овладела Столарски, не было ничего необычного, даже невзирая на необычные обстоятельства ее возникновения.

– Ты все еще хочешь ударить по стрит-фуду в Лау-Па-Сате?

– Конечно! Вы только посмотрите на него: спокоен как удав. Веди нас, Флэшмен!

– Схожу на ресепшен, попрошу вызвать нам такси, – сказал Бруно. – Солнце уже печет вовсю.

В самом деле, приход Столарски в бар «Свиссотеля» ознаменовал резкий разворот в знакомстве Бруно с Тирой. Не на тот самый момент, а на весь период проживания Тиры и Кита в Сингапуре. У Бруно был отрезан путь к новым контактам с ней. Двусмысленные шуточки, демонстрация груди под бюстгальтером, стишки про крутых денди – теперь на этом можно было поставить точку. Бруно снова ощутил приятную сладость финальной части их беседы – похожую на вкус последних капель сгущенного молока на дне пустого стакана, которые обволокли ему губы только после того, как он допил кофе со льдом.

– Ты небось поклонник Пола Магрила?[30]30
  Пол Магрил (1946–2018) – американский профессиональный игрок в триктрак, теоретик и популяризатор этой игры.


[Закрыть] – спросил Столарски, когда они вошли на крытый рынок и двинулись вдоль лотков с едой. – Я так понимаю, он вроде Джерома Сэлинджера в области триктрака, да? Эта его байда когда-то была популярной, но кажется такой старомодной теперь, после изобретения компьютерных игр, не думаешь?

– Турнирная игра, может быть, в чем-то стала другой. Но игра на деньги едва ли.

– А ты играл с лучшими программами? «Медуза», «Снежинка»?

– Нет.

– А против Магрила когда-нибудь играл?

– Не имел возможности.

Всю дорогу, пока они ехали в такси, и здесь, на рынке, Столарски небрежно сыпал терминами. Осталось проверить, действительно ли у него был талант или он просто как попугай зазубрил игрецкий жаргон. Хотя одно другого не исключает. Оба свойства вполне могли ужиться в таком приставучем зануде, каким Бруно запомнился старый знакомый по школе в Беркли.

– Ух ты! Да это же клевое местечко! Можно было бы забацать нечто подобное на Телеграф-авеню, собрать с улицы ораву чумазых торговцев под одной крышей, оформить им лицензии, а потом снимать сливки с их торговли. И назвать это дело «Атриум в Пиплз-парке». Ха!

Столарски взглянул на Тиру. Та лишь нехотя хмыкнула в ответ.

– Естественно, у нас там не будет по-настоящему крутой муниципальной полиции, чтобы строго следить за соблюдением гигиены. И очень жаль, да, Флэшмен?

Под чутким руководством Бруно они продегустировали жареную рисовую лапшу с креветками и филе ската в банановом листе, смыв остроту специй холодным светлым пивом. На десерт взяли черный рисовый пудинг. Бруно заметил, что у Тиры Харпаз не вызвали никакого восторга ни экзотическая еда, ни его компания, ни что бы то ни было еще. В присутствии Столарски она казалась пришибленной, просто отбывающей номер. Может быть, их отношения недавно разладились, может, они поссорились из-за отеля в джунглях Камбоджи или в Ханое? А может быть, нарочитая холодность, которую оба проявляли, маскировала какую-то свежую рану, может, это был пластырь, наложенный на недавнюю измену? Или они были поглощены медленно вызревавшей любовью-ненавистью, заражены общим психозом, о котором никто, кроме них самих, не догадывался? Бруно хватило жизненного опыта, чтобы не вообразить, будто он понимает, что между ними происходит.

Около девяти вечера, перед вторым визитом в «Раффлз», Бруно заскочил к Эдгару Фальку пропустить стаканчик.

После плотного обеда и малоприятной встречи с Тирой и Столарски он весь день проспал глубоким сном у себя в отеле. Он спал без сновидений, а проснувшись, приуныл. Пробудиться от дневного сна прямо перед самым закатом, когда солнце напоследок озаряет горизонт живыми лучами, удовольствие небольшое. Впрочем, пока Бруно стоял и ждал, когда дворецкий Фалька откроет ему дверь, он понял, что ему снилось: не ситуация, не давно забытый знакомый или город, но всего лишь образ. Бруно увидел во сне негатив заката: черное закатное солнце.

Черное солнце тонуло в желтом поле. Вокруг солнца виднелся лиловатый нимб, переливчатый, как узор из электромагнитных волн или намагниченных металлических опилок. Во сне Бруно видел этот черно-лиловый призрак, заваливающийся за желтый горизонт, потом на короткое время вновь появляющийся в его поле зрения и опять стремительно падающий вниз одиноким диском. Вот почему это видение и погрузило его в глубокую печаль, и оно же – когда он проснулся и откинул оконную штору, и вот почему оранжевый шар над сингапурским заливом выглядел зловещим посланцем из других миров.

Потом он будет вспоминать этот призрак как первое предвестье внезапно возникшего помутнения.

Сингапурский «дворецкий» Фалька был обычным коридорным, которого менеджер отеля поначалу выделил для оказания услуг гостю и которого Фальк очень быстро прибрал к рукам для своих нужд. Уже в который раз Бруно напрочь забыл его имя. Коридорный прислуживал Фальку с почтением, очевидно закрывая глаза на порок и аккуратно исполняя бесчисленные просьбы о подпольном обмене больших сумм сингапурских долларов, помимо прочих сомнительных с точки зрения закона операций. Бруно вряд ли бы удивился, узнав, что мальчик также регулярно стучал незримым властям, которые затем сами связывались с Фальком. Фальк дирижировал невидимым оркестром взяток и откатов и повторял как мантру, что все это «взносы за ведение бизнеса». Особенно в Юго-Восточной Азии Фальк ограждал деликатные операции Бруно от посягательств местных чиновников и бандитов, которых всегда соблазняла добыча в виде нетрезвого богача после очередного крупного выигрыша в рискованной игре, где можно было либо победить с двойным счетом, либо проиграться вчистую, заставив противника играть в долг, порой достигавший астрономической суммы. Потом, когда Бруно отбывал из отеля в аэропорт, чтобы перелететь на новое пастбище, Фальк оставался улаживать все дела и собирать все долги. Фальк всегда собирал долги. Бруно полагал, что здесь регулярные инвестиции в местную полицию были делом первейшей необходимости. Без сомнения, Фальк не раз спасал Бруно от тюрьмы, о чем тот даже не знал.

– Миста Эдгар на массаз.

– Он просил меня зайти. Я могу подождать или прийти попозже…

– Нет, он хосет, стобы вы засли.

Разумеется, он зашел. Фальку, похоже, нравилось демонстрировать свою наготу Бруно или любому другому, будь то в парной или в частном бассейне, везде, где можно было бы устроить такую демонстрацию. Выставляя напоказ свою дряхлеющую плоть, Фальк использовал власть времени в свою пользу, больно уязвляя молодых видом того, во что им неизбежно суждено превратиться. Если уж я с этим смирился, то и тебе придется. Бруно шагнул мимо дворецкого и вошел в тускло освещенную спальню Фалька. Он учуял запах шафрана – видимо, ароматное масло или дымная палочка. Наброшенное полотенце прикрывало тощие ягодицы Фалька, лежащего ничком на массажном столе. Наверное, оно сползет на пол еще до окончания их беседы. Массажистка-малайка пощипывала дряблую, в коричневых пятнышках, тонкую кожу на лопатках. Она отвела взгляд от Бруно.

– Александер! – Фальк не поднял головы.

Его глухой возглас величественно воспарил от подушки в форме пончика, на которой покоилось лицо. Как будто он сунул голову в сиденье унитаза, подумал вдруг Бруно.

– Да?

– Я пил кофе с Билли Лимом. Он извинился за вчерашнее. Он сказал, что его… сильно задержали.

Фальк произнес это ничего не объясняющее объяснение таким сладким тоном, как будто такая интонация вполне соответствовала его представлениям об учтивости.

Ясное дело, Фальк и Ик Тхо Лим обсуждали свой любимый проект – договорной футбольный матч. Но Фальк об этом не упомянул.

– Изворотливый тип.

– Прояви снисходительность. Мы договорились на вечер пятницы. Он хочет устроить небольшой прием в каком-то ресторане.

– В приватном кабинете?

– Думаю, он забронировал весь ресторан.

– Звучит внушительно.

– Надеюсь. Он мне рассказал, как однажды выиграл в покер бенгальского тигра – он играл с директором сингапурского зоопарка.

– Теперь этот тигр с ним неотлучно – куда он, туда и зверь?

– Билли его съел для обретения силы, – Фальк пробурчал эту загадочную фразу между вздохами, словно массаж выдавливал из него слова. Массажистка заложила локоть Фалька себе за плечо, обнажив его покрытую седой порослью подмышку и впившись большими пальцами в его мышцы.

Бруно, немного разморенный в шафранных сумерках комнаты, так и не понял, был ли съеденный тигр хвастливой шуткой или примером остроумия Ик Тхо Лима – или же остроумия Фалька, глумящегося над Лимом. Но, привычный к мракобесным сентенциям Фалька, он не стал просить разъяснений. Как бы там ни было, пора было брать быка за рога.

– Слушай, Эдгар, я сам удивляюсь, как это получилось, но сегодня вечером у меня игра с тем американцем, который, помнишь, вперся в…

Вот зачем Бруно собирался вернуться в «Раффлз». Кит Столарски снял отдельный номер для, как он выразился вчера на прощание, «эпической ночной рубки».

– Твой старинный друг. Да, знаю.

Значит, Фальк уже в курсе. Кто же рассказал? Дворецкий? Массажистка? Он вполне мог об этом узнать из десятка разных источников. Столарски не стал бы утруждать себя, чтобы скрыть свои приготовления к игре, а если бы и стал, эти ухищрения вряд ли бы ему помогли – уж в этом городе точно.

– То есть ты рад, что Билли Лим не предложил играть сегодня, да?

– Я от тебя ничего не скрывал.

– Знаю.

– Для меня это стало полной неожиданностью, – Бруно это уже говорил.

– Я не сомневаюсь. Будет битва?

– Думаю, будет. Он, я полагаю, богат, хотя по нему не скажешь.

– Торговля, наверное?

Теперь массажистка умастила конечности Фалька то ли пыльцой, то ли пудрой. Ну и, разумеется, полотенце было снято – чтобы можно было добраться до труднодоступных мест. Судя по запаху, это был порошок карри, смешавшийся с ароматом шафрана. Она что, готовила Фалька для запекания в тандури? В последнее время Бруно везде чудился дух жареного мяса.

– Да. Он вроде продает студентам сотовые телефоны или видеоигры.

– Ты бы не хотел, чтобы я присутствовал?

– Мне все равно, Эдгар, будешь ты там или нет. Но вряд ли твое присутствие обрадует Кита. Но ты, разумеется, в доле…

– Больше ни слова.

Бруно указали на дверь. В подтверждение чего Фальк громко пукнул и шумно выдохнул – так обмякает и выпускает воздух умершее тело. Бруно понял, что, как всегда, разочаровал Фалька, ничего другого он и не ожидал. Что бы их ни связывало раньше, в том числе взаимная симпатия, его давно уже лишили иллюзорной гордости. Старый шакал видел отражение молодого в безжалостном зеркале. И у Бруно в запасе осталось не так много трюков: он чересчур долго сам зависел от трюков Фалька. Если в снятом Китом Столарски номере будет хотя бы один сотрудник «Раффлз», Фальку мгновенно станет известно каждое произнесенное там слово. Чтобы этого не допустить, нужно было попросить Столарски никого не впускать в номер. С другой стороны, стоило нанять кого-то из обслуги, кто мог бы дать ему полный отчет о происходящем – раньше он всегда так поступал. Его отвращение к подобной практике выдавало в нем раба. Не пора ли обрести свободу?

Оставшись наедине с мальчиком-дворецким, проводившим его до дверей, Бруно не сказал ему ни слова, и тот тоже хранил молчание.

* * *

Спустя час Бруно вошел в «Раффлз». Он был одет в неформальный белый костюм, подобающий для душной ночи, держа под мышкой чемоданчик с комплектом для триктрака. На сей раз персонал любезно его поприветствовал – видно, их щедро подмаслили. Его проводили до дверей именного люкса.

– Я решил снять для Тиры другой номер на эту ночь. На хрена ей три телика и сейф, если ей там только продрыхнуть до утра.

Столарски был облачен в замызганные черные шорты и в фуфайку с красно-золотой эмблемой футбольного клуба «Сан-Франциско Форти Найнерс», которая была не пришита, а приклеена к ткани. А белый халат и махровые тапки, по всей вероятности, прилагались к его люксу. Бруно поразило, как, несмотря на весь помпезный шик викторианского декора «Раффлз», присутствие в нем Столарски быстро низвело роскошный люкс до уровня комнатушки в низкопробном клоповнике, словно, открыв дверь, Бруно отвалил камень от лаза в кротовую нору. Войдя внутрь, он бессознательно съежился, чтобы, уменьшившись в размерах, вписаться в этот блошиный цирк. В комнатах было кое-как, для вида, прибрано, зажженные лампы освещали разбросанные повсюду горки кассовых чеков, мятых банкнот и прочий хлам. Дверь в спальню была закрыта.

– Как видишь, мы тут все устроили под себя, – заговорил Столарски. – В конце концов, я же выложил за этот номер кучу денег.

– Она уже спит?

– Не, носится где-то с занудой из Канзас-Сити, с которой познакомилась в баре. Уроженцы Миссури не могут пропустить родную душу. Просила передать тебе, что заскочит на минутку, но думаю, она злится, что наш последний вечер в городе я не посвятил ей и не показал здешнюю ночную жизнь, если тут есть что показывать. Клево, ты притащил свой комплект, а то я попросил консьержа раздобыть мне доску, так он стал чесать репу. Ну, может, еще принесет. Я весь день никуда не выходил, только играл онлайн, и теперь у меня такое ощущение, будто мне в глаза залили «Доместос».

– Ты говоришь, ваш последний вечер?

– Да, мы поменяли билеты. Устали носиться галопом по Азии. Не знаю, как ты сам это выдерживаешь.

– Да мне тут так же, как и везде.

– Ладно, Magister ludi[31]31
  Мастер игры (лат.). Титул главного героя романа Г. Гессе «Игра в бисер» Йозефа Кнехта.


[Закрыть], я понял твою суть. Тебя не интересует ничего за пределами доски. Но я намерен влезть в твой уютный японский садик – поглядим, смогу ли я тебя слегка взъерошить.

– Я правда не пойму, о чем ты. Позволь я налью себе выпить.

– Твой секретный садик, хранилище тайны. Арена, на которой ты пытаешься сам направлять указующий перст судьбы – свою удачу в триктраке. Я бросаю тебе вызов, мастер блефа, мой дружбан, дружок, кореш. Сделай и меня, если ты на это способен.

Бруно налил «Макаллан» в два стакана.

– В триктраке невозможно блефовать.

– Э, много не наливай, оставь место для льда. А как насчет удваивающего кубика? Пытаешься усыпить мое внимание, гребаный шулер!

– Я бы не стал добавлять лед. Удваивание ставки – это не блеф. Ведь оба игрока видят позицию на доске.

– Правильно, не стоит разбавлять льдом хороший скотч. Наверное, ты и «Доктора Пеппера» не захочешь себе плеснуть. Да шучу я. В любом случае я не имею в виду блефовать, расставляя ловушки на доске, Александер. Я имею в виду блефовать, скрывая свои намерения.

Бруно вытаращил глаза. И проверил, не вторгся ли Столарски в его мысли. Нет. Он передал Киту стакан с виски. Так, надо вспомнить, не обсуждал ли он с Китом в школе возможности телепатии? Это была бы грандиозная глупость. Потуги Столарски спровоцировать его были настолько жалкими, что Бруно не о чем было беспокоиться.

Столарски усмехнулся и поднял стакан, провозглашая безмолвный тост.

– Я как открытая книга, – заявил Бруно с нарочито равнодушным видом. – Если ты намерен обнаружить у меня в голове нечто, что может изменить реальную позицию фишек на доске, флаг тебе в руки! Ну что, начнем?

До первого перерыва Бруно пришел к выводу, что манера игры Столарски, пусть он и освоил ее, полазав по интернет-сайтам и сыграв с компьютерными программами или даже с реальными игроками, поднаторевшими в триктраке таким же образом, не была совсем уж негодной. Столарски показал способность схватывать все на лету и не был зациклен на одной-двух тактиках в зависимости от очков, выпавших на игральных костях. Тем не менее из семи партий Бруно выиграл пять и уже тешил себя мыслью, что сам еще ни разу не дотронулся до удваивающего кубика – чем выводил Столарски из себя. Тем самым он ни разу не подал сопернику знака, когда тому стоит сдаться.

– Что-то я не въезжаю, почему ты не удваиваешь? – проговорил Столарски в ходе восьмой партии, когда его фишка оказалась на баре. Сам он уже удвоил, как и в двух предыдущих случаях. А Бруно решил пока что принимать все его дубли – в этом и заключалась его тактика. Это был его способ уколоть новичка, чтобы выяснить, из какого он теста. По настоянию Бруно они начали игру со ставки в сто долларов за очко, в прямом противоречии с тем, что он говорил Тире Харпаз. И они могли либо повышать ставку, либо оставить ее как есть. Он уже опережал противника на восемьсот.

А сейчас в ответ на реплику Столарски он только пожал плечами.

– Ты хочешь сказать, что у меня есть еще одна попытка? Я не вижу где.

– Попытка есть всегда.

– Ты опять меня дурачишь!

– Сдавайся, если хочешь.

– Ну тебя на фиг, приятель! – Столарски выбросил кости.

И – словно кости вступили в сговор с Бруно с целью показать сопернику, каким прихотливым может оказаться расклад возможностей, – Кит с первой же попытки снял свою фишку с бара, да еще и ударил по одинокой неприкрытой фишке Бруно.

– Ну вот, видишь, – изрек Бруно.

– Уверен, ты заранее знал, что так будет, – Столарски произнес это саркастически, но не смог скрыть удовольствия от столь благоприятного поворота судьбы, но это было желание неудачника насладиться вкусом, который ему не суждено ощутить.

– Нет, но я раньше видел такое.

И тут раздался переливчатый звонок в дверь. Это был коридорный, в сопровождении которого пришел доставщик с горячей едой в пакете. Шпион Эдгара Фалька? Возможно, хотя Столарски сказал, что ужин заказал он. Расплатившись с доставщиком, он бросил, не распечатав, пакет на барную стойку. Они вновь остались вдвоем.

– Что там? – спросил Бруно.

– Бургеры из «Омакасе». Я слышал, они там офигенные, надеюсь, меня не обманули.

– Едва ли.

– Вот и славно! Надо заправиться перед дальней дорогой. Но я тебя не спущу с крючка, Флэшмен. Бросай кости!

Бруно ухитрился продуть, но не раньше, чем согласился с удвоением ставки, после чего Столарски непонятно зачем объявил «бобра». В результате они почти сравнялись по очкам: после часа игры Бруно опережал противника всего на четыреста. Джентльменская игра, то есть скукотища. Маниакальная зацикленность Столарски на перемещении фишек отвлекла его от хаотичного метания между разными игровыми приемами. Попутно улетучился и поток причудливых воспоминаний, обуревавших Бруно весь вечер. Он стал думать, удастся ли ему найти повод открыть дверь в спальню и заглянуть туда. Осмотр личных вещей Тиры мог бы дать ему дополнительный ключ – но к чему? Что бы он хотел о ней узнать? Но по крайней мере, уж коли он ощутил это неодолимое желание, оно могло бы отвлечь его от скучной игры.

Столарски вынул из пакета два бургера и выложил их на стол перед собой. Бруно тоже залез в пакет и взял один, почти не нарушив кладку бургерной пирамиды. И успел съесть половину, когда Столарски уже разделался со своими двумя. Он рыгнул, вздохнул, облизал губы и, откинувшись на спинку стула, потянулся, чтобы размять затекшую спину. Перед ним на столе медленно росла куча оберток от гамбургеров и смятых салфеток.

– Хорошо, ты готов?

Бруно кивнул в знак согласия.

– Тебе со мной играть не очень интересно, да? – Столарски глотнул «Макаллана» так, словно это был ополаскиватель для полости рта, поморщился и провел кончиком языка по зубам.

– Не невероятно.

– О, как деликатно ты выражаешься. И что же может нарушить твое равновесие, а, мистер Невероятный? Что может представляться невероятно интересным для такого аса, как ты? Предупреждаю: я намерен вставить тебе фитиль в задний проход.

– Пятьсот за очко – такая ставка помогла бы мне избавиться от сонливости.

– Тебе нужен боевой настрой. И если тебя беспокоит сонливость, то есть разные способы решить эту проблему.

Столарски выбросил кость, чтобы начать новую партию.

– Выпить пять кружек кофе?

– К черту кофе. У меня есть кое-что получше. Все равно перед полетом мне следует принять.

Они вдохнули по дорожке кокаина с мраморного журнального столика, предварительно сняв с него лампу и телефон. Стоящая на ковре лампа с плотным абажуром отбрасывала вокруг слабые тени, в которых четче был виден царящий в комнате беспорядок – к скомканным оберткам от бургеров теперь прибавилась смятая фольга и кучки белого порошка, сброшенный махровый халат свисал со спинки кушетки, а рассыпанные кубики льда таяли на барной стойке. У Столарски, несмотря на щадяще работающий кондиционер, похоже, в организме случился термостатический сбой. Нависнув над доской с фишками, он то и дело вытирал рукавами пот с висков и со лба. Напрасно он набросился на третий бургер, хищно вгрызшись в его пухлый центр, а поджаристую корочку отбросил, словно это был хрустящий край куска пиццы. При ставке пятьсот за очко в битву наконец вступил главный боец. Столарски выиграл две партии, прежде чем Бруно снова его разгромил, и обильно потеющий соперник играл на пределе своих способностей, которые прямо на глазах разрастались до немыслимых масштабов. Бруно несколько раз выиграл у Столарски на удвоении, но лишь потому, что тот ошибся в подсчете очков и по-глупому сам схватился за удваивающий кубик, за что был наказан проигрышем четырех тысяч долларов.

– Хорошо, хорошо, хорошо, – на разные лады пропел Столарски и начал выставлять фишки на стартовую позицию.

– Торопиться некуда.

– О, есть куда! Ты считаешь бабки, которые я тебе уже проиграл?

– Я не собьюсь.

– Ай, молодец, Флэш! Не сомневаюсь, ты аккуратно ведешь счет, даже когда проигрываешь.

– Наверное, да. Я не знаю.

– Выброси кость, неудачник!

Бруно подошел к журнальному столику и нюхнул еще дорожку. Под действием кокаина комната расширилась – как и череп Бруно. Бездна разверзлась между ним и доской, а также между его мозгом и глазами. Бруно жутко захотелось забросить этого чудотворного белого порошка в открывшиеся ему пространства. Столарски вывалил на столик, как тогда показалось Бруно, неимоверное количество кокса. Но теперь он уже сомневался, достаточно ли этого будет.

– Какого… хрена… ты… побил…там… мою фишку?

То ли Столарски заговорил очень медленно, то ли реакции Бруно ускорились. Противник задал вовсе не наивный вопрос: Бруно ударил одинокую заднюю фишку на первом пункте, притом что его фишка на пятом пункте была прикрыта. Только если ему удастся выбросить кости так, чтобы выпали две шестерки, Бруно сможет выбить Столарски – в любом другом случае тот либо побьет фишку Бруно, либо продвинется вперед, усилив свою позицию.

– Я же тебе не тренер. Я соперник…

– От… вали!

– …и я все собирался спросить: никто из твоих онлайн-консультантов не упоминал про «игру в темпе»?

– Так, а теперь я хочу у тебя спросить: почему вся терминология триктрака напоминает «Камасутру»? «Оголенная, зажатая в позиции бобра» – что за хрень?

– То, что ты сейчас произнес, полная бессмыслица!

– Да, но ты же меня понял: эти словечки звучат как секс-шифр!

– Тому есть очевидное объяснение. Половой акт был однажды изобретен парой скучающих игроков в триктрак. Они просто воспользовались известным им языком.

– У тебя извращенное чувство юмора, Флэшмен. Черт побери, я что, проиграю этот турнир?

Бруно пожал плечами.

– Кидай кости, и поглядим.

Его немного удивило, какую странную метаморфозу претерпело его самоощущение в присутствии Столарски: он словно увеличился в масштабе. Бруно приписал это действию наркотика, правда, точно такое же чувство у него возникло накануне вечером: словно нечто новое, чужеродное появилось в поле его зрения – пятно или что-то еще, искажающее картинку перед глазами, преграда, которую ему пришлось или обходить, или игнорировать. Но пока Бруно выигрывал партию за партией, он оставался самим собой. Его не волновало, на что Столарски силился его раскрутить своей дурацкой болтовней. Бруно снес свою первую фишку, и Столарски раздраженно всплеснул руками.

– Тебе надо было предложить мне удвоить ставку, чтобы я сдался.

– Я предпочел этого не делать.

– А я все равно сдаюсь.

– Почему бы не продолжить игру?

– Потому что я проиграл на хрен!

В номер вошли две женщины. Тира Харпаз и Синтия Джэлтер – так она представилась, – семейный психолог из Канзас-Сити, которая не училась вместе с Тирой, но ее школа играла в хоккей на траве против школы Тиры, и обе были уверены, что в то время наверняка участвовали в одном из многих ожесточенных сражений в толпе благовоспитанных девчонок из состоятельных семей, которые молотили локтями и доводили друг друга до бинтов и гипса и многонедельных сеансов лечебной физкультуры; и разве не забавно, что они четверо, две пары бывших соучеников, оказались в шикарном отеле в Сингапуре, а в это самое время муж Синтии, Ричард, адвокат по делам о наследстве и холодный, как рыба, человек – Синтия Джэлтер отлично владела жаргоном семейных психологов, – кемарил внизу. Тира и Синтия нюхнули кокаина – причем Бруно пришел в замешательство, видя, как в их ноздрях исчезает добро, – и вся эта информация была вывалена в один присест.

– Неужели вы выдоили из Кита сумму, равную вашей полугодовой зарплате? Или стали владельцем одного из его магазинов? – Тира, похоже, пыталась пустить стрелы своих шуток в обоих мужчин, но ее настроение явно улучшилось с тех пор, как Бруно виделся с ней в последний раз.

– Я не получаю зарплаты.

– А, вы просто разделите выигрыш со своим инспектором по условно-досрочному или чем он там занимается?

– Конечно!

– И все же, во что это выльется? Киту придется продать свой «ягуар»? – Обе фыркнули и захохотали, упав от хохота на кушетку. Может быть, это только в присутствии Синтии обычно молчаливая Тира превратилась в говорливую провинциалку, или же она просто была пьяна – вообще-то была, – или опьянела от встречи с родственной душой. Бруно не знал Тиру достаточно хорошо и мог бы сказать себе: да перестань ты думать о том, как выстроить с ней отношения.

Столарски со стоическим молчанием дожидался вердикта Бруно. Может быть, его угнетала мысль о последнем проигрыше? И речь тут шла не о деньгах. Он наклонился над стеклянным столиком, насыпал пару дорожек кокаина и нюхнул по-быстрому, пока женщины его не опередили, и стал расставлять фишки для новой партии.