Читать книгу "Тени прошлого"

Он увидел, что Эвон улыбнулся, и вспыхнул от радости, что сумел рассмешить герцога.

– Котелок у тебя варит. Но все же, как ты ответил на его вопрос?

– Я сказал, что не знаю, монсеньор. Это ведь правда.

– Весьма утешительно.

– Да, – согласился паж, – я не люблю врать.

– Не любишь?

Герцог как будто поощрял пажа подробнее распространиться на эту тему. Леон был этому только рад.

– Нет, монсеньор. Правда, иногда приходится, но я этого не люблю. Раза два мне приходилось солгать Жану, потому что я боялся сказать ему правду, но ведь это от трусости, не так ли? Я считаю, что нет большого греха в том, чтобы солгать врагу, но нельзя лгать… другу… или человеку, которого любишь. Это будет страшный грех, правда?

– Поскольку я не помню, чтобы когда-нибудь кого-нибудь любил, боюсь, что я не компетентен ответить на твой вопрос, малыш.

Леон серьезно посмотрел на него.

– Так-таки никого? – спросил он. – Мне приходилось любить не так уж многих, но если я полюблю человека, то это навсегда. Я любил маму и господина кюре и… я люблю вас, монсеньор.

– Что ты сказал? – изумленно переспросил Эвон.

– Я… я только сказал, что люблю вас, монсеньор.

– Я думал, что ослышался. Очень рад, конечно. Но мне кажется, что ты сделал неудачный выбор. Я убежден, что слуги постараются тебя переубедить.

Большие глаза гневно вспыхнули.

– Пусть только попробуют!

Герцог посмотрел на него через лорнет.

– Да? Думаешь, они тебя испугаются?

– У меня вспыльчивый характер, монсеньор.

– И ты используешь его для моей защиты? Забавно. А на моего камердинера, например, ты набрасывался?

Леон пренебрежительно фыркнул.

– Что с него возьмешь – он просто дурак.

– К сожалению, это так. Я часто это замечал.

Они уже подошли к дому Эвона, и дожидавшийся их лакей открыл входную дверь. В холле Эвон постоял, словно раздумывая, Леон ждал его распоряжений.

– Принеси в библиотеку вина, – сказал герцог.

Когда Леон появился с тяжело нагруженным серебряным подносом, Эвон сидел перед камином, положив ноги на решетку. Из-под приспущенных век он наблюдал, как паж налил ему бокал бургундского.

– Спасибо, – сказал он, когда Леон подал ему бокал. И улыбнулся, видя удивление пажа при этом непривычном знаке благодарности. – Ты, наверно, считал, что мне совсем не свойственна вежливость. Садись на пол у моих ног.

Леон тут же сел на ковер, скрестил ноги и вперил взгляд в герцога. Он был явно удивлен, но при этом весьма доволен.

Герцог отпил из бокала, по-прежнему не сводя глаз с пажа. Затем поставил бокал на столик, стоявший возле кресла.

– Ты удивлен? Я хочу с твоей помощью развлечься.

Леон серьезно посмотрел на него.

– И что я должен делать?

– Разговаривать. Мне любопытны твои юношеские взгляды на жизнь. Расскажи о себе поподробнее.

– Но я не могу вам рассказать ничего интересного. Говорят, что я много болтаю, но не говорю ничего толкового. Мадам Дюбуа не мешает мне болтать, но Уокер – он такой скучный и строгий!

– А кто это – мадам Дюбуа?

У Леона широко раскрылись глаза.

– Разве вы не знаете, монсеньор? Она ваша экономка.

– Да? Я ее ни разу не видел. Расскажи мне про свою жизнь в Анжу. До того, как Жан привез тебя в Париж.

Леон уселся поудобнее, прислонив голову к ручке кресла, на котором сидел герцог. Он не знал, что этим нарушает этикет. Но Эвон ничего не сказал, взял свой бокал и стал маленькими глотками пить вино.

– В Анжу… как давно это все было, – вздохнул Леон. – Мы жили в небольшом доме, и у нас были лошади, коровы и свиньи – много разных животных. Моему отцу не нравилось, что я отказываюсь прикасаться в коровам или свиньям. Но они же грязные! Мама сказала, что мне можно не работать со скотиной, но заставила меня присматривать за курами. Против этого я особенно не возражал. Одна пеструшка была моей любимицей. Жан нарочно ее украл, чтобы мне навредить. Он такой. И там был господин кюре. Он жил недалеко от нашей фермы – в маленьком доме рядом с церковью. Это был очень добрый человек. Он давал мне конфеты, когда я хорошо отвечал урок, и иногда рассказывал мне сказки – замечательные сказки о феях и рыцарях. Я тогда был совсем маленький, но я их помню. А отец говорил, что священнику не приличествует рассказывать о вещах, которых нет на свете, о феях, например. Я не очень любил своего отца – он был немного похож на Жана… А потом пришла чума, и много людей умерло. Меня послали жить к кюре, и… но остальное вы знаете.

– Тогда расскажи о своей жизни в Париже, – сказал герцог.

Прислонив голову к ручке кресла, Леон задумчиво глядел на огонь. Свечи, горевшие на столике у локтя Эвона, бросали мягкие отблески на медно-рыжие кудри, и они словно оживали в их свете и загорались золотым огнем. Герцогу был виден тонкий профиль Леона, и он с непроницаемым видом наблюдал за движением красивых губ, за трепетом темных ресниц. Леон сначала запинался и смущался, когда ему приходилось упоминать что-нибудь особенно неприглядное, и его голос менял высоту и тембр с каждой сменой эмоций. Но постепенно он словно забыл, с кем разговаривает, и увлекся своим рассказом. Эвон слушал молча, иногда улыбаясь необычному взгляду на вещи, который вытекал из слов мальчика, но чаще безо всякого выражения следил прищуренными глазами за лицом Леона. Мальчик не рассказывал о выпавших на его долю испытаниях, о жестокости и бесконечных придирках Жана и его жены, но о них можно было судить по тому, о чем он умолчал. Иногда Леон говорил с наивностью ребенка, но порой в его голосе прорывались нотки, более присущие пожилому, пожившему человеку. И тогда его история приобретала некую причудливость, словно ее рассказывал плутоватый гном, наделенный мудростью и детства и зрелости. Когда рассказ закончился, Леон слегка подвинулся и робко положил руку на рукав герцога.

– А потом появились вы, монсеньор, и поселили меня здесь, где у меня есть все. Этого я никогда не забуду.

– Ты еще не видел, на что я способен, когда на меня находит плохое настроение, дружок, – ответил герцог. – Я вовсе не такой герой, каким ты меня воображаешь. Покупая тебя у твоего достойного братца, я руководствовался отнюдь не желанием спасти тебя от рабства. Если я увижу, что мне от тебя нет никакой пользы, я могу просто выгнать тебя из дома. Так что имей это в виду.

– Если вы меня выгоните, я утоплюсь! – пылко вскричал Леон. – Если я вам надоем как паж, я согласен работать кухонным мальчиком. Но я от вас никогда не уйду.

– Вообще-то, когда ты мне надоешь, я отдам тебя Давенанту, – усмехнулся герцог. – Это будет забавно. А вот и он, легок на помине.

В библиотеку тихо вошел Хью и застыл в дверях, глядя на хозяина и слугу, устроившихся у камина.

– Что, Хью, разве не трогательная картина? Сатана в новой роли. – Герцог легонько щелкнул Леона по голове. – Иди спать, ребенок.

Леон тут же встал, почтительно поцеловал руку герцога, поклонился Давенанту и вышел.

Хью подождал, пока за ним закроется дверь, потом, хмурясь, подошел к камину. Он оперся локтем о каминную полку, а другую руку засунул в карман. И так стоял, сурово глядя на своего друга.

– Когда ты покончишь с этой глупой историей? – наконец спросил он.

Эвон откинулся на спинку кресла и встретил сердитый взгляд Давенанта насмешливо-циничной усмешкой.

– Что тебя так волнует, мой достойный Хью?

– Мне противно смотреть, как этот юнец сидит у твоих ног.

– Вот-вот, мне так и показалось – что ты расстроен. Тебе, наверно, смешно смотреть, как кто-то воздвиг меня на героический пьедестал.

– Отвратительно. Сидит у тебя в ногах и только что не молится на тебя. Надеюсь, что тебе неловко быть предметом такого обожания. Если бы ты сознавал, что ты этого не заслуживаешь, в этом была бы хоть какая-нибудь польза.

– К сожалению, я этого не сознаю. А можно тебя спросить, дорогой Хью, почему ты принимаешь такое участие в судьбе какого-то пажа?

– Мне жаль его молодости и невинности.

– Между прочим, он не столь невинен, как ты воображаешь.

Давенант резко развернулся и пошел к двери. Эвон сказал ему вслед:

– Между прочим, любезный друг, на завтра ты свободен от моего общества. Извини уж, но играть в карты к Лурдонну я не поеду.

Хью оглянулся.

– Да? Куда же ты поедешь?

– Я поеду в Версаль. Пора засвидетельствовать свое почтение его величеству. Ты, наверно, не захочешь меня сопровождать?

– Не захочу, спасибо. Я не люблю Версаль. А Леон поедет с тобой?

– Я об этом еще не думал. Наверно. Если только ты не хочешь взять его с собой к Лурдонну.

Хью повернулся и вышел, не сказав ни слова.

Глава 5
Герцог Эвон едет в Версаль

На следующий день около шести часов вечера у крыльца дома герцога стояла легкая городская карета, в которую была впряжена четверка серых лошадей. Лошади нетерпеливо грызли удила и трясли красивыми головами. Каждую держал под уздцы форейтор в ливрее черного цвета с золотым галуном – герцог выбирал лошадей отнюдь не за покладистый нрав.

В холле, в восторге от предстоящей поездки, ждал своего господина Леон. Днем герцог сделал распоряжения, согласно которым Леон был одет в черный бархатный костюм с кружевным воротником и манжетами. Под мышкой он держал треугольную шляпу, а в другой руке – трость герцога.

Эвон медленно спустился по лестнице, и, увидев его, Леон едва не ахнул от восторга. Герцог всегда выглядел великолепно, но на этот раз он превзошел сам себя. Его камзол был сшит из золотой парчи. Поверх него на голубой ленте висел орден Подвязки, и на груди сверкали еще три ордена. В кружевном воротнике переливались бриллианты, напудренные волосы были перетянуты лентой со сплошной полосой бриллиантов. Каблуки и пряжки его туфель были также украшены драгоценностями, а под коленом нога была перетянута орденской подвязкой. На руке герцог нес длинный черный плащ с золотистой подкладкой, который он вручил Леону, а в руках держал табакерку и надушенный платок. Он молча оглядел пажа, потом нахмурился и повернулся к своему камердинеру.

– Милейший Гастон, ты помнишь золотую цепь с сапфирами, которую кто-то мне подарил? И круглую брошь с сапфирами?

– Да, монсеньор.

– Принеси их.

Гастон чуть ли не бегом отправился за названными герцогом украшениями. Эвон взял тяжелую цепь с сапфирами и надел ее через голову на Леона. Цепь легла на его грудь, сверкая внутренним огнем, который, однако, не мог затмить сияние его голубых глаз.

– О, монсеньор! – ошеломленно проговорил Леон и потрогал драгоценную цепь.

– Дай сюда шляпу. Гастон, подай брошь!

Он, не торопясь, приколол золотое кольцо с сапфирами к шляпе пажа. Затем велел Леону ее надеть и окинул критическим взглядом результаты своих усилий.

– Странно, как это мне раньше не пришло в голову приколоть сюда сапфиры. Пойдем, малыш!

Все еще потрясенный неожиданным поступком своего хозяина, Леон побежал открывать ему дверь. Эвон вышел и сел в карету. Леон вопросительно смотрел на него, не зная, садиться ли ему рядом с кучером на облучок или вместе с хозяином.

– Влезай ко мне, – ответил Эвон на его молчаливый вопрос. – И скажи, чтобы отпускали лошадей.

Леон передал приказ герцога форейторам и, зная норов лошадей герцога, торопливо забрался в карету. Форейторы быстро вспрыгнули на спины лошадей, и те рванули с места к воротам из витого чугуна. Они вынесли карету на узкую улицу и понеслись бы по ней с бешеной скоростью, но сама узость улицы, скользкий булыжник мостовой и многочисленные повороты и изгибы дороги заставляли форейторов сдерживать лошадей, и они дали им волю, только когда оказались на прямой дороге к Версалю. Тут лошади помчались во весь опор, и карета понеслась вперед, подпрыгивая на ухабах. Но прекрасные рессоры создавали впечатление гладкой, как стекло, дороги, и седоки почти не испытывали никаких неприятных ощущений.

Леон не сразу собрался с духом поблагодарить герцога за украшения. Он сидел на краешке сиденья рядом с герцогом и благоговейно перебирал пальцами граненые сапфиры и, скосив глаза, старался увидеть, как выглядит на нем цепь. Наконец он глубоко вздохнул и повернулся к хозяину, который привольно раскинулся на мягком сиденье и с ленивым любопытством озирал окрестный ландшафт.

– Монсеньор, эта цепь – слишком дорогое для меня украшение, – приглушенно сказал Леон.

– Ты так думаешь? – улыбнулся герцог.

– Мне не хочется ее носить, монсеньор. А вдруг… а вдруг я ее потеряю?

– Тогда придется купить другую. Теряй, если хочешь. Она твоя.

– Моя? – Леон переплел пальцы. – Моя, монсеньор? Может быть, я вас не так понял? За что вы мне ее подарили? Я же не сделал для вас ничего особенного… я ничем не заслужил такой подарок.

– А тебе не приходило в голову, что я не плачу тебе за труды? Где-то в Библии – не помню где – сказано, что трудящийся достоин награды за труды свои. Разумеется, это заявление чаще всего оказывается ложным, но я решил подарить тебе эту цепь, как… награду за труды.

Тут Леон стянул с головы шляпу, снял с шеи цепь и чуть ли не бросил ее в герцога. Его лицо побелело, глаза потемнели чуть ли не до черноты.

– Мне не надо платы. Я буду даром работать на вас, не жалея сил. Но награды мне не надо! Тысячу раз нет! Вы меня ужасно рассердили!

– Вижу, – проговорил герцог. Он взял в руки цепь и стал перебирать камни. – А я-то думал, что ты обрадуешься.

Леон вытер рукой глаза и сказал дрожащим голосом:

– Почему вы так думали? Я никогда не думал о плате! Я служил вам из любви… из благодарности, – а вы в награду за это дарите мне цепь. Словно думаете, что я не буду служить вам с тем же усердием безо всякой платы.

– Если бы я так думал, я ее тебе не подарил бы, – зевнул герцог. – И могу тебе сообщить, что я не привык, чтобы мои пажи разговаривали со мной в таком тоне.

– Извините, монсеньор, – прошептал Леон и отвернулся, кусая губы.

Эвон некоторое время молча смотрел на него и в конце концов улыбнулся: мальчик казался таким несчастным и обиженным. Он дернул Леона за рыжую кудряшку и спросил:

– Так ты считаешь, что я должен перед тобой извиниться, милое дитя?

Леон отдернул голову и продолжал упорно глядеть в окно.

– Какой же ты гордый.

Насмешка в мягком голосе герцога заставила Леона вспыхнуть.

– Вы не добрый человек.

– Наконец-то ты об этом догадался! Но неужели это такой уж недобрый поступок – захотеть тебя вознаградить?

– Вы не понимаете!

– Я понимаю, что ты считаешь себя оскорбленным, ребенок. Это очень смешно.

В ответ Леон тихо шмыгнул носом. Герцог опять засмеялся и положил руку Леону на плечо. Под ее стальным нажимом Леон встал на колени и опустил глаза. Герцог набросил ему на шею цепь.

– Любезный Леон, ты будешь это носить, потому что я так хочу.

– Хорошо, монсеньор, – с достоинством выговорил Леон.

Герцог взял его за подбородок.

– И почему я терплю твое поведение? – спросил он как бы сам себя. – Эта цепь – подарок. Это тебя устраивает?

Леон быстро нагнул голову и поцеловал руку герцога.

– Да, монсеньор. Спасибо. Простите меня.

– Тогда садись на сиденье.

Леон подобрал свою шляпу, издал нервный смешок и сел рядом с герцогом.

– По-моему, у меня очень вспыльчивый характер, – наивно сказал он. – Кюре за такие выходки накладывал на меня епитимью. Он говорил, что вспыльчивость – большой грех. Он часто со мной об этом разговаривал.

– Но его беседы, гляжу, не возымели большого действия, – сухо заметил Эвон.

– Нет, монсеньор, не возымели. Мне очень трудно сдерживать свои вспышки. Они наступают так внезапно, что я не успеваю подумать. Но потом я почти всегда раскаиваюсь. А я увижу сегодня короля?

– Очень может быть. Будешь ходить за мной по пятам. Только не надо таращиться.

– Я постараюсь, монсеньор. Но это тоже трудно, – доверительно сказал он, повернув голову к герцогу. Но тот, казалось, дремал.

Леон устроился уютнее в углу кареты и приготовился молча наслаждаться поездкой. Иногда они обгоняли другие экипажи, которые все направлялись в Версаль. Но их не обогнала ни одна карета. Четверка чистокровных английских скакунов оставляла позади своих французских собратьев одного за другим, и седоки оставшихся позади экипажей высовывались из окон посмотреть, кто это гонит, как на пожар. Но герб на дверце кареты и черная ливрея на форейторах не оставляли сомнений.

– Ясное дело, – проворчал маркиз де Шурван. – Кто, кроме Эвона, может нестись сломя голову.

– Английский герцог? – спросила его жена.

– Разумеется. Я его вчера видел, и он сказал, что собирается сегодня на прием его величества.

– Теодор де Вентур говорил, что никто не знает, куда вздумается поехать герцогу.

Черно-золотая карета промчалась, почти не замедляя скорости, до самого Версаля. У ворот форейторы придержали лошадей, а Леон с интересом выглянул из окна. Снаружи было темно, и он почти ничего не видел, кроме карет, проезжавших под фонарями, пока карета не въехала в Королевский двор. Леон ошеломленно таращил глаза. Двор был залит светом, лившимся из выходящих на него окон дворца. Кроме того, повсюду горели огромные факелы. К подъезду одна за другой подъезжали кареты, останавливались на минуту, чтобы дать сойти седокам, и уезжали, освобождая место следующим.

Герцог открыл глаза, только когда карета остановилась у парадного подъезда. Он выглянул в окно, бесстрастно оглядел ярко освещенный двор и зевнул.

– Видно, надо выходить, – заметил он.

Лакей открыл дверь кареты и спустил лесенку. Леон выбрался первым и повернулся, протянув руку герцогу. Тот медленно спустился по ступенькам, окинул взглядом ожидающие своей очереди кареты и прошел внутрь дворца мимо выстроившихся лакеев. Леон шел позади и нес его плащ и трость. Эвон кивком приказал ему отдать их протянувшему за ними руку лакею и пошел через анфиладу залов к Мраморному двору, где смешался с толпой. Леон старался не терять его из вида. Пока Эвон приветствовал знакомых, Леон смотрел по сторонам, ослепленный размерами и великолепием двора. По прошествии, как ему показалось, невыносимо долгого времени они оказались за пределами Мраморного двора. Герцог медленно, но неуклонно забирал влево. Вскоре они оказались перед огромной мраморной лестницей, по которой поднимался поток гостей. Эвон предложил руку даме с толстым слоем краски на лице, и они вдвоем поднялись по лестнице, прошли через ряд покоев, в результате оказались у Овального окна. С трудом удерживаясь от того, чтобы схватиться за фалды камзола герцога, Леон шел за ним по пятам и, наконец, оказался в зале, по сравнению с которой все, что он видел до этого, совершенно померкло. Внизу он слышал, как кто-то сказал, что прием происходит в Зеркальной галерее, и понял, что это она и есть. Огромная галерея, освещенная мириадами свечей в канделябрах и заполненная одетыми в шелка кавалерами и дамами, показалась ему вдвое больше, чем она была на самом деле, пока он не понял, что одна ее стена закрыта гигантскими зеркалами. В стене напротив было множество окон. Леон попытался их сосчитать, но отчаялся, потому что их то и дело загораживали группы гостей. В галерее было душно и одновременно холодно. На полу лежали два огромных обюссонских ковра. Слишком мало стульев для такого количества народа, подумал Леон. Герцог раскланивался направо и налево, иногда останавливался обменяться парой фраз с друзьями, но продолжал неуклонно продвигаться к одному концу галереи. Когда они подошли к камину, народу вокруг стало меньше, и Леон уже видел не только плечи стоявших перед ним. Полный мужчина в увешанном орденами парадном костюме сидел у огня в позолоченном кресле, а рядом с ним сидела прелестная дама. На голове его возвышался до смешного огромный завитой парик. На нем был розовый шитый золотом атласный камзол, на руках – многочисленные перстни, на груди ордена, лицо его было сильно накрашено, и на нем было несколько черных мушек. На поясе висела шпага с рукоятью, усыпанной бриллиантами.

Эвон повернулся к Леону и слегка улыбнулся, увидев изумление, написанное у того на лице.

– Ну вот, теперь ты видел короля. А теперь стань вон в той нише и жди меня.

Леон пошел к нише, чувствуя себя покинутым своей единственной опорой в этом месте.

Герцог склонил колено перед королем Людовиком XV и сидящей рядом с ним бледной королевой, перекинулся несколькими фразами с дофином и неторопливо проследовал к тому месту, где стоял Арман де Сен-Вир.

Арман радостно пожал ему руку.

– Боже, как приятно увидеть твое лицо, Джастин. Я даже не знал, что ты в Париже. Ты давно вернулся?

– Почти два месяца тому назад. Как же все эти приемы утомительны. Я изнываю от жажды, но вряд ли здесь можно получить стакан бургундского.

Арман заговорщически подмигнул.

– В Военном зале, – прошептал он. – Пойдем туда. Нет, мой дорогой, подожди минуту. Тебя заметила мадам де Помпадур. Смотри, улыбается. Везет же тебе, Джастин.

– Ну это как сказать, – парировал Эвон, однако пошел к фаворитке короля и, низко поклонившись, поцеловал ей руку. Он оставался возле нее, пока к ним не подошел граф де Стенвилль, и тогда прямиком направился в Военный зал. Там он нашел Армана с приятелями, которые пили французские вина, заедая их сладостями.

Один из них вручил герцогу бокал бургундского; лакей подал ему блюдо со сладостями, от которых он отказался.

– Ох, на душе стало легче, – сказал он. – Ваше здоровье, Жуанлис. Ваш покорный слуга, Турдевилль. Отойдем на минутку, Арман.

Он отвел Армана в сторону, они сели на диван и какое-то время говорили о Париже, придворной жизни и трудностях жизни камергера. Эвон не прерывал полуюмористических жалоб приятеля, но, как только тот на минуту замолчал, сменил тему разговора.

– Надо мне поприветствовать твою очаровательную невестку, – сказал он. – Надеюсь, она здесь?

Красивое лицо Армана искривилось.

– О да. Сидит в углу позади королевы. Если она тебе нравится, то у тебя испортился вкус. – Он презрительно фыркнул. – В ее присутствии даже молоко скисает. Не могу понять, почему Анри на ней женился.

– Ну, Анри никогда не отличался здравым смыслом. А почему его здесь нет? Он ведь в Париже?

– Разве он в Париже? Он был в Шампани. Здесь его в данную минуту не жалуют. – Арман злорадно ухмыльнулся. – Из-за его отвратительного характера. Так что он уехал, оставив здесь мадам и своего увальня.

Эвон поднял к глазам лорнет.

– Увальня?

– Разве ты его не видел? Неотесанный щенок. И этот юнец унаследует титул графа де Сен-Вира! Наверно, у Мари не все благополучно с предками. Мой прелестный племянничек не мог унаследовать свои повадки от Сен-Виров. Но я никогда и не думал, что Мари чистокровная аристократка.

Герцог посмотрел вино на свет.

– Действительно, надо взглянуть на юного Анри, – сказал он. – Говорят, что он не похож ни на отца, ни на мать.

– Нисколько. У него темные волосы, нос картошкой и руки лопатами. Не иначе как Анри Бог наказал. Сначала он женится на лишенной всякой привлекательности женщине, которая только и делает, что вздыхает и жалуется, потом производит на свет – это!

– Мне начинает казаться, что ты не в большом восторге от своего племянника, – сказал герцог.

– Нет уж! Вот что я тебе скажу, Джастин, если бы он был настоящий Сен-Вир, мне было бы не так обидно. Но этот недоумок, этот мужлан! Он и святого выведет из себя. – Арман с такой силой стукнул бокалом, ставя его на маленький столик, что чуть не расколол хрупкий сосуд. – Ты, может быть, скажешь, что глупо столько времени злиться, но я просто не в силах забыть! Сначала Анри назло мне женится на этой Мари де Леспинасс, которая после трех бесплодных лет рожает ему сына! Первый ребенок у них родился мертвым, а потом, когда я решил, что мне ничего не грозит, она удивляет нас всех, произведя на свет наследника. И за что мне такое наказание?

– Значит, вы все были удивлены, что она родила мальчика? Кажется, он родился в Шампани?

– Да, в поместье Сен-Виров. Черт бы его побрал! Я его в первый раз увидел, когда они привезли его в Париж. Щенку было тогда три месяца. Анри просто раздувался от восторга – смотреть было противно.

– Надо на него взглянуть, – сказал герцог. – Сколько ему сейчас лет?

– Не знаю и знать не хочу. Вообще-то девятнадцать.

Арман поглядел на вставшего с дивана герцога и невольно улыбнулся.

– И чего я все время ворчу? Это от того, что я вынужден ошиваться при дворе. Все думают, что здесь сплошное великолепие, но поглядел бы ты, в какие комнаты поселяют придворных. Норы – дышать нечем. Честное слово! Ну, пошли назад в галерею.

Они вышли из зала и через несколько минут оказались в галерее.

– Вон она, – сказал Арман. – Разговаривает с Жюли Корналь. А зачем она тебе?

Эвон улыбнулся.

– Видишь ли, дорогой, мне доставит большое удовольствие сказать Анри, что я провел полчаса с его очаровательной женой.

Арман усмехнулся.

– Ну, если тебе этого хочется… Ты, судя по всему, без ума от дорогого Анри.

– Разумеется, – с улыбкой ответил герцог.

Он подождал, пока Арман растворится в толпе, потом поманил Леона, который все еще стоял в нише. Паж подошел к нему, проскочив между двумя группами оживленно болтавших дам, и пошел вслед за герцогом через галерею к тому месту, где сидела мадам де Сен-Вир.

Эвон низко ей поклонился.

– Дорогая графиня! – Он взял ее руку кончиками пальцев и слегка коснулся ее губами. – Я и не надеялся вас лицезреть.

Она наклонила голову, но при этом искоса поглядела на Леона. Мадемуазель де Корналь отошла в сторону, и герцог сел на ее место. Леон встал позади него.

– Поверьте, графиня, я был убит горем, не увидев вас в Париже. Как поживает ваш превосходный сын?

Она ответила как-то нервно и, притворившись, что ей надо получше уложить кринолин, привстала и села так, чтобы ей было видно пажа, стоявшего позади герцога. Из-под трепещущих ресниц она взглянула на лицо юноши. Ее глаза на секунду расширились, и она поспешно опустила их вниз. Почувствовав на себе взгляд улыбавшегося герцога, она густо покраснела и стала обмахиваться веером, который держала дрожащими пальцами.

– Мой сын? С Анри все в порядке, благодарю вас. Вон он, сударь, с мадемуазель де Лашер.

Эвон поглядел в направлении, куда указывал веер. Он увидел невысокого коренастого юношу, одетого по последней моде и явно испытывавшего муки от необходимости разговаривать с дамой, которая с трудом удерживалась от зевоты. Виконт де Вальме был темен волосами, и его карие глаза были полуприкрыты от усталости и скуки. У него был слишком большой, но красивой формы рот, а нос не только не повторял традиционную орлиную форму Сен-Виров, но даже был слегка вздернут.

– А, вижу, – сказал Джастин. – Без вашей помощи я бы его не узнал. У представителя рода Сен-Виров ожидаешь увидеть традиционно рыжие волосы и голубые глаза. – Он тихо засмеялся.

– Мой сын носит парик, – чересчур поспешно ответила графиня. И опять бросила мимолетный взгляд на Леона. У нее непроизвольно дернулись губы. – У него черные волосы. Так часто бывает.

– Без сомнения, – согласился Джастин. – Вы смотрите на моего пажа, мадам? Необычное сочетание, правда? – рыжие волосы и черные брови.

– Я… я вовсе на него не смотрела. – Графиня с трудом собралась с мыслями. – Действительно, необычное сочетание. Откуда он?

– Не знаю, – беспечно ответил герцог. – Я нашел его вечером на парижской улице и купил за бриллиантовую булавку. Красивый мальчик, не правда ли? На него многие обращают внимание.

– Да это неудивительно. Даже трудно поверить, что это – естественный цвет волос.

Она бросила на герцога вызывающий взгляд, но тот опять рассмеялся.

– Неудивительно, что вы сомневаетесь, – сказал он. – Такое сочетание бывает чрезвычайно редко. – Увидев, что графине явно не по себе и что она судорожно открывает и закрывает веер, герцог умело сменил тему разговора.

– Дама покинула виконта.

Графиня посмотрела на сына, который стоял неподалеку в нерешительной позе. Почувствовав взгляд матери, он пошел к ней, ступая медленно и тяжело.

– Познакомьтесь с моим сыном, сударь. Анри, это – герцог Эвон.

Виконт поклонился, но, хотя глубина его поклона соответствовала этикету и к взмаху шляпой нельзя было придраться, в его приветствии не было ни непосредственности, ни грации. Он поклонился, как человек, которого старательно учили кланяться, но так и не добились, чтобы он это делал легко и непринужденно.

– Ваш покорный слуга, сударь, – сказал молодой человек довольно приятным голосом, но вялым тоном.

– Дорогой виконт! – Эвон помахал носовым платком. – Я счастлив с вами познакомиться. Я видел вас, когда вы еще были с гувернером, но за последние годы не имел удовольствия с вами встречаться. Леон, подай виконту стул.

Паж сошел со своего места позади дивана и пошел к низкому стулу, стоявшему у стены в нескольких шагах от них. Он принес его и с поклоном предложил виконту:

– Пожалуйста, сударь.

Виконт с удивлением поглядел на него. Какую-то секунду они стояли рядом, и разница между ними сразу бросалась в глаза. Один был тонок и изящен, с глазами под цвет сапфиров, украшающих его грудь; зачесанные назад огненные кудри, белый лоб, под нежной кожей которого виднелись голубые прожилки вен. Другой, коренастый и темноволосый, с квадратными ладонями и короткой шеей, был напудрен и надушен, одет в шелка и бархат, но тем не менее выглядел неотесанным и неуклюжим. Эвон услышал, как графиня тихо ахнула, и еще больше расплылся в улыбке. Потом Леон пошел на свое место за диваном, а виконт сел на стул.

– Это ваш паж, сударь? – спросил он. – Кажется, вы говорили, что ни разу меня не видели? Дело в том, что я не люблю Париж и, когда отец мне позволяет, живу в нашем поместье в Шампани. – Он улыбнулся и бросил извиняющийся взгляд на мать. – Моим родителям не нравится, что я хочу жить в деревне, сударь. Я причиняю им много огорчений.

– В деревне… – Герцог открыл табакерку. – Там, конечно, красивые пейзажи, но в моем сознании деревня неразрывно связана с коровами и свиньями – и с овцами тоже. Конечно, это неизбежное зло, но как-то неприятно о них думать.

– Неприятно? Но почему?..

– Анри, герцога не интересуют подобные вещи, – вмешалась герцогиня. – На приемах не говорят о… коровах и свиньях. – Она повернулась к Эвону с неискренней улыбкой: – Мальчик лелеет нелепую мечту: он хотел бы заниматься сельским хозяйством. Я ему сколько раз говорила, что это ему быстро надоест.

Она засмеялась и стала обмахиваться веером.

– Еще одно неизбежное зло, – проговорил герцог. – Сельское хозяйство. Хотите понюшку, виконт?

Виконт взял из табакерки герцога щепоть табаку.

– Спасибо, сударь. А вы приехали из Парижа? Вы там не встречались с моим отцом?

– Я вчера удостоился этого счастья, – ответил Эвон. – На балу. Граф остается самим собой, мадам. – В его голосе звучало едва скрытое презрение.

Герцогиня вспыхнула.

– Надеюсь, мой муж здоров?

– Вполне. Может быть, вы хотели бы ему что-нибудь передать?

– Нет, спасибо, сударь, я собираюсь написать ему письмо, – ответила она. – Анри, принеси мне, пожалуйста, глинтвейна. Можно вас на минутку, мадам? – поманила она стоящую неподалеку даму.