Текст книги "Журналист для Брежнева или смертельные игры"
![](/books_files/covers/thumbs_240/zhurnalist-dlya-brezhneva-ili-smertelnye-igry-34860.jpg)
Автор книги: Эдуард Тополь
Жанр: Политические детективы, Детективы
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Рукопись журналиста Белкина (начало)
Я не могу больше носить это в себе. Если я не отдам бумаге весь ужас случившегося – впору топиться в Каспийском море. А если отдам ВЕСЬ ужас – кто это прочтет, а точнее – куда это спрятать от читателя? Придется правду гримировать вымыслом, а вымысел – правдой и назвать потом «приключенческой повестью»…
Глава 1. Гроб без покойника
В мае 1979 года я, Андрей Гарин, спецкор «Комсомольской правды», самой популярной молодежной газеты в СССР, летел из Ташкента в Баку. Честно говоря, командировка у меня была только в Южный Узбекистан, а еще точнее – в Сурханские отроги Памиро-Алтая. Там, в горах, экспедиция гляциологов Академии Наук СССР опробовала новый метод растопления ледников с помощью запыления их с воздуха угольной пылью и сажей, и я то лазил с этими гляциологами по горам, то летал на «Аннушках» с летчиками сельхозавиации.
Внизу под нами зеленым ковром лежали хлопковые плантации, изрезанные огромными ярко-красными лоскутами маковых полей. Начало мая – самое время цветения маков, и потому ало-багровые маковые поля уходили вверх, по склонам гор, словно пламя взбегало в горы на высоту двух тысяч метров, и только белая черта вечного снежного покрова останавливала этот пожар. Я не знаю, что больше приносит доход местным колхозам – огромные хлопковые плантации в долинах или эти горные лоскуты полей опиумного мака, который здесь выращивают для медицинской промышленности. Конечно, я наслушался здесь самых фантастических историй о контрабандистах-афганцах, которые якобы переходят из Афганистана за опиумом по тайным горным тропам, и если бы я лично не написал в свое время серию очерков о пограничниках, и не знал, как тщательно охраняется действительно каждый клочок земли на границе, я, думаю, смог бы поверить в эти бредни. Во всяком случае, когда мы как-то хорошенько выпили с начальником местной погранзаставы майором Рыскуловым, и я напрямую спросил его об этих контрабандистах, он расхохотался и сказал: «Это самый большой анекдот, дорогой! Здесь без моего разрешения даже ящерица не проползет через границу!» – «А с разрешением?» – спросил я. «А с разрешением – это уже не контрабандист», – усмехнулся он и перевел разговор на другое. За день до отъезда из командировки вертолетчики Чаршанга без хлопот подбросили меня за эдельвейсами в нейтральную зону, в горную долину эдельвейсов. Конечно, дежурная служба «воздух» запросила у нас пароль, а потом дежурный офицер выматерил нас за то, что мы совершили посадку в нейтральной зоне без спецразрешения, но я взял у пилота ларингофон и спел пэвэошникам: «А на нейтральной полосе цветы необычайной красоты!…». Действительно, Высоцкий прав – таких нежных, зеленовато-желтых и байково-мохнатых эдельвейсов, мягоньких, как лапки у котенка, я не видел за все десять дней командировки, сколько ни лазил с гляциологами по ледникам и горным хребтам Сурхана.
Теперь же я вез из командировки в Москву целый котелок роскошных эдельвейсов – черный плоский походный котелок с выцарапанными на нем фамилиями участников экспедиции, его подарили мне ребята-гляциологи для нашего редакционного музея. Я еще не знал, кому именно буду дарить эти эдельвейсы в Москве, я был как раз в паузе между очередными влюбленностями, но, зная свою влюбчивую натуру, был уверен, что эдельвейсы не залежатся в этом прокопченном котелке. Мог ли я думать тогда, что эта следующая влюбленность обернется для меня таким роковым образом? Впрочем, не будем забегать вперед, запомним только, что я увез из этой командировки целый сноп эдельвейсов, облупившийся от солнца нос, черный походный котелок, пропуск в погранзону и пропуск на Чаршангский погранично-колхозный аэродромчик, подписанные начальником ПВО Средне-Азиатского военного округа генералом Федосеевым, а также несколько блокнотов с заметками для будущего очерка и здоровую усталость от хождения по горам. Конечно, пропуски в погранзону и на аэродром нужно было сдать в Управление погранвойск в Ташкенте, но после утомительного полета «Чаршанг-Самарканд-Ташкент» стоило ли ехать с аэродрома в центр города только для того, чтобы сдать пару бумажек в спецчасть ПВО, а затем мчаться обратно на аэродром, чтобы успеть к московскому рейсу? Да обойдутся они без этих пропусков, решил я, к тому же надо быть последним идиотом, чтобы не оставить у себя такой сувенир – пропуск в погранзону.
Устало сидя в кабинете начальника ташкентского аэровокзала (он вызвал к себе старшего кассира оформить мне билет до Москвы, чтобы не стоять мне в чудовищной очереди в кассе) и слушая московское радио: «В Москве плюс четыре, низкая облачность, мелкий дождь…» – я вдруг подумал: а залечу-ка я в Баку к бабушке, поваляюсь там на бабушкином диване, порыбачу со старыми друзьями в Каспийском море, там же и очерк напишу о гляциологах, какая разница – буду я его в сырой Москве писать, в редакции или у бабушки в Баку!
– Вот что, – сказал я седому, заискивающему перед столичным корреспондентом, кассиру. – Пишите мне билет «Ташкент-Баку-Москва». Я вспомнил, что у меня еще в Баку есть дела. Когда у вас на Баку самолет?
Кассир вопросительно посмотрел на начальника аэровокзала, но тому было все равно куда спровадить московского корреспондента, лишь бы я поскорей убрался из аэровокзала и не видел, какая тут толкотня и давка за билетами, не написал об этом критической заметки в свою газету.
– Значит, сначала в Баку? – спросил начальник аэровокзала.
– Да, – ответил я решительно.
И пока кассир выписывал мне билет, зеленая и прохладная каспийская волна уже вошла мне в душу, укрыла невесомой и прозрачной плотью, и я ясно понял, как здорово я решил – сразу после прожаренных на солнце узбекских гор, после лазаний по грязным, запыленным углем ледникам бултыхнуться в зеленую воду родного Каспия, удлинив ноги ластами для подводного плавания и охоты.
И уже предвкушая морскую соль на губах, прохладную зелень каспийской волны и эту неповторимую разнеженную усталость, я прошел сквозь толпу на регистрацию билетов, сдал свой рюкзак в багаж и с легкой сумкой через плечо вышел на летное поле, к самолету. «ТУ-104» – старенький реактивный лайнер-тихоход – стоял возле стеклянного здания аэровокзала, но пассажиров к трапу еще не пускали, шла загрузка багажа. Громоздкие, запрещенные к провозу самолетами ящики и огромные, перевязанные бечевкой фибровые чемоданы с дырочками, чтобы овощи и фрукты не задохнулись в дороге. Среди этих неуклюжих вещей мой рюкзачишко вспорхнул в руках грузчиков как детский мяч. Я увидел, как, напрягаясь от тяжести, грузчики подняли и стали заталкивать в самолет тяжеленный цинковый гроб.
Лететь с покойником! Какой бы я ни был современный, просвещенный и образованный, – примета есть примета, и я сразу вспомнил все приметы, связанные с гробом. Если гроб везут тебе навстречу – это хорошо, это значит, что неприятности и беды уже не ждут тебя впереди, а вывезены с твоего пути. Но если в пути тебя сопровождает гроб – хана дело, какая-нибудь пакость обязательно случится.
Вот гады, подумал я с досадой. Ведь нельзя покойников в пассажирских самолетах возить, только в грузовых разрешается, уж я-то все инструкции «Аэрофлота» знаю, девять лет летаю по всей стране без передышки. Безусловно, и тут не обошлось без взятки…
Чтобы отвлечься от этого гроба, я скользнул глазами по пассажирам, выстроившимся у турникета перед выходом на летное поле. Толпа спекулянтов, везущих зелень в Прибалтику, огромные кепки-"аэродромы", плохо выбритые или вообще не бритые лица, темные мятые пиджаки, надутый, как индюк, майор-пограничник с круглым лицом, две пожилые женщины в шелковых узбекских платьях, какой-то тип в черном пиджаке с маленькой траурной фотографией покойного родственника на груди… Стоп! Я вгляделся в лицо этого «типа». Да это же Зиялов, Олег Зиялов, мой одноклассник по бакинской школе, я с ним в восьмом или девятом классе учился, вместе с уроков в кино удирали, я у него на контрольных по химии списывал, а он у меня – по литературе.
– Олег! – шагнул я к нему.
Мне показалось, что на какую-то долю секунды он словно окаменел и не сразу взглянул в мою сторону (что естественно, когда тебя окликают по имени) – нет, мне показалось, что он словно сделал внутреннее усилие взглянуть на меня. Впрочем, ведь у него кто-то умер, решил я, и, видимо, это он везет гроб с покойником. В таком состоянии трудно переключиться на какие-то посторонние вещи…
– Привет! Я – Гарин, не узнаешь? – сказал я, уже видя, что он узнал меня, конечно. – Прими мои соболезнования. Кого ты хоронишь?
– Дядю, – ответил он как-то заторможенно и все еще смотрел на меня с сомнением – мол, знает он меня или не знает.
– Зиялов, мы же с тобой в одной школе учились! Что ты так смотришь? Я – Гарин, ты за мной на последней парте сидел. Помнишь?
– А-а, – сказал он нехотя, будто вспоминая с трудом. – Да, правильно…
В этом «правильно» не было ни энтузиазма, ни обычного при таких встречах дружелюбия. Я даже пожалел, что подошел к нему. И не так уж я неузнаваемо изменился за эти 11-12 лет, чтобы не узнать меня, он вот больше моего растолстел и как-то обрюзг, не то, чтобы постарел, но в наши 27 лет можно еще обойтись и без жировых складок на шее. Впрочем, в этот момент объявили посадку на самолет, пассажиров стали пропускать через турникет к трапу, и я поплелся за Зияловым в каком-то странном положении не то чтобы отвергнутого, но и в то же время почти непризнанного школьного друга.
Но, черт его знает, подумал я, может ему этот дядя был роднее отца, и может быть, он поэтому в таком трансе, я ведь еще, слава Богу, никого не хоронил из близких, родители на Украине, бабушка в Баку. Ладно, не будем на него обижаться.
– Слушай, – сказал я, когда мы остановились в очереди перед трапом. – Если тебе нужна моя помощь – в Баку или в Москве… Ты в Москве бываешь?
Он опять посмотрел на меня долгим взглядом и молчал куда дольше, чем нужно, чтобы вспомнить, бывает ли он в Москве или нет.
– Я говорю, ты бываешь в Москве? – повторил я, думая вывести его из похоронного транса. – Я там работаю, в «Комсомольской правде», так что, если будет нужна моя помощь, – запиши адрес. Или так звони – телефон редакции в каждой газете, спросишь меня…
– Угу, – сказал он. – Хорошо. – И пошел вверх по трапу, протянул контролерше билет.
Я обиделся. В конце концов, решил я, шел бы ты к черту. Я – известный журналист, один из лучших очеркистов в стране, мои очерки переводят в европейских, американских и южно-американских газетах и журналах, сам Брежнев включил меня в свою пресс-группу, а тут какой-то Зиялов не хочет со мной разговаривать! Плевать мне на него! Хоронишь своего дядьку – и хорони себе, мне это до лампочки, жаль только, настроение испортил, такое было настроение – уже предвкушал нежную зелень Каспия, подводную охоту, шашлыки из кефали на морском берегу, и – на тебе, этот дурак Зиялов со своим гробом. Впрочем, «дурак» – это я слишком, конечно, дураком Зиялов никогда не был, физику, химию и географию знал отменно, старыми книгами по хиромантии и черной магии у них была завалена в доме вся веранда. Я вспомнил, как однажды мы школьной компанией завалились к нему домой и застали странную сцену: его десятилетняя сестренка, худющее большеглазое существо с черной косичкой, прыгала через скакалку с абсолютно отрешенным лицом и остановившимися зрачками и считала немыслимое «пятьсот один, пятьсот два, пятьсот три», а Олег – бледный, напряженный, с выпученными глазами, потный, стоял напротив нее, смотрел неотрывно ей в глаза, и так мы и не поняли – не то он тренировал ее в Ольги Корбут, не то гипнотизировал.
Думая об этом и медленно остывая от обиды, я задремал в своем кресле.
И, наверное, я бы так и не подошел к Олегу Зиялову в Бакинском аэропорту, а получил бы свой рюкзачишко в багажном отделении, взял такси и – будь здоров, бывший школьный знакомый, двенадцать лет тебя не видел, и еще двадцать могу не видеть, но…
Когда мы, пассажиры третьего салона, последними вышли из самолета на пыльно-жаркое летное поле аэропорта «Бины», я понял, что миновать Зиялова я не смогу. В ожидании гроба с покойным дядей Зиялов стоял у багажного отделения, но дело было не в нем. Рядом с ним стояли еще двое – слева какой-то безликий пятидесятилетний тип с полным ртом металлический зубов, а справа…
Та, которая стояла справа, требует, извините, описания с красной строки. Я понимаю, что с точки зрения высокой литературы это может прозвучать пошлостью, банальностью, глупостью – назовите это, как хотите, но если человек влюбляется с первого взгляда, это, конечно же, банально, пошло и глупо, не так ли?…
Ей было года 22, глубокие синие глаза, черные, собранные в тугой узел волосы и необыкновенная стройность во всей тонкой фигуре в стальном летнем костюмчике. Вот и все, друзья мои, ничего больше не могу прибавить, кроме того, что эта фигурка на фоне отдыхающих на летном поле «ТУ» и «ИЛов», будто реклама на дурном аэрофлотском плакате, вошла в мою душу и осталась в ней навсегда, несмотря на все роковые события последующих дней.
Но, видимо, остатки мышления еще не покинули меня, и откуда-то со дна памяти вдруг толчком всплыло большеглазое худющее десятилетнее существо, которое прыгало через скакалку с остановившимися зрачками и считало немыслимое «пятьсот один, пятьсот два, пятьсот три…»
И тогда я пошел прямо к ним, к этим губительным синим глазам. Я шагал напрямую через летное поле, вопреки явному нежеланию Олега Зиялова, который стоял подле нее и смотрел на меня почти враждебно. Плевал я на него! Я шагал прямо к ней, к ее глазам, и она уже не могла отвернуться от моего приближения. Я подошел к ним вплотную и сказал ей:
– Я вас знаю. Вы – сестра Олега. Здравствуйте. Меня зовут Андрей. – И протянул ей руку.
Она тревожно взглянула на брата, но он смолчал, и она подала мне руку:
– Аня.
Рука у нее была легкая и прохладная. Я сказал:
– Мы с Олегом учились в одном классе, и я как-то был у вас дома. Вы тогда прыгали через скакалку и считали «пятьсот один, пятьсот два, пятьсот три». Помните?
Она улыбнулась и пожала плечами:
– Я не помню. Но если кто-то прыгал через скакалку, то это я.
Кивнув в сторону самолета, из багажного люка которого летчики уже выгружали гроб, я сказал ей, что «приношу свои соболезнования». При этом я заметил, что Олег, Аня и этот третий, пожилой тип, крутивший на пальце ключи от машины, как-то напряглись, неотрывно следя за гробом. Впрочем, по знаку Зиялова пожилой тут же ушел к грузчикам, а я, помнится, только отметил про себя, что Аня приехала на аэродром встречать покойного дядю не в траурном, как положено, платье, а в легком светлом костюмчике, и это дало мне моральное право открыть свою сумку, вытащить котелок с эдельвейсами и всю охапку этих мохнатых и нежных цветов протянуть ей:
– Аня, это памирские эдельвейсы. Я понимаю, что сейчас не время и не место, но… Надеюсь, я вас увижу еще. – И я повернулся к Олегу. – Я могу тебе позвонить?
– Угу, – промычал Зиялов и взял сестру за руку. Господи, как они были непохожи! Он взял ее за руку и повел к выходу из багажного отделения, вслед за грузчиками, которые вместе с этим бесцветным пятидесятилетним типом несли гроб к выходу. Для них четверых гроб был явно тяжел; похоже, что этот зияловский дядя весил больше ста килограмм. Я локтем тронул Зиялова:
– Давай поможем. Аня, держите, – я передал ей свою сумку.
– Стой! – довольно грубо остановил меня Зиялов.
– Что? Пошли поможем.
Он покачал головой:
– Нет, мне нельзя. – И я вспомнил, что, действительно, по обычаю, близким родственникам не положено прикасаться к гробы усопшего. Но меня это не касалось, я почти насильно всунул Ане свою легкую дорожную сумку, догнал грузчиков и подставил плечо под цинковое днище гроба. Конечно, это было сделано не только и не столько из желания помочь грузчикам, сколько из-за моей влюбленной суетливости и ради возможности быть приглашенным в их дом хотя бы на похороны…
В общем, как бы там ни было, я подставил под днище гроба свое плечо, и мы пронесли гроб через калитку багажного отделения и, направляясь к какой-то машине, вышли на привокзальную площадь, в толпу встречающих, но тут какой-то шестилетний пацан, гудя и растопырив, как самолет, руки, вдруг с разбегу врезался в одного из грузчиков, в переднего левого.
Не столько своим весом, сколько скоростью этот мальчишка выбил грузчика из-под гроба, словно подрубил стойку, и тяжеленный гроб резко наклонился вперед, правый передний грузчик, оставшись один, выпустил гроб, уклонившись плечом в сторону, и гроб тут же грохнул оземь, почти на попа.
Притихшая толпа пассажиров охнула – «Вий ми!», – а гроб, упав, наклонился еще дальше вперед, грохнулся теперь уже боком об асфальт и раскололся по пайке цинкового ребра. Толпа застыла, мы, грузчики, тоже. Казалось, сейчас из расколовшегося гроба выпадет мертвое тело, это было неотвратимо, но… из него вывалились какие-то бумажные пакеты: часть из них лопнула от удара, и маленькие полиэтиленовые, меченные какими-то буровато-маслянистыми пятнами, кусочки пленки величиной с марку просыпались наземь.
Мы обалдели. Один из грузчиков осторожно нагнулся, взял целый пакетик, повертел в руках:
– Нафталин, что ли? – сказал он с кавказским акцентом.
Я заметил, что бесцветный пятидесятилетний тип, родственник Зиялова, молча пятится за чьи-то спины, сжав свои металлические зубы и не отрывая глаз от расколовшегося гроба, из которого все еще сыпались на мостовую пакеты с этой пленкой. Тут кто-то из пассажиров нагнулся, взял пачку этих кусочков пленки, растер пальцами бурое маслянистое пятно на одном из них, поднес к носу, понюхал и вдруг сказал громко, со смехом:
– Какой нафталин, слушай?! Опиум!
И охапкой подхватив с земли пачки с опиумом, стал рассовывать себе по карманам.
Боже, что тут началось! Только что скорбно застывшая перед упавшим гробом толпа вдруг ринулась к нам, люди стали хватать пачки с опиумом, кто-то разрывал цинковую оболочку гроба пошире, доставая пачки и изнутри, образовалась давка, те, кто успел нахватать пачки и спрятать за пазуху и по карманам, не могли выбраться из толпы набегавших со всей площади шоферов такси, цветочников, спекулянтов, нас сдавили, сжали, и если бы не милицейский свисток – я не знаю, остался бы я в живых или нет. Подоспевшая милиция, еще не зная, в чем дело, полагая, может быть, что в эпицентре этой толпы происходит убийство, ринулась сквозь толпу к нам, к грузчикам и гробу, прокладывая себе путь кулаками и милицейскими свистками. Эти свистки больше кулаков отрезвили толпу, люди, расхватав пачки с опиумом, бросились врассыпную, сбежали и грузчики, и только я, еще ничего не понимая, остался в центре событий, озираясь в поисках Зиялова, его сестры и этого бесцветного пятидесятилетнего типа. Но их уже нигде не было. Мне показалось, что в стороне рванулся от площади тот микроавтобус, к которому мы несли гроб, но нет – за рулем его сидел другой кепконосец, усатый азербайджанец. Я в панике озирался по сторонам – ведь у Ани осталась моя сумка со всеми блокнотами, документами, паспортом… В этот момент черноусый милиционер-азербайджанец уже положил руку мне на плечо:
– Ви арэстовани, – сказал он с акцентом.
12 часов 57 минут
– Московское время – тринадцать часов! – простучал мне в стенку из соседнего кабинета Бакланов, напоминая, что пора идти на обед.
– Сколько? – я автоматически взглянул на часы и пришел в ужас – уже час дня, я зачитался этими документами, а мне нужно срочно собирать бригаду. Я крикнул Бакланову: – Нет, я никуда не пойду, извини! – И тут же снял телефонную трубку. Самыми нужными людьми сейчас были для меня этот неизвестный следователь Пшеничный и старая ищейка подполковник Марат Светлов. Они уже в деле, знают подробности, вот только заполучить бы их. С Пшеничным хлопот не будет, а вот со Светловым… Я набрал номер телефона прокуратуры Москворецкого района, сказал:
– С вами говорят из Прокуратуры Союза, следователь по особо важным делам Шамраев. Мне нужен следователь Пшеничный.
Этого было достаточно, чтобы на том конце провода возникла короткая пауза внимания и затем стремительно-услужливое:
– Вам его позвать? К телефону?
Люди всегда глупеют, когда говорят с теми, кто рангом выше. Я замечал это и по себе. Не на котлетный же фарш мне нужен Пшеничный, если я звоню ему по телефону! Но я не стал хохмить с прокурором Москворецкого района, я слышал, как на том конце провода отдаленный голос кричал: «Тихо! Где Пшеничный? Пшеничного из союзной прокуратуры! Срочно!»
Спустя полминуты, когда я уже начал терять терпение, в трубке прозвучало:
– Слушаю, следователь Пшеничный.
– Здравствуйте, – сказал я. – Моя фамилия Шамраев, я – следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре Союза ССР. Мне нужно с вами увидеться.
– По делу Белкина?
– Да. Когда вам удобно?
– А когда нужно?
– Нужно? Честно говоря, нужно сейчас, – я постарался, чтобы в моем голосе он услышал не только и не столько приказ сверху, сколько нормальную просьбу коллеги. Не знаю, услышал он или нет, только фордыбачиться не стал, сказал просто:
– Я могу быть через сорок минут. Какой у вас кабинет?
– Пятый этаж, комната 518. Спасибо, я вас жду.
Нет, пока мне определенно нравится этот Пшеничный! И я уже с удовольствием набрал «02» – коммутатор московской милиции.
– Девушка, второе отделение 3-го отдела МУРа, начальника.
– Светлова? Минуточку, – и через несколько секунд другой женский голос ответил: – Секретарь отделения Кулагина.
– Светлова, пожалуйста.
– Кто его спрашивает?
– Доложите: Шамраев.
Тут ждать не пришлось, Светлов мгновенно взял трубку:
– Привет! Какими судьбами? – сказал он веселой скороговоркой.
– Привет, подполковник, – я дал ему понять, что знаю о его стремительном продвижении по службе. – Как ты там? Совсем в бумагах зарылся или еще жив?
– А что? По бабам надо сходить?
Засранец, сразу берет быка за рога.
– Ну… По бабам тоже можно… – я еще не знаю, с какой стороны его взять, и тяну вступление. А он говорит:
– Но для баб тебе сыщики не нужны, да? Учти, я уже не сыщик, я делопроизводитель, канцелярская крыса, – фразы сыпались из этого Светлова с прежней доначальственной скоростью, как из пулемета.
– Ладно, крыса! А ты не мог бы бросить свои бумаги на пару часов, сесть в свою полковничью машину, включить сирены и подскочить ко мне, на Пушкинскую.
– Ого! С сиренами даже! Это что – приказ? Указание? Что случилось?
– Нет, ничего страшного. Но увидеться нужно.
– Хорошо, – бросил он коротко, по-деловому, – Сейчас буду.
Для таких, как Светлов, главное – затравка, интрига, фабула – даже в жизни. Я был уверен, что он примчится через десять минут.
В двери моего кабинета показалось любопытное лицо Бакланова:
– А как насчет прислуживать?
– Что? – не понял я.
– Я говорю, как насчет того, что надоело прислуживать трудящимся?
Действительно! Я же совсем забыл об утреннем инциденте – вот что значит втянуться в дело.
– Ну? – снова сказал Бакланов. – Может, еще по пивку ударим? В знак протеста.
– Нет, – сказал я. – Уже не могу. Сейчас люди приедут.
– Значит ты нырнул?
– Да.
– Ладно, тогда я пошел просить работу. А то вышел из отпуска, а меня как забыли.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?