Текст книги "Изгнанник. Каприз Олмейера"
![](/books_files/covers/thumbs_240/izgnannik-kapriz-olmeyera-292599.jpg)
Автор книги: Джозеф Конрад
Жанр: Приключения: прочее, Приключения
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Когда Абдулла со спутниками покинули участок Омара, Аисса подошла к Виллемсу и стала рядом. Он не замечал ее выжидательной позы, пока женщина ласково не прикоснулась к нему, после чего яростно обернулся, сорвал с нее хиджаб и принялся топтать его словно заклятого врага. Аисса смотрела на Виллемса с легкой улыбкой терпеливого любопытства и удивления, с каким несведущий в технике человек наблюдает за работой сложного механизма. Исчерпав свой гнев, Виллемс снова принял угрюмую позу, уставившись на костер; прикосновение ее пальцев к шее немедленно отозвалось появлением жестких складок вокруг его рта. Взгляд Виллемса беспокойно блуждал, губы слегка дрожали. Быстро и послушно сдвинувшись с места, как делают железные стружки под воздействием мощного магнита, он подался вперед, заключил Аиссу в объятия, с силой прижал к своей груди. Он отпустил ее так же внезапно, как схватил. Аисса немного пошатнулась, отступила на шаг, быстро выдохнула через полуоткрытые губы и с ласковым упреком сказала:
– Ох, дурачок! А если бы ты меня удавил своими сильными руками, что бы ты теперь делал?
– Ты хочешь жить… чтобы снова от меня убежать, – тихо произнес он. – Признайся, хочешь?
Она двинулась к нему, слегка покачиваясь, крохотными шажками, чуть наклонив голову, уперев руки в бока, – скорее дразня, чем уклоняясь. Очарованный Виллемс жадно смотрел. Аисса ответила шутливым тоном:
– Что сказать мужчине, который пропадал невесть где целых три дня? Три! – повторила она, кокетливо помахав у него перед носом тремя пальцами.
Виллемс хотел было схватить ее за руку, но Аисса была начеку и быстро спрятала ее за спину:
– Нет! Меня не поймать! Но я могу прийти сама. Я приду сама, потому что так хочу. Не двигайся. Не трогай меня своими могучими руками, большой ребенок!
Говоря, Аисса шаг за шагом подходила все ближе. Виллемс замер. Прижавшись к нему, Аисса встала на цыпочки и заглянула ему в глаза, а ее собственные глаза, казалось, сделались еще больше: влажно и ласково сверкали, манили, обещали. Этим своим взглядом она выпила мужскую душу через неподвижные зрачки, под ее твердым взором с лица Виллемса исчез последний проблеск мысли, сменившись выражением физической неги, исступления чувств, проникших в каждую клеточку оцепеневшего тела; этот экстаз гнал прочь сожаление, сомнения и нерешительность, являл свой кошмарный эффект в отвратительной маске глуповатого блаженства. Виллемс не пошевелил даже пальцем, едва дыша, застыл, словно окоченев, каждой порой впитывая сладость ее близости.
– Ближе! Ближе! – шептал он.
Аисса медленно подняла руки, положила на плечи Виллемса, сомкнула пальцы у него на затылке и откинулась назад. Запрокинув голову, чуть прикрыла веки, свесила густые тяжелые волосы – их эбеновую массу лизали красные отблески костра. Виллемс выдерживал давление с твердостью и несгибаемостью гиганта девственного леса, глядя на изящную форму ее подбородка, силуэт шеи, выпуклости грудей с жадным сосредоточенным вниманием голодного человека, перед которым поставили еду. Аисса прильнула к Виллемсу и медленно, нежно потерлась волосами о его щеку. Виллемс вздохнул. Не снимая рук с его плеч, Аисса посмотрела вверх, на спокойные звезды, и сказала:
– Половина ночи уже прошла. Пусть все закончится прямо здесь, у костра. Ты расскажешь мне, что говорил Сеид Абдулла и что говорил ты. Слушая тебя, я забуду о трех днях разлуки, потому что я добра. Скажи мне, я добра?
Он в полудреме сказал «да», и Аисса убежала в дом.
Когда она вернулась со свернутыми в трубку тонкими циновками, он подбросил дров в огонь и помог ей устроить ложе с той стороны костра, где находилась хижина. Аисса быстро, с расчетливым изяществом легла, Виллемс нетерпеливо упал плашмя, словно стремился кого-то опередить. Женщина положила его голову себе на колени; то, как Аисса касалась его лица, теребила его волосы, вызывало у Виллемса ощущение покорности чужой воле. Он погрузился в состояние покоя, расслабленности, блаженства и упоения. Вытянутыми вверх руками обхватил Аиссу за шею, наклонил к себе, чтобы смотреть глаза в глаза, и прошептал:
– Так бы и умереть – хоть сейчас!
Аисса посмотрела на него своими большущими строгими глазами, в черноте которых не было и проблеска ответного понимания. Его слова были так далеки от ее разумения, что она не придала им значения, как не придают значения легкому дуновению ветерка или одинокому облачку в небе. Даже обладая женским чутьем, она в своей простоте была не в состоянии постигнуть величие такого комплимента, услышать в нем шепот счастья перед лицом смерти, понять его искренность, импульсивность, извечно подкупающую сердечную прямоту. В нем отразились умоисступление, лихорадочный покой, ощущения счастья, настолько постыдное, малодушное и в то же время острое, что разум отказывается допустить даже мысль о том, что оно может когда-то закончиться, ибо для жертв этого счастливого чувства момент его прекращения означает немедленное начало пытки, которая служит расплатой за него.
Слегка насупив брови в целеустремленной поглощенности своими собственными желаниями, Аисса попросила:
– А теперь все мне расскажи. Передай все слова, который говорил ты и Сеид Абдулла.
Что рассказывать? Какие слова передавать? Голос Аиссы пробудил отключенное ее лаской сознание. Виллемс вдруг ярко увидел перед собой, словно немой укор, минуты последних событий, минуты, медленно, упрямо, необратимо уходившие в прошлое и отмечавшие каждый новый шаг к гибели. У него не было убежденности или какого-либо представления, куда его заведет это мучительное путешествие. Ощущение грозящих страданий было неотчетливо, как смутное предчувствие тяжелой болезни, невнятное предостережение о том, что страх и удовольствие, обреченность и протест в сумме дадут зло. Виллемс устыдился своего образа мыслей. В конце концов, чего ему бояться? Что это, угрызения совести? Откуда берется эта боязнь думать и говорить о том, что он намерен сделать? Угрызения совести – участь бестолочей. От него требуется обеспечить собственное счастье. Разве он присягал на верность Лингарду? Нет. А значит, нельзя позволить, чтобы интересы старого дурака помешали счастью Виллемса. Счастью ли? Не ступил ли он, часом, на ложный путь? Для счастья нужны деньги. Много денег. По крайней мере, так он всегда думал, пока не испытал эти новые чувства, которые…
Аисса, нетерпеливо повторив свой вопрос, оторвала его от раздумий. Взглянув на ее сияющее в слабом свете костра лицо, Виллемс с наслаждением потянулся и, подчиняясь ее желанию, тихим медленным шепотом начал рассказывать. Наклонив голову к его губам, она сосредоточенно слушала. Многоголосый шум на большом дворе постепенно умолкал, сон затыкал рты и закрывал глаза. Потом кто-то начал мычать песню, подвывая в конце каждого куплета. Виллемс пошевелился. Аисса неожиданно зажала ему рот ладонью и выпрямилась. Послышалось слабое покашливание, шелест листвы, и на землю спустилась абсолютная тишина – холодная, печальная и глубокая, больше похожая на смерть, чем на покой, невыносимее, чем самый яростный грохот. Стоило ей отнять руку, как Виллемс снова торопливо заговорил – настолько нестерпимым показалось ему это идеальное, совершенное безмолвие, в котором собственные мысли звенели как громкие крики.
– Кто там шумел? – спросил он.
– Не знаю. Он уже ушел, – поспешно ответила Аисса. – Обещай, что ты не вернешься к своим без меня. И со мной тоже. Обещаешь?
– Я уже пообещал. У меня больше нет «своих». Разве я тебе не говорил, что ты все, что у меня есть?
– О да-а, – протянула она, – но я хочу слышать это снова, каждый день, каждый вечер, стоит мне только спросить, и чтобы ты никогда на меня не сердился за эти просьбы. Я боюсь белых женщин со злыми глазами, не знающих стыда. – Она внимательно посмотрела ему в лицо и добавила: – Они очень красивые? Наверняка красивые.
– Я не знаю, – задумчиво пробормотал он. – А если и знал когда-то, то, глядя на тебя, позабыл.
– Позабыл! И меня ты тоже позабыл на целых три дня и три ночи. Почему? За что ты на меня разозлился, когда я повела речь о туане Абдулле в те дни, когда мы жили у ручья? Ты, должно быть, о ком-то вспомнил. О ком-то в том краю, откуда ты приехал. У тебя змеиный язык. Ты белый, и в твоем сердце много обмана. Я это знаю. И все равно не могу не верить, когда ты говоришь мне о своей любви. Но мне страшно!
Ее горячность ласкала самолюбие и раздражала Виллемса в равной мере. Поэтому он сказал:
– Ну теперь-то я с тобой. Я же вернулся. И, кстати, ты первая сбежала.
– Когда ты поможешь Абдулле победить Раджу Лаута, главного серди белых людей, я перестану бояться, – прошептала Аисса.
– Если я говорю тебе, что у меня нет другой женщины, что мне не о чем сожалеть и что я вспоминаю только о своих врагах, ты должна мне верить.
– Откуда ты приехал? – порывисто, безо всякой связи спросила она страстным шепотом. – Что это за страна по ту сторону великого моря, откуда ты приехал? Это страна лжи и коварства, она приносит одни невзгоды всем, чья кожа не белого цвета. Разве ты поначалу не просил меня уехать туда с тобой? Вот почему я убежала.
– Я больше никогда тебя об этом не попрошу.
– И тебя там не ждет другая женщина?
– Нет! – твердо ответил Виллемс.
Аисса склонилась над ним, приблизив губы к его лицу, длинные волосы скользнули по его щеке.
– Ты научил меня любить, как это делает твой народ, чей отец шайтан, – пробормотала она, наклоняясь еще ниже. – Так правильно?
– Да, правильно! – отозвался он очень низким, дрожащим от предвкушения голосом.
Аисса резко прижалась губами к его губам, и Виллемс в блаженстве закрыл глаза.
Наступило долгое молчание. Аисса ласково гладила его по голове, Виллемс лежал в полудреме и был бы совершенно счастлив, если бы не раздражающий вид маячившей вдали хорошо знакомой фигуры – по направлению к фантастически огромным деревьям от него удалялся мужской силуэт. Каждый листик наблюдал за этим человеком, который с расстоянием хоть и сокращался в размерах, но не пропадал из виду совсем, несмотря на то что двигался без остановки. Виллемс желал, чтобы он исчез побыстрее, и с тягостным нетерпением и вниманием ждал этого момента. Фигура ему кого-то напоминала. Ба! Да это же он сам! Виллемс вздрогнул всем телом и открыл глаза, трепеща от резкого возвращения в прежнее состояние, мгновенного, как вспышка молнии. Сцена наполовину приснилась ему – он задремал в руках Аиссы. Это был даже не сон, а прелюдия ко сну. И все же он долго не мог оправиться от потрясения, увидев, как уходит – неспешно, безоговорочно, не таясь. Но куда? Если бы он вовремя не очнулся, то уже никогда не вернулся бы из того места, куда шел. Виллемс был раздосадован, чувствовал себя стражником, от которого сбежал заключенный, улизнувший в тот момент, когда он задремал на посту. Он был не на шутку возмущен и одновременно ошеломлен нелепостью собственных переживаний.
Аисса, почувствовав, что ее любимый дрожит, стала бормотать нежные слова, прижала его голову к своей груди. Виллемс вновь ощутил абсолютный покой сродни окружавшей их тишине и прошептал:
– Ты устала, Аисса.
Она ответила тихо, как выдохнула:
– Я берегу твой сон, дитя мое!
Виллемс затих, прислушиваясь к ее сердцебиению. Он щекой ощущал этот легкий, быстрый, настойчивый, равномерный стук – биение самой жизни, которое вселяло в него ощущение хозяина, уверенного в своей власти над этим живым существом, убежденность в счастливом, хотя и неведомом будущем. От сожалений, сомнений и колебаний не осталось и следа. Как будто их и не было вовсе. Все это теперь казалось далеким, давнишним, нереальным и полинявшим, как угасающее воспоминание о кошмарном сне. Все эти душевные терзания, муки, борьба последних дней, унижение и боль падения были частью скверного кошмара, чего-то привидевшегося во сне, чему суждено быть забытым и растаявшим без следа. А реальная жизнь вот она: сладкий покой, когда голова лежит у нее на груди и уши слышат четкий ритм ее сердца.
Виллемс окончательно пробудился, ощущая в уставшем теле приятное покалывание, которое вызывают несколько секунд непреодолимого освежающего сна, и широко открытыми глазами посмотрел на хижину Омара. Стенки из камыша поблескивали в свете костра, дым тонкими голубыми кольцами и завитками проплывал мимо входа, чернота которого казалась загадочной и непроницаемой, как занавес, скрывающий огромные пространства с подстерегающими в них неприятными сюрпризами. Эта мимолетная фантазия в достаточной мере задержала его внимание, чтобы заметить – как плод праздного воображения, как начало еще одного мимолетного сна и причуду утомленного мозга – внезапное появление из марева чьей-то головы. Лицо с набрякшими веками, худое и желтое, принадлежало старику, растрепанная белая борода доставала до земли. Голова без тела, всего в одном футе от земли, медленно поворачивалась туда-сюда на краю освещенного участка, словно подставляя теплу то одну, то другую щеку. Виллемс в оцепенелом изумлении наблюдал, как черты лица становятся отчетливее, как если бы приближались, как проявляются расплывчатые очертания фигуры, с молчаливым упорством украдкой на четвереньках ползущей к огню. Он был поражен видом не издававшего ни звука слепца, влачившего за собой покалеченное тело с бесстрастным выражением на незрячем лице. Лицо это то отчетливо проступало, то скрывалось за пламенем костра, к которому ползла фигура с крисом в зубах. Виллемсу она не приснилась. Это был Омар. Но почему? Что ему здесь понадобилось?
Виллемс слишком глубоко погрузился в праздную истому, чтобы задумываться над ответом. Вопрос мелькнул в уме и вышел вон, не помешав Виллемсу слушать стук сердца Аиссы – драгоценный, хрупкий звук, заполняющий собой тихую безбрежность ночи. Посмотрев вверх, он увидел неподвижную женскую головку, Аисса смотрела на него с нежным блеском во влажных глазах из-под длинных ресниц, отбрасывающих мягкую тень на изгиб щеки. Ласка этого взгляда развеяла тревожное изумление и смутный страх от появления ползущего на тепло костра призрака, утопила их в умиротворенности всех органов чувств, когда боль растворяется в потоке сонной безмятежности, как от дозы опиума.
Виллемс слегка изменил положение головы и опять увидел призрак, который обнаружил минуту назад и почти успел позабыть. Фигура еще больше приблизилась, подползла, бесшумно скользя, как тень из ночного кошмара, совсем близко, и замерла без движения, словно прислушиваясь. Одна рука и одно колено выставлены вперед, шея вытянута, лицо повернуто к костру. Виллемс хорошо видел изможденное лицо, блеск кожи на выпуклых скулах, черные впадины висков и щек и два черных пятна на месте мертвых, незрячих глаз. Что побудило слепого калеку выползти к костру посреди ночи? Виллемс зачарованно смотрел на него, но на лице слепца, помимо игры света и тени, ничего не отражалось, оно оставалось замкнутым и непроницаемым, как глухая стена.
Омар встал на колени и опустился на корточки, свесив руки по бокам. Виллемс в своем мечтательном оцепенении отчетливо видел крис в зубах старика – рукоять с одной стороны, где отполированное дерево ловило красноватые отблески огня, и тонкую линию лезвия с другой, где оно заканчивалось тусклой черной точкой острия. Он ощутил внутренний толчок, оставивший тело бездеятельным в объятиях Аиссы, но наполнивший грудь паникой беспомощного ужаса. Виллемс вдруг понял, что к нему крадется смерть, что беспомощным калекой, который когда-то был блестящим лихим пиратом, двигала ненависть к нему, Виллемсу, и ненависть к любви Аиссы, что Омар пошел на эту отчаянную попытку ради последнего подвига, чтобы скрасить свою несчастливую старость. Глядя на возобновившего осторожное продвижение отца – слепого как рок, неотвратимого как судьба, – он, парализованный страхом, одновременно жадно прислушивался к легкому, быстрому, ритмичному сердцебиению его дочери.
Его охватил неистовый ужас, холодной рукой отнимающий у жертвы всю волю и все силы, желание бежать, сопротивляться, способность пошевелить даже пальцем, враз уничтожающий и надежду, и отчаяние, тисками сжимающий тело, как бесполезную пустую оболочку, подставляя его под сокрушительный удар. Это был не ужас смерти – Виллемс и раньше сталкивался с опасностью, – и даже не ужас перед определенным видом смерти, не страх конца, ибо он знал, что это еще не конец. Одно движение, прыжок или окрик спасли бы его от немощной руки слепого старика, которая в попытке нащупать Виллемса все еще осторожно шарила по земле. Это был безотчетный ужас от соприкосновения с неизвестным, с побуждениями, душевными порывами, желаниями, на которые он не обращал внимания, но которые продолжали жить в груди презираемых им людей, находящихся рядом с ним, и теперь на мгновение приоткрылись, чтобы тут же вновь спрятаться за черной пеленой подозрений и фальши. Нет, не смерть пугала его, а приводящая в недоумение жизнь, в которой никто и ничто не поддавалось разуму, не позволяющая что-то или кого-то направить, проконтролировать, понять – даже себя самого.
Виллемс почувствовал боком прикосновение. Легчайшее касание, подобное ласке матери, которая гладит по щеке спящего ребенка, оглушило его, как сокрушительный удар. Омар подполз вплотную и, встав на колени, наклонился над Виллемсом, держа крис в одной руке, а другой осторожно ощупывая его куртку, пробираясь к груди. Лицо слепца, все еще повернутое к огню, застыло в неподвижной маске каменного безразличия к тому, чего не могли видеть глаза. Усилием воли Виллемс оторвал взгляд от этой маски смерти и перевел на Аиссу. Она сидела не шевелясь, словно была частью спящей земли. Вдруг ее большие строгие глаза широко раскрылись и пронзили его пристальным взглядом. Он почувствовал, что Аисса пытается судорожно прижать его руки к туловищу. Всего одна секунда – тягучая и горькая, как целый день скорби, – секунда, полная огорчения и печали по утраченной вере в Аиссу. Она его держала! И она туда же! Он услышал, как гулко екнуло ее сердце, опустил голову на ее колени и закрыл глаза. И ничего. Ничего! Она как будто умерла, как будто сердце Аиссы выпрыгнуло в ночную темноту, бросив его, одинокого и беззащитного, в опустевшем мире.
Аисса резко отпихнула его, и Виллемс ударился головой о землю. Он лежал навзничь, слегка оглушенный, не отваживаясь пошевелиться, не видя борьбы, и лишь услышал вопль неистового испуга, сердитые слова и еще один крик, закончившийся стоном. Наконец поднявшись, Виллемс увидел Аиссу, прижавшую отца коленями к земле, ее выгнутую спину, узловатые конечности Омара, его руку, занесенную над головой дочери, которую та быстрым движением перехватила у запястья. Виллемс невольно сделал шаг вперед, Аисса повернула к нему искаженное гневом лицо и выкрикнула:
– Стой на месте! Не подходи! Не…
Виллемс застыл, безжизненно опустив руки, как если бы слова Аиссы обратили его в камень. Она испугалась насилия с его стороны, однако в полном замешательстве Виллемсу пришла в голову страшная мысль, что Аисса решила убить отца без его помощи. Последняя стадия борьбы, за которой он наблюдал сквозь заволакивающий взор алый туман, показалась ему противоестественно жестокой, наделенной угрожающим подтекстом, как если бы нечто чудовищное и порочное пыталось под покровом ужасной ночи заразить его своей простотой. Виллемс одновременно испытывал шок и благодарность, его неодолимо тянуло к ней и в то же время толкало броситься наутек. Сначала он не мог пошевелиться, потом не хотел. Он желал увидеть, чем все закончится. Аисса с огромным усилием взвалила на плечо почти безжизненное тело и потащила его в хижину. Они давно скрылись в ней, а перед глазами Виллемса все еще маячил образ бессильно, покорно, бессмысленно болтавшейся на плече Аиссы головы, похожей на голову трупа.
Через некоторое время из хижины послышались ее голос – резкий, взволнованный – и ответные стоны вперемежку с прерывистым от изнеможения бормотанием. Аисса заговорила громче. Виллемс услышал, как она выкрикивает: «Нет! Нет! Ни за что!»
И снова жалобный шепот, мольба о последнем снисхождении перед смертью, на что Аисса ответила:
– Ни за что! Я скорее воткну его в собственное сердце.
Она вышла из хижины, на мгновение, тяжело дыша, задержалась на пороге и ступила в свет костра. Ей в спину из темноты посыпались призывы обрушить кары небесные на ее голову, голос поднимался все выше и выше, натужный, визгливый, сыпал проклятиями, пока не треснул и не закончился неистовым воплем, сорвавшимся в хриплое бормотание и приступ тяжелого кашля. Аисса стояла лицом к Виллемсу, призывая жестом вскинутой руки ничего не говорить, и прислушивалась, пока в хижине не наступила полная тишина. После этого она сделала еще один шаг и медленно опустила руку.
– Одни беды, – с отсутствующим видом тихо проговорила она. – Одни беды для тех, чья кожа не белого цвета.
Гнев и возбуждение больше не искажали ее лицо, она смотрела на Виллемса напряженным, скорбным взглядом. Он разом пришел в себя и снова обрел способность говорить.
– Аисса! – воскликнул Виллемс. Слова слетели с его губ с нервной торопливостью. – Аисса! Ну как я смогу здесь жить? Доверься мне. Поверь в меня. Давай уедем отсюда. Далеко-далеко! Очень далеко, где будем только ты и я!
Он ни на секунду не задумался, сможет ли бежать и, если сможет, то как и куда. Его нес поток ненависти, отвращения и презрения белого человека к чужой крови, чужой расе, коричневой коже, к сердцам, обманчивее моря и чернее ночи. Стойкая антипатия заглушала голос разума, убеждала в невозможности жить среди ее народа. Он умолял ее бежать с ним, потому что изо всей ненавистной толпы ему была нужна только эта женщина, но отдельно, без них, без придатка в виде племени рабов и головорезов, в котором она родилась. Он ни с кем не желал ее делить, хотел увезти подальше ото всех, в какое-нибудь глухое, безопасное, уединенное место. Говоря, он еще больше распалялся, в душе закипали гнев и презрение, ненависть почти что сменилась страхом, страсть к Аиссе стала огромной, жгучей, непоследовательной и безжалостной, она взывала к Виллемсу, преодолевая все заслоны органов чувств, громче ненависти, сильнее страха, интенсивнее презрения, неудержимая и неотвратимая, как смерть.
Стоя в некотором отдалении – в освещенной зоне, на рубеже тьмы, из которой пришла, – Аисса прислушивалась, спрятав одну руку за спину, а другую вытянув и раскрыв ладонь, словно пытаясь поймать летающие в воздухе слова, страстные, угрожающие, заклинающие, сплошь окрашенные душевным страданием Виллемса, выталкиваемые наружу терзающей его грудь нетерпеливостью. Слушая, она чувствовала, как постепенно замирает сердце, по мере того как под нее негодующим взором прояснялся смысл призывов Виллемса, с нарастающей яростью и болью наблюдала, как медленно рассыпается здание ее любви, творение ее рук, разрушенное страхами и двуличием этого человека. Память Аиссы хранила их встречи у ручья, когда она слышала другие слова, другие мысли, обещания и призывы, срывавшиеся с губ этого мужчины под воздействием ее взгляда или улыбки, кивка, тихого шепота. Неужели и тогда его сердце хранило чей-то еще образ, другие желания, помимо желания любить, другие страхи, кроме страха потерять ее? Как такое может быть? Неужели она вмиг подурнела или состарилась? Аиссу охватили ужас, удивление и гнев человека, которого неожиданно унизили. Твердым, строгим взглядом она пристально смотрела на мужчину, родившегося в стране насилия и коварства, откуда к людям небелой расы приходят одни несчастья. Вместо того чтобы думать о ее ласках, забыть обо всем мире в ее объятиях, он думал о своих людях, о тех, что захватили все земли, хозяйничают на всех морях, не знают, что такое милость и правда, во всем полагаются только на силу. О, мужчина с сильными руками и лживым сердцем! Он просит уехать с ним в далекий край, потеряться среди холодных глаз и лживых сердец и потерять его тоже! Никогда! Он лишился рассудка, сходит с ума от страха. Но он от нее не уйдет! Он будет и рабом, и хозяином здесь, где у него никого, кроме нее, нет, где ему придется жить ради нее или умереть. Она имеет право на его любовь, которую сама же вызвала; эта любовь и сейчас живет в нем, когда он произносит эти бессмысленные слова. Его надо отгородить от других белых людей частоколом ненависти. Он должен не просто остаться, а сдержать слово, которое дал Абдулле, после чего ее положение станет безопасным.
– Аисса, давай уедем! Когда ты со мной, я готов броситься на них с голыми руками. Или нет. Завтра мы будем на корабле Абдуллы. Если ты поедешь со мной, я мог бы… Если бы корабль вдруг сел на мель, мы могли бы в суматохе взять каноэ и убежать. Ты ведь не боишься моря. В море я буду свободным человеком.
Виллемс, протягивая руки, постепенно приближался к ней, пылко рассыпая бессвязные фразы, которые из-за горячности его речи спотыкались и набегали друг на друга. Аисса отступала назад, сохраняя дистанцию, не отрывая глаз от его лица, следя за игрой сомнений и надежд пронзающим взглядом, который, казалось, доставал до самых сокровенных мыслей в его голове. Аисса будто заворачивалась в складки обступившей их темноты, отчего ее фигура теряла очертания и четкость. Виллемс не отставал ни на шаг; наконец они остановились лицом к лицу под большим деревом. Изгнанник леса, могучий, недвижимый и гордый в своем одиночестве исполин, единственный, кто уцелел на участке, расчищенном пигмеями, копошащимися у него под ногами, высокой башней нависал над их головами. В своем одиноком величии он бесстрастно и горделиво поглядывал на суету внизу, раскинув ветви надменным покровительственным жестом, точно хотел дать этим существам приют под своей пышной кроной, руководствуясь высокомерным сочувствием племени сильных, насмешливой жалостью состарившегося великана к противоборству двух человеческих душ под холодным взглядом сверкающих звезд.
Последний громкий призыв к милости отозвался дрожью в угрюмой кроне, прокатился по веткам, разбудил белых птичек, дремавших крыло к крылу, и угас в гуще неподвижной листвы, не оставив эха. Виллемс не видел ее лица, но слышал вздохи и разрозненные звуки невнятных слов. Когда он, затаив дыхание, попытался напрячь слух, Аисса неожиданно воскликнула:
– Ты слышал, что он говорил? Он проклинал меня за мою любовь к тебе. Ты принес мне страдания, борьбу и отцовские проклятия. А теперь хочешь увезти меня в далекие края, где я потеряю тебя и свою жизнь, потому что любовь к тебе теперь суть моей жизни. Что есть кроме нее? Не шевелись! – резко вскрикнула она. – Молчи! Вот, держи! Можешь спать спокойно!
Он заметил легкий взмах руки. Что-то со свистом пролетело мимо и ударилось о землю за его спиной рядом с костром. Виллемс непроизвольно оглянулся. Около углей лежал крис без ножен, волнистый черный предмет, похожий на живое существо, раздавленное, мертвое и безвредное. Черные волнистые очертания кинжала были хорошо заметны в тусклом красноватом свете костра. Виллемс, не задумываясь, подошел и взял его, согнувшись в печальной, покорной позе нищего, подбирающего брошенную в дорожную пыль монету. Неужели это и есть ответ на его мольбы, горячие, живые слова, что шли из глубины сердца? Ответ, брошенный как оскорбление, в виде пустячной, ядовитой, хрупкой и в то же время смертельной поделки из дерева и стали? Виллемс приподнял кинжал за лезвие, тупо посмотрел на рукоять и снова уронил оружие под ноги, а обернувшись, увидел перед собой только ночь, бескрайнюю, глубокую и тихую, океан тьмы, в котором бесследно растворилась Аисса.
Он на нетвердых ногах сделал несколько шагов вперед, судорожно, как внезапно ослепший человек, протягивая перед собой руки. Через некоторое время непроницаемая темнота будто пошла волнами, словно занавес, позволяющий замечать движение, но скрывающий очертания; он услышал легкую торопливую поступь и стук калитки, ведущей на подворье Лакамбы. Виллемс вовремя подскочил к грубой калитке, чтобы услышать слова: «Быстрее! Быстрее!» – и звук тяжелого засова, закрывавшего воротца с другой стороны. Упершись ладонями в палисад, Виллемс осел на землю.
– Аисса! – позвал он, прижав губы к щели в изгороди. – Аисса, ты меня слышишь? Вернись! Я сделаю все, что ты хочешь, выполню все твои желания, даже если надо будет поджечь весь Самбир и затем потушить собственной кровью. Только вернись. Сейчас же! Сию минуту! Ты там? Ты меня слышишь? Аисса!
С другой стороны ограды встревоженно зашептались женщины. Шепот вдруг прервал робкий смешок. Женский голос восторженно пробормотал:
– Как красиво он говорит!
Чуть погодя Аисса откликнулась:
– Спи спокойно, ибо скоро настанет твое время. Теперь я боюсь тебя. Боюсь твоего страха. Когда вернешься с туаном Абдуллой, ты будешь велик. Я никуда отсюда не уйду. И тогда не останется ничего, кроме любви. Ничего! На все времена! Пока мы живы!
Виллемс прислушался к удаляющимся шагам и тяжело поднялся, потеряв дар речи от избытка горячего возмущения повадками дикой и манящей женщины, от презрения к ней, к себе и ко всему на свете – земле, небу, воздуху, которого не хватало стесненной груди; он презирал их за то, что они продлевали жизнь, а Аиссу – за страдания, которые она причиняла. Он не мог заставить себя отойти от калитки, через которую она ушла. Виллемс сделал несколько шагов, повернул назад, вернулся обратно и рухнул у палисада на землю, чтобы тут же резко вскочить в еще одной попытке избавиться от парализующего наваждения, заставлявшего его тупо, безвольно, разъяренно возвращаться на то же место. Под неподвижной сенью могучих веток, широко раскинутых над головой, на которых под защитой бесчисленных листьев дремали белые птицы, Виллемс метался туда-сюда, как песчинка на ветру, то падая на землю, то поднимаясь, но не уходя от калитки слишком далеко. Он провел в этой борьбе с неосязаемым противником всю томную тихую ночь. Сражался с тенями, мраком, безмолвием. Сражался, не издавая ни звука, нанося удары в пустоту, с упрямым отчаянием бросаясь то в одну, то в другую сторону, и неизменно отступая под ответными ударами, как человек, обреченный на заточение в невидимом заколдованном круге.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?