Читать книгу "О героическом энтузиазме"

[46]

 
Когда герои, боги и народы
Крепят меня надеждою моей,
И страх, и боль, и грозные невзгоды,
И смерть, и плоть, и натиски страстей —
 
 
Ничто, коль ввысь мной выстраданы ходы
И ясны мне тропы моих путей, —
Сотрет сомнений и печалей годы
Услада радостных и светлых дней.
 
 
Но мыслями, желаньями своими
Когда б на деле увлекался я —
Хоть пылкими, но зыбкими, пустыми, —
 
 
Приятных бредней, слов и слав струя
Без дум, без дел была б с полуживыми,
Родясь, прожив, почив – в стенах жилья.
 
 
Надежда где моя?
Блеснула бы, зажгла и охватила, —
Тогда б со мною – счастье, слава, сила!
 

Из рассмотренного и сказанного нами в предыдущих речах можно понять чувство, которое наиболее ясно показывает, что значение низких дел уменьшается и отпадает там, где более высокие силы отважно направлены на более яркие и героические объекты. И сила созерцания такова (по замечанию Ямвлиха), что иной раз случается, что не только душа освобождается от более низких действований, но даже в самом деле покидает тело. Это я понимаю только в тех формах, которые объяснены в книге «О тридцати печатях». Там установлен ряд способов сдержанности; из них одни недостойно, а другие героически действуют так, что уже не воспринимаешь боязни смерти, не переживаешь боли тела, не испытываешь нужды в чувственных удовольствиях; и от этого надежда, радость и чары высшего духа обретают такую устремленность, что погашают все страдания, которые могли бы произойти от какого-либо сомнения, горя и печали.

Ч е з а р и н о. Но что такое есть то, ради чего требуется, чтобы поэт стремился к мыслям, называемым им самим столь сомнительными, пустыми, осуществлял бы свои желания, называемые им же такими пылкими, и слушал бы свои доводы, называемые им такими зыбкими?

М а р и к о н д о. Он имеет в виду объект, рассматриваемый им в то время, когда этот объект находится перед ним; ведь видеть божество – значит быть видимым им, как видеть солнце означает вместе с тем и то, что ты ему виден. Подобным же образом быть услышанным божеством – значит, вместе с тем, слушать его и пользоваться его покровительством, то есть стоять перед ним. Следовательно, из одной и той же неподвижной мысли происходят мысли неопределенные и определенные, желания пылкие и удовлетворяемые, доводы выслушиваемые и отвергаемые, соответственно тому, как человек будет – достойно или же недостойно – стоять перед ним: с разумностью ли и с уважением ли в действиях. Ведь одного и того же кормчего считают причиной либо потопления, либо же благополучия корабля, поскольку он на нем находился или же отсутствовал, за исключением того случая, когда кормчий собственными своими недостатками или же достоинствами губит или спасает корабль; но божественная сила, которая есть все во всем или предоставляет, или устраняет себя только путем обращения к ней другой силы, или же путем отклонения ее последнею.

М а р и к о н д о. Мне кажется, что у этого рисунка есть связь и продолжение в следующем, где изображены две звезды в виде двух лучезарных глаз, и тут же стоит девиз: Смерть и жизнь.

Ч е з а р и н о. А ну-ка прочтите стихи!

М а р и к о н д о. Сейчас прочту:

[47]

 
Вглядись: Амур в черты мои вписал
Всю повесть бедственных моих терзаний;
Но нет его гордыне обузданий, —
Богиня, я страдаю, как страдал.
 
 
За красотою век, достойных хвал,
Ты скрыл лучи, которых нет желанней,
Задернул небо мраком плотных тканей,
Одни лишь тени шлешь за валом вал.
 
 
Моей любви безмерная тревога,
Быть может, красоте твоей равна.
Божественная, сжалься, ради бога.
 
 
Не дли тех мук, что я испил до дна!
Пускай твой блеск не жжет меня так
строго,
Мне кара слишком горькая дана;
 
 
И если жизнь моя нужна,
Мне милостивый взор раскрой широко;
А если смерть – пронзи мне оком око!
 

Здесь лицом, отражающим историю его страданий, является душа, поскольку она готова к восприятию высших даров, в отношении которых она обладает возможностью и готовностью, но лишена полноты совершенства и действия и ждет божественной росы. Поэтому хорошо было сказано: Душа моя стремится к тебе, как земля, жаждущая влаги. И в другом месте: Открываю уста мои и вздыхаю, ибо заповедей твоих жажду. Затем: о гордыне, которая не обуздана, сказано метафорически, по аналогии (как иногда говорят о боге: ревность его, гнев, сон); ею обозначается трудность, которую она создает для желающих увидеть хотя бы ее плечи, то есть дать познать себя посредством последующих дел и результатов. Так она закрывает светочи веками, не проясняет мутного неба человеческой мысли, не убирает прочь тени с загадок и подобий.

Кроме того, душа Энтузиаста (поскольку она не верит, что всего того, чего нет, не может быть) просит божественный свет, чтобы – ради его красоты, которая не должна быть от всех скрытой (во всяком случае, соответственно способности того, кто на нее смотрит) и ради ее [души] любви, которая, быть может, равна его красоте (равной она считает красоту, поскольку может се сделать для себя познаваемой), – чтобы он, божественный свет, поддался состраданию, то есть чтобы сделался постижимым, как те, которые из сопротивляющихся и уклоняющихся делаются ласковыми и благосклонными, и чтобы помянутый свет, не продлевая зла, происходящего из-за его отсутствия, и не позволяя, чтобы его блеск, который делает его столь взыскуемым, казался больше, чем ее любовь, к которой он приобщается, и чтобы он признавал, что все ее совершенства не только равны таковым его, но что они даже тождественны.

Наконец душа снова просит его, чтобы он чрезмерно не печалил ее лишениями, потому что он может убить ее светом своих взглядов и ими же дать ей жизнь, а вместе с тем не осуждал бы ее на смерть тем, что эти желанные светочи скрыты веками.

Ч е з а р и н о. Не хочет ли он сказать, что эта смерть влюбленных, происходящая от величайшей радости, называемой каббалистами смертью от лобзания, вместе с тем является вечной жизнью, которую человек может получить в обладание на это время, а в результате – навеки?

М а р и к о н д о. Именно так.

Ч е з а р и н о. Пришло время рассмотреть следующий рисунок, сходный с ближайшими из предложенных выше и связанный с ними известной последовательностью. Здесь виден орел, устремляющийся, раскинув крылья, в небеса; однако я не знаю, как и насколько его задерживает вес камня, привязанного к его ноге. Следует девиз: Ему препятствует неуверенность. А это несомненно означает массу, число, чернь сил души, для обозначения которой взята строка:

 
Делится так, в колебанье, народ
на различные мненья.
 

Вся эта чернь в общем разделена на две партии, хотя наличествуют еще и другие, подчиненные тем двум, из которых одни приглашают к вершине ума и блеску справедливости, другие соблазняются, влекутся и тяготеют некоторым образом книзу, к свинству чувственности и к удовлетворению природных желаний. Поэтому стихи и говорят:

[48]

 
Стремлюсь к добру– встречаю
преткновенье;
Уходит солнце, чуть лишь сближусь с ним;
Когда ж я с ним, то не с собой самим;
Порву ль с собой – вкушаю с ним
сближенье;
 
 
За миг покоя – долгое мученье;
Чуть встречу радость – уж тоской
томим;
Взгляну ль на небо – становлюсь
слепым;
Ищу ль богатство – чую оскуденье.
 
 
Мне горько счастье, боль сладка – и вот,
Идя ко дну, ум в небеса взлетает,
Необходимость держит, цель ведет,
 
 
Судьба гнетет, стремленье ввысь бросает,
Желанье шпорит, страх уздой берет,
Тревога мчит, опасность замедляет.
 
 
Цель, случай ли – кто знает? —
Даст мир и принесет конец борьбе,
Раз гонят здесь, а там зовут к себе?
 

Подъем происходит в душе от способности и толчка крыльев, то есть от интеллекта и интеллектуальной воли, посредством которых она, естественно, настраивается и стремится к богу как высочайшему благу и первой истине, абсолютной доброте и красоте, так же, как каждое дело, естественно, имеет порыв, с одной стороны, назад, к своему началу, с другой – вперед, к своей цели и совершенству, о чем хорошо сказал Эмпедокл. Из этого изречения, кажется мне, можно сделать вывод, выраженный Ноланцем в следующем восьмистишии:

 
Пусть солнце вспять вернется, сделав круг,
И вновь к истоку все лучи сойдутся,
Вернется в землю данное землею,
И мчатся к морю реки, что из моря,
 
 
И волны душу обретут и волю
Дышать, как почитаемые боги.
Так мысли, что ко мне пришли от бога,
Пусть вновь вернутся к божеству и к тайне.
 

Умственная сила никогда не успокоится, никогда не остановится на познанной истине, но все время будет идти вперед и дальше, к непознанной истине. Так, воля, которая устремляется к познанию, никогда, как видим, не удовлетворяется оконченным делом. Отсюда следует, что сущность души связуется только с одним пределом: с источником своей субстанции и целостности. Затем при помощи сил природы, которые ее отдают на милость и в управление материи, она идет к тому, чтобы связаться с нею и получить толчок к использованию и передаче кое-чего от своего совершенства низшим вещам, в силу того подобия, которое у нее есть с божеством; оно же, но благости своей, сообщает себя, либо бесконечно производя, то есть сообщая бытие бесконечной вселенной и бесчисленным мирам в ней, либо сообщая себя конечному и производя только эту вот вселенную, доступную нашим глазам и обыденному разуму.

[М а р и к о н д о.] Раз в единой сущности души наличествуют два рода сил, согласно которым она направлена и на благо свое и на благо других, то отсюда следует, что она изображается с парой крыльев, посредством которых она обладает как силой и направлением к объекту первых, не материальных сил, так и тяжестью, посредством которой она способна и действенна в направлении вторых объектов – материальных возможностей. Из этого вытекает, что в целом страсть Энтузиаста двойственна, разделена, мучительна и более склонна идти книзу, чем устремляться ввысь: ведь душа находится в среде низкой и враждебной и именно здесь получает далекую от своего более естественного местопребывания область, в которой силы ее уменьшены.

Ч е з а р и н о. Ты думаешь, что эту трудность можно преодолеть?

М а р и к о н д о. Очень легко; однако начать в высшей степени трудно; и лишь поскольку уменье созерцать становится все более и более плодотворным, это становится все легче и легче. Так же происходит и с высоколетающим: чем больше отрывается он от земли, тем больше имеет под собою воздуха, поддерживающего его, и, следовательно, менее обременен тяжестью. Таким образом, можно летать настолько высоко, чтобы без утомления рассекать воздух и не возвращаться вниз, хотя и кажется, что легче рассекать воздух невысоко от земли, чем высоко, ближе к другим звездам.

Ч е з а р и н о. Так что, совершенствуясь в этом роде, приобретаешь все большую и большую легкость подъема вверх?

М а р и к о н д о. Именно. Поэтому Тансилло хорошо сказал:

 
Тем выше понесло меня волной,
Чем шире веял ветер надо мной,
И, дол презрев, я ввысь полет направил.
 

Всякие части тел и так называемые элементы чем ближе они к своему естественному месту, тем с большим порывом и силой устремляются туда, пока в конце (вольно или невольно) не достигают его. Итак, поскольку мы видим в частях тел собственно тела, то и должны умозаключить от вещей умственных к их собственным объектам, как к их собственным местам, отечествам и целям. Из этого легко можете понять смысл целого, обозначенного фигурой, изречением и стихами.

Ч е з а р и н о. Отсюда выходит, что чем больше я соглашался бы с вами, тем больше мне казалось бы это излишним.

Ч е з а р и н о. А теперь перед нами изображенные на щите две стрелы молний с надписью вокруг: Побеждает мгновенно.

М а р и к о н д о. Война продолжается в душе Энтузиаста, которая из-за большой близости к материи долго была слишком грубой и сопротивлявшейся проникновению в нее лучей божественного ума и вида божественной благости; приведенная надпись означает, что покрытое алмазом сердце, то есть глубокое и неподдававшееся жару и проникновению чувство, отбрасывало удары, наносимые со всех сторон любовью. Этим хотят сказать, что сердце не чувствовало себя раненным язвами вечной жизни, о которых говорит «Песнь Песней» словами: Ранила ты сердце мое, избранница моя, ранила сердце мое. Раны эти не от железа и не от иной материи по их действию и силе нервов; это – стрелы или Дианы, или же Феба, то есть либо богини пустынного созерцания истины (именно такова Диана, которая представляет собой понимание второго разряда, приносящее блеск, получаемый от первого, чтобы сообщить его иным, лишенным более открытого видения), либо же стрелы от более начального божества, Аполлона, который не заимствованным, а собственным своим сиянием шлет во все стороны свои стрелы, то есть свои неисчислимые лучи, в таком количестве, сколько имеется всех видов вещей. А эти последние суть показатели божественной доброты, познания, красоты и мудрости согласно различным порядкам: понимания, долженствующим быть у любящих энтузиастов. Поэтому алмазный субъект не отражает от своей поверхности заимствованный свет, но, смягченный и побежденный жаром и светом, готов стать всем в светлой субстанции, всем светом, со всем тем, что проникло между действием и началом. Это происходит не сразу, не с началом зарождения, когда молодая душа бодро выходит, чтобы опьяняться Летой и пропитаться волнами забвения и смешения, когда поэтому дух еще пребывает в плену у тела и годен лишь для отправления растительных свойств; только мало-помалу, дозревая, он начинает действовать способностью чувствования, пока, наконец, через рациональную и дискурсивную способности не придет к более чистой интеллектуальности, что дает ему возможность проникнуть в мысль и более не чувствовать себя затуманенным испарениями того сока, который вследствие упражнения в созерцании не разложился в желудке, но уже должным образом переваривает пищу.

В этом расположении Энтузиаст пробыл шесть пятилетий, в течение которых не достиг такой чистоты сознания, чтобы сделать себя подходящим местопребыванием для редких качеств, которые, предлагая себя равно всем, стучали все время в двери сознания. Наконец Амур, который с разных сторон и неоднократно нападал на него почти напрасно (как солнце напрасно пытается освещать и согревать тех, кто находится в недрах земли и в темных глубинах), чтобы обосноваться в упоминаемых ниже святых лучах, то есть являя себя в двух умопостигаемых видах божественной красоты, которая лучом истины связала бы ум Энтузиаста, а лучом блага согрела бы его страсть, – Амур преодолевает материальные и чувственные силы, которые раньше должны были как будто господствовать, оставаясь (несмотря на совершенство его души) нетронутыми. Ведь эти светочи, делавшие данный интеллект просветителем и солнцем ума, могли бы легко войти внутрь при помощи своих лучей: свет истины – через дверь силы интеллектуальной, свет доброты – через дверь силы стремления сердца, то есть они могли бы войти в субстанцию общего чувства. Это была та стрела с двойным зубцом, которая как бы была пущена рукой разгневанного воина, то есть летела скорее, действительнее, горячее, чем раньше, когда в ней видно было больше слабости и нерадивости. И вот, когда Энтузиаст впервые был так воспламенен и просвящен сознанием, настало то победное мгновение, о котором сказано: Побеждает мгновенно. Отсюда вам станет понятным смысл предлагаемого изображения, изречения и стихов:

[49]

 
Напор Амура крепко отражая,
Хоть вел он натиск всюду, много раз.
Держал я сердце твердым, как алмаз,
Своей сноровкой вражью побеждая.
 
 
Увы! Решила воля неземная
Впустить врага в святых лучах в свой час:
Сквозь свет моих незащищенных глаз
Он в сердце мне легко проник, сияя.
 
 
Из гневных рук врага тогда стрела
Своим двойным зубцом в меня попала,
Хоть сбить меня шесть люстров не могла;
 
 
Наметив цель, она впилась, как жало,
В тайник души и плотно залегла,
Пробив трофей свой там, где надлежало.
 
 
С тех пор не затихало
Жужжанье стрел, что полный шлет
колчан:
Мой нежный враг всё множит боли ран.
 

Единым мгновением было начало и завершение победы; единственными видами близнецов были те, которые только одни из всех нашли легкий вход, так как они заключали в себе действительность и силу всех прочих, потому что эта форма любви лучше и превосходнее могла представить себя, чем форма красоты, блага и истины, являясь источником всякой иной истины, блага, красоты. Нацелившись на то место, Амур взял во владение чувство, заметил его, запечатлел его особенность в себе и впился, как жало, утвердился там, устроился, узаконил себя настолько, что уже не может утерять это; вот почему невозможно, чтобы кто-либо мог отвернуться и полюбить нечто иное, поскольку он понял концепцию божественной красоты; равно невозможно, чтобы он мог продолжать не любить ее, как невозможно, чтобы он желал чего-либо иного, а не блага и не вида блага. Поэтому-то он должен совершенно согласиться со стремлением к высшему благу. Так ограничены страдания, которые должны быть преходящими, соответствуя весу материи внизу, потому-то никогда не прекращают ранить, будя страсть и понукая мысль, эти сладкие гневы, в которых проявляют себя атаки врага, так долго пребывавшего вовне чужим и посторонним. Теперь он единственный и полный владелец, располагающий душой Энтузиаста, так как она не хочет и не желает хотеть ничего иного и ей не любо и не желанно, чтобы нравилось что-либо инее; вот отчего часто говорится:

 
Сладкие гневы, сладкая битва, сладкие
стрелы,
Сладкие раны мои, сладкие горести.
 

Ч е з а р и н о. Думается, что здесь уже не осталось ничего больше, что надо было бы рассматривать. Взгляни теперь на этот колчан и лук Амура со стрелами вокруг и на бант с надписью: Вдруг, тайно.

М а р и к о н д о. Я хорошо помню, что видел на этот сюжет стихи. Прочтем их сначала:

[50]

 
Орел, стремясь за пищей вожделенной,
Расправив крылья, к небесам летит,
А у зверей уже настороженный вид,
Как только взмоет в третий раз
надменный.
 
 
И если лев, внушая страх священный,
Из недр пещеры грозно зарычит, —
Беду предвидя, каждый зверь бежит
В свою нору, голодный, но смиренный.
 
 
Когда перед китом средь волн плывет
Безмолвная добыча, рыбья стая,
Он ввысь вздымает буйный водомет.
 
 
Орел, иль кит, иль лев, подстерегая,
Врасплох свою добычу не возьмет,
И лишь Любовь всех ловит, настигая.
 
 
Так я, ее приход
Хочу поторопить хоть на мгновенье:
Любви злочастной длительно томленье!
 

Есть три области жизни, состоящие из многих элементов: земля, вода, воздух. В них водятся три вида животных: звери, рыбы и птицы. В среде этих трех видов существуют властители, поставленные для этого и определенные природой: в воздухе – орлы, на земле – львы, в воде – киты, и каждый из этих видов, с одной стороны, обнаруживает большую силу и власть, чем другие, а с другой – открыто выражает черту величия души или подобие этого величия. Так, замечено, что лев, прежде чем выйти на охоту, испускает грозное рычание, которое заставляет насторожиться весь лес, как говорит поэтическое выражение об эриннийской охотнице:

 
Злобная с вышки, меж тем для зла видя
время, богиня
Всходит на кровлю крутую конюшни,
из самой верхушки
Сбора пастушеский знак подает
и согнутым рогом
Та́ртарский глас испускает, от коего
целая тотчас
Роща вострепетала и взвыли глубокие
пущи.
 

Об орле же известно, что, желая предупредить о своей охоте, он сначала поднимается из гнезда перпендикулярно вверх и обычно только в третий раз бросается сверху вниз с большим порывом и быстротой, чем если бы летел горизонтально; при этом, прежде чем наступит то мгновение, когда он отыщет преимущество в быстроте полета, он пользуется еще и выгодами осмотра издали той добычи, на которую уже было потерял надежду или же решился напасть после трех прицелов.

Ч е з а р и н о. Можно ли выставить предположение, почему, если даже его глазам видна добыча сразу, он не бросается на нее сверху тотчас же?

М а р и к о н д о. Не обязательно! Но возможно, что он пристально присматривается, не представится ли ему лучшая или более подходящая добыча. Кроме того, не думаю, что так происходит всегда; это бывает лишь обычно. Однако вернемся к нашей теме. Что касается кита, вопрос ясен: будучи огромным животным, он не может плыть, не выдавая своего присутствия, ибо он оставляет за собой волны; кроме того, существует множество видов рыб, которые своими движениями и дыханием поднимают бурные взлеты водяных брызг. Итак, все три вида главных животных дают возможность более низким животным заблаговременно бежать. Значит, главные животные не ведут себя, как хитрецы и предатели. Амур же, еще более сильный и крупный, обладающий высшим господством на небе, на земле и на море и который, подобно вышеназванным животным, должен был бы показать тем больше великодушия, чем больше у него есть силы, тем не менее нападает и ранит нежданно и внезапно.

 
Страсть проникает внутрь, в глубину
суставов,
Все опустошит тайный пламень жилы,
Рану мальчик вширь не наносит вовсе,
Но она мозги пожирает тайно,
Пламенем сердца дев, им не знакомым,
Пожирает вдруг…
 

Как видите, трагический поэт называет Амура огнем тайным, неведомым пламенем; Соломон зовет его крадущимися волнами; Самуил говорит о нем: веяние тихого ветра. Все трое указывают, с какой сладостью, мягкостью и лукавством на море, на земле и на небе он выходит, чтобы тиранствовать во вселенной.

Ч е з а р и н о. Нет сильнее владычества, нет худшей тирании, нет лучшего господства, нет

более необходимой власти, нет вещи слаще и нежней, не найти более жестокой и горькой пищи, не увидеть более жестокого божества, нет более приятного бога, нет более предательского и лицемерного деятеля, нет более царственного и верного творца, чем Амур, и, чтобы договорить до конца, мне кажется, что он есть все и делает все, что о нем можно сказать все и все можно считать ему свойственным.

М а р и к о н д о. Вы говорите очень хорошо! В самом деле, Амур как существо, действующее преимущественно при помощи зрения, которое является наиболее духовным из всех чувств, потому что оно вдруг поднимается до охвата пределов мира и, не теряя времени, переносит на все горизонты видимости, приходит и внедряется быстро, скрытно, внезапно и вдруг. Надо принять также во внимание высказывания древних, что Амур предшествует всем прочим богам; поэтому нет необходимости выдумывать, что Сатурн указывает ему путь, лишь следуя за ним. Затем не к чему искать, появляется ли Амур и дает ли себя увидеть вовне, если его жилищем является сама душа, его ложем – само сердце, а сам он находится в составе нашей субстанции, в самом толчке наших сил. Наконец все, естественно, жаждет прекрасного и хорошего, и поэтому нет нужды рассуждать и спорить, почему страсть познает себя и утверждает и вдруг, в один миг, желание соединяется с желанным, как зрение со зримым.

Ч е з а р и н о. Теперь взглянем, что должна выражать эта горящая стрела, вокруг которой имеется изречение: В каком месте нанесет новую рану? Объясните, какого места ищет стрела, чтобы ранить?

М а р и к о н д о. Нужно лишь прочитать стихотворение, в котором сказано следующее:

[51]

 
Апулия иль Ливия средь лета
Ветрам такие всходы отдает,
Такой лучистый зной на землю льет
Вокруг себя великая планета,
 
 
В каком средь мук душа живая эта
В веселье боль, а в боли радость пьет.
Ей две звезды льют жгучий свет с высот,
Но ум и чувства давит гнет запрета.
 
 
Не дли же пыток, ворог нежный мой!
Зачем, Амур, удваиваешь рвенье?
Ведь сердце стало раною сплошной.
 
 
Уж места нет, куда б ты мог раненье
Мне нанести, – пронзи ж меня стрелой,
Иль ей придай иное направление!
 
 
Оставь со мной боренье, —
Неправ и тщетен пыл затей твоих:
Убить того, кого уж нет в живых.
 

Весь смысл здесь метафоричен, как и в других местах, и понять его можно через осознание. Множество стрел, ранивших и ранящих сердце, означает здесь бесчисленность индивидуумов и видов вещей, в которых отражается блеск божественной красоты, откуда, в соответствии со ступенями ее, Энтузиаста согревает страсть к цели и восприятию блага. То и другое из них, при помощи лучей силы и действия, возможности и результата, мучают и утешают, дают ощущение сладости и заставляют почувствовать горечь. Но там, где вся страсть обращена к богу, то есть к идее идей, и от света умопостигаемых вещей возвышается мыслью к сверхъестественному единству, там она есть вся любовь, все единство, там она не чувствует в себе притяжения к разным предметам, которые ее отвлекали бы, но у нее одна лишь рана, в которой соединена вся страсть и которая становится своею собственной страстью. Тогда нет любви или желания частной вещи, которая могла бы возбуждать влечение или по крайней мере ставить себя перед волей, потому что нет ничего более правильного, чем право, более прекрасного, чем красота, нет ничего лучшего, чем благо, нет ничего более крупного, чем величие, ни более светлого, чем тот свет, который своим присутствием затемняет и заглушает все прочие светы.

Ч е з а р и н о. Нет ничего, что можно было бы прибавить к совершенному, если оно совершенно; поэтому воля неспособна к другому влечению, когда перед ней стоит то, что совершенно, превыше всего и больше всего. Теперь можно понять тот вывод, где Амуру говорят: не трать здесь даром своих попыток, потому что если и не напрасны (говорится ради некоторого подобия и метафоры), то несправедливы попытки убивать того, кто мертв, то есть того, у кого нет больше ни жизни, ни ощущения других предметов, то есть нет и тех, которыми его можно было бы ранить или подвергнуть другим видам мучений. И эта жалоба падает на долю того, кто, чувствуя влечение к высшему единству, хотел бы избавиться от всего и отвлечь себя от толпы.

М а р и к о н д о. Вы толкуете очень хорошо.

Ч е з а р и н о. А вот тут рядом изображен мальчик в лодке, которого вот-вот поглотят бурные волны; утомленный и подавленный, он уронил весла. Вокруг – изречение: Нельзя доверять поверхности. Это несомненно означает, что ясная гладь воды возбудила в нем желание погрести веслами по неизвестному морю, которое внезапно изменило вид; крайний, смертельный страх, невозможность справиться с порывом ветра заставили мальчика потерять голову и надежду и опустить руки. Однако взглянем на остальное.

[52]

 
Ты, милый мальчик, отвязав причале,
На малой лодочке, с худым веслом,
Пустился в море, опытен так мало,
И вдруг узнал о бедствии своем;
 
 
Глядишь: волна предательская встала,
Челн то взлетит, то рухнет под
толчком, —
Твоя душа в борьбе изнемогала,
Когда каприз волны играл челном.
 
 
И вот ты сдал весло враждебной силе, —
Почти без мыслей смерти ожидая,
Закрыл глаза, чтоб не видать ее;
 
 
Те, кто бы мог помочь, не поспешили…
Мгновенье – и стихия сломит злая
Сопротивленье детское твое.
 
 
Как и тебе, мне бытие
Невмоготу: в Амуре мне не в новость
Великого предательства суровость.
 

Каким образом и почему Амур – предатель и обманщик, – мы раньше еще мало видели. Но так как идет следующее стихотворение, без рисунка и изречения, то я полагаю, что оно связано последовательностью с предыдущим поэтому продолжим наше чтение:

[53]

 
На время кинув гавань и желая
От важных дел немного отойти,
Смотря вокруг, беспечно отдыхая,
Я вдруг злой рок приметил на пути.
 
 
На мирном берегу чужого края, —
Мне, бесполезный светоч, не свети!
Опоры не дает рука благая,
А самому беды не отвести.
 
 
Спасенья нет! И вот, изнемогая,
Сдаюсь судьбе, не чувствуя влеченья
Вступить с свирепой смертью
в тщетный бой.
 
 
Да и зачем нужна мне жизнь другая?
Зачем бежать последнего мученья,
Назначенного злобною судьбой?
 
 
Так боль мою собой
Являет тот, кто слепо дружбе ложной
Вверяет жизнь, юнец неосторожный.
 

[М а р и к о н д о.] Я не убежден, что смогу понять и определить все, отмеченное Энтузиастом. Все же очень выразительно, с одной стороны, странное состояние духа, лишенного понимания трудности дела, величия напряжения, обширности работ, а с другой – невежество, недостаток уменья, слабость нервов и опасность смерти. Дух не имеет совета, нужного в этом деле, не знает, откуда и куда должен обращаться, не видит места для побега или убежища, поскольку видит, что со всех сторон ему угрожают волны ужасного смертного порыва. «Тому, кто не знает, где его гавань, никакой ветер не поможет». Взгляни на того, кто, многократно и чрезмерно отдаваясь делам случайным, создает себе потрясения, тюрьмы, разрушения, потоп. Взгляни, как судьба играет нами: то, что она милостиво дает нам в руки, она либо сама ломает, выбивая из тех же рук, либо делает, чтобы оно было отнято чужим насилием, либо заставляет нас задохнуться или отравиться, либо беспокоит нас подозрительностью, боязнью и ревностью к большому вреду и гибели обладателя. «Что печалит тебя? потеря ли того, что имеешь, или же возможность лишиться того, что могло бы быть у тебя?» Почему крепость, которая не может выдержать испытания, падает и великодушие, которое не может победить, ничтожно, равно как тщетно усилие без плода? Посмотри на результаты боязни зла, – они хуже самого зла! Страх смерти хуже, чем сама смерть. Ведь от страха страдает всякий, кто боится страдать: ужас в членах, тупость в нервах, трепет в теле, беспокойство духа и представление того, что еще не дошло, – несомненно хуже того, что может случиться затем. Что может быть глупее, чем мучиться из-за отсутствующего будущего, присутствие которого еще и не чувствуется?

Ч е з а р и н о. Эти соображения поверхностны и относятся к истории образа. Но относительно героического Энтузиаста я думаю, что он имеет в виду слабость человеческого ума, который, будучи внимателен к божественным делам, иногда вдруг неосторожно попадает в пучину непостижимого для него превосходства; поэтому сознание и воображение становятся такими смутными и поглощенными, что, не умея ни пройти вперед, ни вернуться назад, ни своротить, они выдыхаются и теряют свое бытие, как капля воды, исчезающая в море, или легкий вздох, который угасает, теряя свою сущность в безмерном воздушном пространстве.

М а р и к о н д о. Пусть так! Однако пойдемте продолжать беседу об этом в комнату, так как уже наступила ночь.

Конец первого диалога