Текст книги "Туз в трудном положении"
![](/books_files/covers/thumbs_240/tuz-v-trudnom-polozhenii-87865.jpg)
Автор книги: Джордж Мартин
Жанр: Зарубежная фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
– К дьяволу, Чарльз, речь не о том. Мне нужно поговорить с тобой о том, как ведет себя сенатор.
Он повернулся к ней плечом в безупречно подогнанном по фигуре темно-синем пиджаке:
– Мне больше нечего вам сказать, миз Моргенштерн. Я бы попросил вас больше не донимать сотрудников сенатора. У прессы есть определенные обязанности, о которых я советовал бы вам не забывать.
Он зашагал прочь.
– Чарльз, постой! Это важно!
Ее слова отскочили от его спины и помчались друг за другом древесными зверьками вверх по информационному центру «Мариотта» (она слышала, как какой-то репортер из маргинального издания назвал его «трахеей Гауди»). Делегаты, ошивавшиеся рядом со служебными помещениями, повернулись и уставились на нее: их лица бледными пустыми лунами висели над яркими лентами и значками кампании, и в центре каждой ярко светился квадратик, похожий на табличку в ботаническом саду, определяя, к какому именно подвиду мелкотравчатых лоббистов или прилипал этот экземпляр принадлежит.
Она с досадой дважды ударила себя кулаками по бокам. «Ты срываешься, Сара!»
Словно по команде проектор у нее в голове вывел изображение Андреа, ее старшей сестры, яркое и прекрасное, словно ледяная скульптура. Смеющийся, дразнящий хрустальный голос, глаза, похожие на тающий снег… Крошечная мышка Сара никогда и не мечтала достичь такого совершенства! Андреа, которая мертва уже тридцать лет.
Андреа, убитая человеком, который собирается стать президентом. Который обладает способностью подчинять других своей воле. Как подчинил ее саму.
Конечно, никаких доказательств у нее нет. Видит бог, она много лет отталкивала от себя сначала подозрения, а потом и жуткую уверенность в том, что зверское убийство сестры было не просто результатом странных побуждений умственно отсталого подростка. Сара достаточно не скоро осознала, что именно в этом была причина, по которой она вообще стала журналисткой и по которой ее тянуло в Джокертаун: в глубине души она знала, что там есть что-то еще. И с годами она приобрела репутацию авторитетного репортера по проблемам джокеров и ощутила в джокерских трущобах некое присутствие – скрытое, манипулирующее другими… порочное.
Она попыталась его отыскать. Даже блестящему журналисту-расследователю, даже одержимому одной мыслью расследователю, оказалось нелегко проследить невидимые веревочки безумного кукловода. Однако она не отступала.
Еще до того, как попасть на «Крапленую колоду», она была убеждена в том, что этим кукловодом был Хартманн. Она была уверена в том, что во время поездки найдет окончательные доказательства, чтобы его посадить.
Она их нашла. Ее прошиб холодный пот: она вспомнила, как ее подозрения начали рассыпаться, а потом и вовсе улизнули от нее, словно кусок бревна из-под пальцев тонущей женщины. Она даже начала считать, что любит его, – и все это время какой-то едва слышный внутренний голос кричал: «Нет! Нет! Что со мной происходит?»
Она вспоминала потные прикосновения и его движения внутри нее – и ей хотелось спринцеваться не останавливаясь.
Он управлял ею, как управлял беднягой Роджером в тот день в Цинциннати, когда погибла ее сестра. Он использовал ее, потому что воспринял ее так, как она сама себя воспринимала: как плохую имитацию ее прекрасной ушедшей сестре. По крайней мере это их объединяло: одержимость потерей.
Да уж, она получила доказательства: она до сих пор ощущала в своей психике те места, к которым крепились ниточки кукловода. И порой в моменты их совокупления она слышала среди ласковых слов имя Андреа, и что-то в глубине ее души леденело даже в тот момент, когда ее тело и разум реагировали страстным желанием.
Однако это не могло быть доказательством для тех, кто не имел возможности читать ее мысли.
Сара поймала себя на том, что куда-то идет, – и поняла, что какая-то журналистская тяга ведет ее к Группе 3 – к приемным, расположенным за круговым колодцем эскалатора. В своей лихорадочной потребности найти какие-то факты, которые могли бы убедить постороннего человека, заставить его заглянуть под маску серьезного политика и напускного сострадания ко всем, кого затронула дикая карта, под ту маску, которая скрывала от всех умелого кукловода, она почти не обращала внимания на собственно съезд. Она почувствовала угрызения совести. «Предполагается, что ты занимаешься проблемами диких карт!»
Она почувствовала вспышку гнева, направленного на саму себя: что может быть важнее для джокеров… да и для всех вообще… чем то, что следующим президентом Соединенных Штатов может стать туз-психопат?
Делегаты и журналисты толпой валили из углового конференц-зала «Сидней», разгоряченные и шумные, словно школьники.
– Что тут происходит? – спросила она, адресовав свой вопрос тому, кто оказался чуть выше нее самой.
– Это экстремисты Барнета, – сообщил он ей. – Они раскопали нечто пикантное на Хартманна.
Он буквально вибрировал от радостной злости. На нем были очки и большой значок Дукакиса.
«Неужели то самое!» – изумилась она, уже начиная досадовать из-за того, что кол в сердце чудовища вогнала не ее рука.
– Они добрались до какого-то участника прошлогоднего мирового турне. Оказывается, у Хартманна все это время был роман с какой-то журналисточкой из «Вашингтон пост».
Череда делегатов и политиков, проходивших через номер Грега, казалась нескончаемой. Грег вынужден был признать, что Эми отлично поработала, крайне оперативно связываясь с людьми.
Однако большинство делегатов были рады встретиться с лидирующим кандидатом, и никто из избираемых чиновников не хотел обидеть человека, который, возможно, станет следующим президентом.
Что до самого Грега, то день казался ему бесконечным, и утомление уже начало давать о себе знать. Ему казалось, что он надежно запер Кукольника. Он даже начал надеяться – слабо надеяться – на то, что, возможно, голос у него в голове будет молчать до конца недели. Однако прутья клетки, удерживавшей Кукольника, снова начали истончаться. Он слышал свою способность, которая то умоляла, то угрожала.
«Выпусти меня! Ты должен меня выпустить!»
Он старался игнорировать этот голос, но стал раздражительным, а его улыбка временами больше походила на оскал. Труднее всего ему приходилось с политиками: раньше с небольшой помощью Кукольника он мог бы добиться их согласия, а теперь они могли безнаказанно говорить «нет». Именно в эти моменты Кукольник выл громче всего.
Сенаторы от Огайо, Гленн и Метценбом, явились в назначенное время. Эллен встретила их у двери: Грег менял рубашку в спальне. Грегу слышно было, как Метценбом по своему обыкновению лебезит. «Оказывается, это правда! Будущие мамы и правда светятся!»
Эллен все еще смеялась, когда Грег вошел в гостиную.
– Джон! Говард! – сказал он, кивая им. – Возьмите себе что-нибудь в баре, если хотите. И спасибо вам, что нашли время прийти, несмотря на позднее приглашение. Я стараюсь встретиться с как можно большим числом влиятельных людей, и вы оба была в начале этого списка.
На самом деле ему хотелось сказать: «Выметайтесь. Я устал, перенервничал, и разум мой распадается на две части. Оставьте меня в покое!»
Метценбом вежливо улыбнулся. Гленн с преувеличенным спокойствием бывшего астронавта просто кивнул. Казалось, лицо у него было даже более бесстрастным, чем обычно. Оба выразительно посмотрели на Эллен. Грегу ничего не нужно было говорить: Эллен была достаточно опытна, чтобы понимать такие намеки.
– Ну, предоставлю вам заниматься вашей политикой, – проговорила она. – У меня тоже встреча с делегатами-женщинами. Ты ведь поддерживаешь вопрос о представительстве, правда?
Она снова улыбнулась и попрощалась. Грег проводил ее до двери, а там импульсивно обнял ее и крепко поцеловал.
– Послушай, Эллен, я хочу сказать, как высоко ценю твою сегодняшнюю поддержку, без тебя я… Ну, тот случай утром. Пожалуйста, забудь о нем. Я просто устал, вот и все. Стресс…
Он не в силах был замолчать. Слова рвались на свободу, и он чувствовал, что как никогда близок к жене.
– Я ни за что не причинил бы тебе боли…
Гленн и Метценбом изумленно смотрели на них. Эллен прервала его слова быстрым поцелуем.
– У тебя гости, дорогой, – напомнила она ему со странным взглядом.
Грег виновато улыбнулся. Собственная улыбка показалась ему больше похожей на оскал черепа.
– Да, наверное… Скоро встретимся за ужином. В «Белло Мондо», да?
– В шесть тридцать. Эми обещала позвонить и напомнить тебе. – Эллен молча его обняла. – Я тебя люблю.
Бросив на него еще один внимательный взгляд, она вышла.
Глубоко внизу Кукольник выл, требуя внимания. Грег почувствовал, что на лбу у него выступили капельки пота. Вытерев его тыльной стороной руки, он повернулся к сенаторам.
– В Огайо ко мне очень хорошо относятся, джентльмены, – сказал он, – и во многом благодаря вам. Наверное, вы оба в курсе: мы добиваемся поддержки по Девятой поправке, и Калифорния… – Они не слушали его. Грег замолчал на середине фразы и спросил: – В чем дело?
– У нас проблема посерьезнее, Грег, – сказал Гленн. – Боюсь, что новости плохие. Ходит гадкая история про тебя и Моргенштерн во время той поездки с тузами…
Грег дальше не слушал. «Сара Моргенштерн!» Похоже, его жизнь неумолимо связана с ее собственной. Первой жертвой Кукольника стала тринадцатилетняя Андреа Уитмен, сестра Сары Моргенштерн. В тот момент Грегу было всего одиннадцать. По странному стечению обстоятельств много лет спустя Сара заподозрила, что Грег имеет отношение к гибели Андреа. Чтобы нейтрализовать Сару и удовлетворить потребности Кукольника, год назад он сделал Сару своей марионеткой. Во время поездки диких карт они стали любовниками – максимально осмотрительно.
Грег увидел, как все рушится: выдвижение, президентство, его карьера. То, что произошло с Гэри Хартом, с тем же успехом может произойти и с ним самим.
У него в голове почти во весь голос завопил Кукольник.
Какое-то время она просто бродила.
Когда она вернулась в свой номер в «Хилтоне», лампочка на телефонном аппарате, сообщавшая об оставленных сообщениях, горела, словно индикатор на пульте готового пойти вразнос реактора. Когда она позвонила дежурному, то оказалось, что ее ждет больше тысячи вызовов от Брейдена Даллеса из федерального округа Колумбия. Пока ей об этом говорили, поступил очередной звонок, и ее соединили через коммутатор отеля.
– Это правда? – спросил он.
Она почувствовала, как у нее перехватывает горло. Такое было один раз, когда она попробовала кокаин – еще будучи замужем за адвокатом-яппи Дэвидом Моргенштерном: мышцы грудной клетки просто отказались работать.
– Да.
В дверь ее номера постучали.
17.00
Эми Соренсон встретила Грега и Эллен за ширмой, отделявшей сцену от зала. За тяжелым бархатным занавесом Грег слышал громкие разговоры репортеров. Под красными складками мелькали фотовспышки.
– Все подготовлены, – сказала Эми. – Ваши гости рядом: я приведу их, как только вы войдете. – Она прикоснулась к беспроводному приемнику в ухе и секунду прислушивалась. – Хорошо. Билли Рэй говорит, что все в порядке. Вы готовы?
Грег кивнул. День выдался долгий и трудный: новость из Нью-Йорка, потом общение с Джеком и почти напившимся Дэнни Логаном (Логана в качестве марионетки он определенно довел до крайности) по поводу стратегии относительно калифорнийских голосов, борьба со стремительно распространяющимися слухами относительно его любовной связи, улаживание вопросов с министерством юстиции, подготовка этой пресс-конференции… Он опасался, что из-за стресса Кукольник снова вырвется на свободу, но его способность оставалась где-то глубоко и молчала. Он ощущал только слабые отголоски борьбы.
Но Гимли – если это действительно был Гимли… Его присутствие ощущалось все так же остро. Грег слышал злобный смех карлика и пытался понять (как пытался понять почти весь день), не идет ли дело к нервному срыву. При этой мысли Гимли-голос рванулся вперед.
«Идет, Грегги! – заявил он. – Уж я-то об этом позабочусь!»
Грег глубоко вздохнул и притворился, будто не услышал этого голоса. Он взял руку Эллен, чуть сжал ей пальцы, а потом погладил ее по округлившемуся животу.
– Мы готовы. Начинаем представление, Эми.
Грег растянул губы в улыбке, а Эми открыла занавес. Он стремительно сделал три шага по сцене. Эллен прошла за ним медленнее. Камеры защелкали, словно стая механической саранчи, вспышки прерывисто освещали все вокруг. Заняв свое место, Грег дожидался, чтобы журналисты заняли свои места, просматривая тезисы речи, составленные Тони Кальдероне. А потом он поднял голову.
– Как всегда, официальное заявление у меня короткое, – сказал он, помахав единственным рукописным листком. Это было встречено ожидаемым мимолетным смехом: Грег славился своими экспромтами, уводившими его далеко от подготовленного Тони текста, а большинство репортеров уже давно следили за ходом его кампании. – И для этого есть уважительная причина. Мне действительно практически нечего говорить на этой пресс-конференции. Мне кажется, что чем меньше реагируешь на злобные и беспочвенные слухи, тем лучше. И я знаю, что вы все мне на это скажете: «Не вините нас. У прессы свои обязанности». Надеюсь, вы все рады, что это уже сказано.
Эти слова также вызвали легкий смех – в основном у тех, кого он знал как своих сторонников. Многие остались серьезными и ждали продолжения.
Он сделал паузу, снова взглянув на заметки, составленные Тони, Брауном, Тахионом и им самим. Одновременно, словно человек, постоянно трогающий сломанный зуб, он проверил Кукольника – и, ничего не ощутив, чуть успокоился.
– Мы все знаем, почему вы сюда пришли. Я скажу, что собирался, отвечу на несколько вопросов, если вы захотите, и перейду к другим делам. Я уже видел, как одного кандидата погубило то, что, по сути, было только инсинуациями и совпадениями. Никого не интересовало, действительно ли Гэри Харт что-то сделал. Слухи ему повредили, и доверие к нему было бы подорвано даже в том случае, если бы на самом деле он ничего не делал. Ну, так я не Гэри Харт. Он гораздо красивее. Даже Эллен это признает. – Тут уже все ухмыльнулись, и Грег улыбнулся вместе с ними. Он аккуратно и демонстративно отложил заметки и, опираясь на локти, подался вперед. – Думаю, я могу назвать и другие отличия. «Крапленая колода» не была увеселительной яхтой. Мы были в Берлине, а не на острове Бимини. И Эллен была со мной все это время.
Грег посмотрел на Эллен и кивнул. Она ответила на его улыбку своей.
– Сенатор? – Грег прищурился и сквозь софиты увидел, как Билл Джонсон из «Лос-Анджелес таймс» размахивает своим блокнотом. Грег жестом предложил ему продолжить. Джонсон спросил: – Значит, вы отрицаете, что у вас с Сарой Моргенштерн был роман?
– Я определенно знаком с миз Моргенштерн, и Эллен тоже. Она – друг нашей семьи. У нее свои проблемы, и я не знаю, что она говорила и чего не говорила в последнее время. Но я ничего не позволяю себе, когда жена отвернулась.
Эллен подалась ближе к Грегу и озорно улыбнулась.
– Билл, я ловила Грега на том, что он время от времени глазел на Соколицу, но он был отнюдь не одинок в этом.
Смех. Снова защелкали камеры, и напряженная атмосфера заметно разрядилась. Грег широко улыбнулся, но его улыбка поблекла и застыла: голос Гимли зашептал прямо у его уха:
«Ты ее трахал, Хартманн. Ты заставил ее раздвигать ноги на пяти континентах, а твой жалкий тузик заставлял ее улыбаться и думать, что ей это нравится. Но ей это не нравилось, так ведь? На самом деле – нет. Теперь она о тебе не вспоминает, вообще. Без Кукольника-то!»
Эллен почувствовала, что Грегу нехорошо. Он знал, что его рука, которую она накрыла своей, стала липкой от холодного пота. Она продолжала улыбаться, но в ее взгляде появилась тревога. Он чуть качнул головой и пожал ей пальцы.
«Да твоя женушка – просто профессионал гребаный! Она отлично знает, что делать, да? Улыбается в нужный момент, говорит нужные слова, даже позволила тебе сделать ей ребенка, чтобы на съезде выглядеть трогательно и солидно. Я добьюсь, чтобы твой ручной туз вывалил твои внутренности всем на потеху!»
Прислушиваясь к этому голосу, он помедлил лишнюю секунду. Он услышал, как смех стихает, а настроение меняется. Но поспешил снова захватить аудиторию, отказываясь слушать изрыгаемый Гимли поток обвинений.
– Да, Эллен права: я виноват в том, что поддался влечению. Думаю, среди нас найдется мало таких, кто не поддался бы. Будь это не так, Соколица была бы разочарована. Что до остального – то, боюсь, вас облапошили. Ходят слухи – и только. Впредь я намерен считать, что ответил на этот вопрос, и мы попытаемся сосредоточиться на действительно важных вещах. Если вы хотите сделать из этого историю, проверьте ваши источники. Спросите себя, какими были намерения тех, кто распространял подобную чушь.
– Вы обвиняете Лео Барнета или его сотрудников?
Вопрос пришел откуда-то из задних рядов. Конни Чанг из Эн-би-си.
– Я никаких имен не называю, миз Чанг. Я их не знаю. Мне хотелось бы думать, что такой богобоязненный человек, как преподобный Барнет, не стал бы прибегать к подобной тактике – и я определенно не намерен первым бросить камень. – Новый взрыв смеха. – Но ложь откуда-то пошла: найдите ее источник. Как я заметил, никто из вас не сослался непосредственно на миз Моргенштерн. Я не видел никаких реальных доказательств. По-моему, уже это должно вам что-то сказать.
Он их убедил. Он сумел переломить ситуацию. Однако Грег не испытывал радости. Где-то глубоко он ощутил знакомое шевеление. Кукольник поднимался. Он все еще был глубоко, однако направлялся к поверхности. «Еще день! – подумал он. – Хотя бы один день!»
«Ты даже столько не продержишься, Хартманн. Ты же наркоман! Вот что такое Кукольник: твой наркотик. И вам обоим нужна доза, так ведь? – Гимли хохотнул. – А чтобы ее получить, тебе надо обойти меня. Какая жалость, да?»
Эллен и Эми недоуменно взирали на него. Он застыл в полной неподвижности. Грег виновато пожал плечами и продолжил:
– Несколько минут назад Билл Джонсон обратился ко мне как к сенатору. Я уже год назад оставил этот пост, чтобы участвовать в избирательной кампании, но эта ошибка мне понятна. Билл называет меня сенатором – когда не обзывает как-то еще – уже много лет.
По рядом слушателей пробежали ироничные улыбки.
– Это – привычка, – сообщил им Грег, непринужденно возвращаясь к написанной Тони речи. – Очень легко позволить привычкам управлять нами. Очень легко цепляться за древние предубеждения, туманные взгляды и откровенные сказки. Но мы не можем себе этого позволить – время сейчас не то. До нас доходит слишком много слухов – и мы верим им без всякого основания. Мы приобрели эти привычки очень давно и слушали ложь уже много лет: что джокеры как-то прокляты, что правильно ненавидеть людей – будь они джокерами или нет – за то, что они выглядят или поступают не так, как мы, что люди не могут меняться и что как все сложилось, так и должно быть всегда. Если вы считаете, что мнения и чувства подобны бетону, то вы правы: вы не способны меняться, не можете расти. Но когда мы способны сделать нечто такое, что опровергает такое убеждение, – на мой взгляд, это гораздо важнее, чем сенсационные слухи о супружеской неверности.
Грег посмотрел на Эллен, а она в ответ кивнула. Гимли все еще оставался с ним, и голова у Грега раскалывалась от звуков его голоса, но он моргнул – и продолжил. Ему хотелось поскорее уйти из зала, остаться в номере одному. Он спешил и потому говорил слишком быстро. Сделав над собой усилие, он продолжил уже медленнее:
– Мне приятно сказать, что некоторые вещи, которые мы считаем вечными, все-таки уходят. Я построил всю мою избирательную программу на том, что именно сейчас пора залечить все раны. Мнения меняются. Мы можем обнять тех, кого раньше ненавидели. Вот что важно! Вот что достойно освещения в новостях. Но это тоже не моя история. Я могу понять человека, если пыл заводит его или ее слишком далеко. Я могу понять страстную убежденность, даже когда не могу с ней согласиться. У каждого есть что-то, во что мы глубоко верим, и это хорошо. Все это превращается в проблему только тогда, когда страсть выходит за рамки нормы и превращается в насилие. Существовали организации джокеров, которые порой переходили эту границу.
Грег помахал рукой:
– Эми, приведи их, пожалуйста.
Занавес за сценой раздвинулся – и вперед вышли джокеры. У одного кожа была покрыта мелкими неровными зазубринами, второй был туманным, и сквозь него слабо просвечивал занавес. Репортеры начали тихо переговариваться.
– Скребок и Саван, конечно, не нуждаются в представлении. Их лица неоднократно появлялись на страницах ваших изданий и в ваших передачах в прошлом году, когда их организацию наконец разогнали. – При этих словах Гимли у него в голове засмеялся, и Грег судорожно сглотнул. – Некоторые из ее членов – те, кого сочли мелкой сошкой или безобидными, – были просто оштрафованы и отпущены. Другие – те, которые представлялись по-настоящему опасными, – стали заключенными. Скребок и Саван все это время находились в федеральной тюрьме. Возможно, заслуженно: оба признались в серьезных актах насилия. Тем не менее… я был непосредственной жертвой некоторых их действий, и в течение прошлого года я много беседовал со Скребком и Саваном. Мне представляется, что оба получили непростой и болезненный урок и искренне раскаиваются. Я не изменю своим словам и убеждениям. Я верю в примирение. Нам необходимо прощать, необходимо стремиться понять тех, с кем жизнь обошлась более сурово, чем с нами. Сегодня в соответствии с моей договоренностью с губернатором штата Нью-Йорк Куомо, Министерством юстиции и сенатом Нью-Йорка Скребок и Саван получают условное освобождение.
Грег обнял джокеров за плечи: шершавую кожу Скребка и туманные очертания Савана.
– Это гораздо важнее слухов. Это не обманка, но это и не моя история, а их собственная. Пусть они убедят вас так же, как убедили меня. Поговорите с ними. Задайте им вопросы. Эми, выступи в качестве ведущей…
Как только толпа начала выкрикивать первые вопросы и Скребок шагнул к микрофону, Грег облегченно вздохнул и удалился.
«Ты все понял? – издевательски вопрошал Гимли, пока Грег шел к лифтам. – Ты от меня не избавился. От моей одержимости тебе не сбежать! Я здесь. И я не уйду. Я не прощаю. Никогда и ничего».
Онемевшими пальцами Сара повесила трубку.
Она убежала из номера в слезах, доверившись своей миниатюрности и дару незаметности, которые неоднократно приходили ей на помощь в различные моменты ее карьеры. С их помощью она рассчитывала затеряться в толпе. Поначалу это работало. Однако когда в фойе ее начали вызывать по громкой связи, свора репортеров снова принялась ее загонять, надеясь погрызть кости, с которых вежливое отрицание Хартманна еще не срезало последние кусочки мяса.
«Хартманн сказал правду? Почему в заявлении Барнета названо именно ваше имя? Как вы связаны с кампанией Барнета?» Вопросы делились примерно поровну между попытками заставить ее признаться, что она переспала с Хартманном, и заявить о наличии сговора с фундаменталистами, направленного на подрыв репутации сенатора.
Ее так и подмывало воспользоваться представившимся моментом и объявить: «Да, я спала с Грегом Хартманном и убедилась в том, что он чудовище, скрытый туз, превращающий людей в марионеток». Ей мешала трусость. Или, может быть, то был здравый смысл? Ее разоблачения, которые будут восприняты как голословные утверждения, и без того достаточно экстравагантны, так что нечего превращать их в материал для желтой прессы.
Она отвернулась и сказала:
– Без комментариев.
После этого на нее обрушился помойный поток:
– Что за дерьмо? Публика имеет право знать! Господи, ты же журналистка!
В конце концов официантка в леггинсах и коротенькой черной юбочке взяла ее за локоть и увела сюда, в комнатку менеджера вестибюля отеля «Мариотт».
Трубка легла на место с окончательностью затвора, защелкивающегося за патроном. Кто-то всерьез отнесся к тому, что ей надо сказать.
Звонил Оуэн Рэйфорд из нью-йоркского бюро газеты. Кристалис мертва. Убита. Задействованы способности туза.
«Это сделала марионетка?» Сара в этом сомневалась. Ниточки Хартманна быстро истончались и рвались с увеличением расстояния: она знала это по собственному опыту. Существовали преступные тузы – Дубина, Карнифекс, возможно, Спящий (если он достаточно глубоко ушел в амфетаминовый психоз), – способные на подобное. В том-то и заключалась вся ирония в отношении Хартманна: в его положении он мог творить настоящее зло, практически не прибегая к своей способности туза. Деньги, влияние и власть после пятнадцатого сентября 1946 года не перестали быть заметной силой в жизни человечества.
В ней гнездился страх: он извивался змеей, пылал, словно звезда. С ним пришло ужасающее понимание того, что единственная надежда получить безопасность требует рискнуть всем.
Менеджер и выручившая ее официантка стояли рядом и наблюдали за ней с вежливым любопытством. Она изобразила улыбку и встала.
– Здесь есть черный ход? – спросила она.
18.00
Она смогла нормально включить чертов акустический разветвитель только после таблетки валиума. В ее ноутбуке был встроенный модем, но в отелях не признавали модульные гнезда, предпочитая надежно прикреплять телефоны к стене проводами. Ей пришлось возиться со старомодным внешним модемом, который упрямо требовал, чтобы трубка была положена на аппарат определенным образом.
В конце концов ей все-таки удалось все наладить. А потом она сидела в полутьме, нарушаемой только вечерним светом, пробивающимся сквозь плотные занавески номера, курила и щурилась на экран, пока значок передачи кружился и ее история уходила по проводам, соединявшим ее ноут с компьютерами редакции.
Все излилось из нее одним сладостным потоком: смерть Анди, ее подозрения, мрачное тайное присутствие в Джокертауне, дразнящие улики его существования – и определение его личности во время бунта, сопровождавшего другой съезд демократической партии двенадцать лет назад. А потом ее личное расследование, закончившееся тем, что она сама запуталась в той паутине, которую пыталась отыскать. И, наконец, убийство.
Она написала о том, что два человека постоянно держали руку на пульсе Джокертауна. На самом деле их было трое: третьим был Тахион, в прямом и переносном смысле. Но он ослеплен личной приязнью к Хартманну и теми политическими плюшками, которые бросил ему сенатор: теми грантами, которые позволяют ему вести жизнь, достойную принца (каковым он и является). Сара не пожелала упоминать его имя.
Остальными двумя были она сама и Кристалис. «Хрустальный дворец» был всего лишь ширмой для истинного занятия Кристалис, которое заключалось в перепродаже сведений обо всем, что происходило в Джокертауне. Непосредственные наблюдатели за событиями не сомневались в том, что рано или поздно она размотает все цепочку и обнаружит, что на ее конце находится кобра.
Кобра носила имя Хартманн. И Кристалис дернула за цепочку как раз в тот момент, когда он раздулся от яда и был готов к броску.
«Почему я не была с ней откровенна?» – спросила она себя, пока в сумерках мерцали жидкокристаллические цифры. Для этого было сколько угодно возможностей, и когда между ними возникла настороженная дружба на борту «Крапленой колоды», и в течение следующего года. Однако Кристалис оставалась в каком-то смысле ее соперницей. А Сара не относилась к числу тех женщин, которым легко дается откровенность.
«ЗАГРУЗКА ЗАВЕРШЕНА» объявил ей экран и запищал в знак подтверждения. Она быстро отключила связь и принялась отсоединять модем. На нее снизошло спокойствие, странное и немного пугающее. Спокойствие пострадавшего в катастрофе.
«Я стала мишенью, – подумала она бесстрастно. – Если Кристалис узнала его тайну, он должен предположить, что я тоже знаю». Она сожалела о том, что утром так наседала на сотрудников Хартманна. Он об этом обязательно услышит – и вывод будет неизбежным.
«Ты такая дурочка! – укорила она себя. – Простушка, как и сказал Рикки».
Однако она все-таки не полная идиотка. Сейчас она оказалась в аквариуме с акулами. За свою долгую и успешную карьеру в журналистике она научилась очень многому. Однако всего этого окажется мало, чтобы добраться до суши целой. Наверное, это самое важное, что она сейчас знает.
Она отключила питание ноута и закрыла крышку. Миниатюрный компьютер отправился в сумку, которую можно было повесить на плечо. Она встала.
«Это будет Тахион». Она была в этом уверена. У него должны быть собственные подозрения относительно того, что происходило в Джокертауне все эти годы, как и относительно событий в Сирии и Берлине. Пусть прочитает ее мысли, если не поверит ее словам.
«И потом он считает меня… привлекательной». Даже если он откажется ей верить, у нее будет способ остаться с ним рядом. Она и раньше готова была ему отдаться, когда была уверена, что инцидент с Клецкой приведет ее к Хартманну. Он не лишен привлекательности. Это может оказаться не так уж и плохо.
«Не обманывай себя».
Она ни с кем не сближалась после того турне. И не ощущала потребности. Даже до той связи секс не был в числе ее приоритетов.
А вот выживание – было. По крайней мере до тех пор, пока Андреа не будет отомщена.
Хорошо хоть, что Тахион, похоже, из тех, кто стремится быстренько получить удовольствие и покончить с этим. Никаких затяжных хрипов и стонов и вопросов «А тебе было хорошо?». Она решительно вжала сигарету в логотип «Хилтона», вытисненный на пластмассовой пепельнице. Задержавшись, чтобы нанести немного духов на внутреннюю сторону запястий – туда, где голубые жилки уходили под белую кожу, – она вышла за дверь.
19.00
На съезде объявили перерыв на ужин: заседание должно было возобновиться в девять. Джек оказался в стеклянной кабине лифта с мужчиной, который держал огромную стопку коробок с пиццей из «Домино», и встал, повернувшись лицом к двери: он не выносил высоту. Эта фобия появилась у него после того, как Тахион сорок лет назад сообщил ему, что падение с большой высоты относится к тем немногим вещам, которые могут его убить. Двери лифта раздвинулись, и Джек с облегчением пошел следом за пиццами по коридору, ведущему к штаб-квартире Хартманна. Снизу, из дворика, неслись аккорды «Не плачь по мне, Аргентина». Ему подумалось, что пианист в баре имеет очень узкую специализацию.
Билли Рэй, выпятивший грудь в своей белой форме «Карнифекса», стоял на посту в коридоре. Он пропустил разносчика пиццы, но с ловкостью мастера боевых искусств заступил дорогу попытавшемуся пройти следом Джеку.
– Сенатор тебя вызывал, Браун?
Джек посмотрел на него в упор:
– Не нарывайся. День был тяжелый.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?