Текст книги "Звездолет с перебитым крылом"
![](/books_files/covers/thumbs_240/zvezdolet-s-perebitym-krylom-176167.jpg)
Автор книги: Эдуард Веркин
Жанр: Книги для детей: прочее, Детские книги
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
На той поляне я чувствовал себя на месте.
Анна тренькала по струнам, настраивала гитару, а потом перестраивала заново, делать это в куртке было очень неудобно, но Анна куртку не снимала.
Марк разглядывал Дюшкину пневматическую винтовку с совершенным непониманием, разламывал, заглядывал в ствол, изучал на ладони пульки.
Я смотрел в огонь, смотрел на Анну.
– Ну и что скажешь? – спросил я Дюшку.
Дюшка промолчал. Как-то он спекся. Ссутулился и отчего-то держался за бок, точно сорвался с педали и наткнулся на руль, я много раз натыкался.
Шагали домой молча, потом Дюшка все-таки ответил.
– Не знаю… Она… Мне кажется, я ее раньше видел. Не могу объяснить… Как будто я все это уже переживал… Или читал об этом? Или сразу.
– Как это сразу? – не понял я.
– Так, сразу, – Дюшка сцепил пальцы. – Вот вижу, как ты воздушку делаешь, и тут же в голове – раз! Читал об этом! Точно читал, и буквы видел и предложения, и ощущения те же самые, я гляжу на тебя, а словно кино смотрю. И тут же раз – и наоборот…
– А наоборот-то как? – осторожно спросил я.
– Да так же! Вот с этой твоей воздушкой. Гляжу, как ты ее вырезаешь, – и понимаю – когда-нибудь это точно прочитаю. Сам у тебя про насос спрашиваю, и знаю, что уже спрашивал про этот насос…
Мне как-то неприятно стало. У меня ведь тоже… Похожие, короче, ощущения.
– А потом увидел ее, – Дюшка поморщился. – Нет, я ее видел где-то…
– Это потому, что ты слишком много читаешь, – объяснил я. – И много фильмов смотришь. Вот и кажется, что ты уже все видел и что все уже случалось. У тебя то, что ты в книжках прочитал, перемешивается с тем, что ты видишь. Путаница в башке.
Я хотел сказать, что он еще и врет напропалую, а когда много врешь, очень часто начинаешь путать собственное вранье с окружающей правдой, по себе замечал сколько раз, вранье вообще очень сильно все вокруг разрушает.
– Может быть, и так, – согласился Дюшка. – Иногда сон приснится, а через два дня я уже и не разбираю, то ли сон, то ли было… Мне кажется, я скоро умру.
Я вздрогнул. Это действительно было неожиданно, от Дюшки то есть, обычно Дюшка собирался жить долго.
– А если это Соленый Бор? – спросил шепотом Дюшка. – Если они радар испытывают, а? И на меня он влияет, а? Какое-то предчувствие вдруг…
Дюшка потрогал себя за бок.
– Это здорово, – сказал он. – У меня никаких раньше предчувствий не было, а сейчас каждый день почти. Удивительно… Совсем как в книгах. Точно, Вадь, я помру скоро.
Тут мне его треснуть хорошенько захотелось. Как старуха, честное слово, распричитался. Утешать я его, что ли, должен?
– Чушь несешь, – зевнул я. – Ты будешь жить вечно. Как и я. Могу поспорить.
– Я ее видел. Я ее знаю… Откуда я ее знаю?
На следующий день я заглянул к Котову.
Котовы жили и вправду хорошо. Дом у них тоже за мостом, и не какой-то там домишко, а с мансардой и балконом. Участок большой с грядками, гараж с ямой, синие «Жигули» четвертой модели, георгины желтые, георгины красные, летний душ и долгий вид на реку, беседка и самовар.
Сам Котов сидел дома и обедал, ел рыбные пельмени.
Увидев меня, он ничуть не смутился вчерашней и внезапной своей трусости и объясняться не стал, словно ничего позорного не случилось.
– Привет, – сказал он.
Я – приличное знакомство, поэтому меня мама Котова пригласила за стол. Отказываться не стал, у Котовых всегда интересно готовят, то макароны длинные с укропом, то картошка в масле жареная, то пирожки с мясом размером в грецкий орех, а то и вовсе долма.
В этот раз были обычные рыбные магазинные пельмени, но не со сметаной, а с настоящим баночным майонезом.
Котов мне обрадовался – сам он пельмени не жаловал, но в их семье полагалось все доедать. А за компанию доедать всегда веселее, хотя лично я пельмени и так могу, и обычные, и рыбные, и с грибами даже.
Стали мы есть. То есть я ел, а Котов вилкой по тарелке скрипел. А меня не раздражает. Что там дальше вчера случилось, не спрашивал, вроде как не интересно ему.
– И что? – спросил я, зачерпнул майонез чайной ложкой и съел. – Получилось? Фотографии то есть?
– Как сказать… – уклончиво ответил Котов. – Не все. Сейчас пойдем посмотрим.
– Не получилось?
Котов задумчиво раздавил пельмень и размазал его по тарелке.
– А вы как? – все-таки спросил он. – Познакомились?
– Ага. Немного. Анна и Марк, они с Алтая. У них отец лесник, а сами они на каникулах.
– Ну да, сейчас же каникулы.
Ладно, мы доели пельмени, не сумели отвертеться от шарлотки и уже после шарлотки побежали в мансарду.
У Котова своя комната, то есть даже свой маленький этажик, мансарда, правда, сейчас напополам с дедом. А по бокам мансарды такие треугольные чуланы, в одном кладовка, в другом фотолаборатория. Котов, кстати, хороший фотограф, его часто в газете печатают в местной. Он портретист, фотографирует городских знаменитостей, комбайнеров, машинистов, ударников труда.
– Вот вчера вечером проявил. Не знаю…
Котов вручил мне тоненькую пачку фотографий.
– Фотография – это не лобзиком выпиливать, – сказал Котов задумчиво. – Фотография – это стихия…
На первой фотографии как раз стихия. Река. Тот самый пляж с сухим деревом. Все очень четко, красиво, сразу видно – не хоть бы кто снимал.
– И что?
– Дальше смотри, – продолжал Котов.
Я стал смотреть дальше.
Хотя дальше смотреть особо и нечего было, на всех следующих фотографиях ни реки, ни Анны с братом, ничего, только размазанные сияющие пятна, такие получаются, если падающие снежинки камерой ловить.
– Непонятная такая штука, – сказал Котов. – Пленка словно частично засвечена. Но она не может таким образом засветиться. То есть может, но для этого ее надо в рентген-установку засунуть.
– И что ты думаешь?
– А ничего не думаю, – ответил Котов. – Если бы я на «Агфу» снимал, то тогда можно было бы думать. А это же «Свема», что с нее взять? Она в одном месте снимает, в другом не снимает, в третьем брак. А может, проявитель паршивый.
Пожал плечами Котов.
– Сейчас нормального проявителя и в Москве не найти… Вот, смотри, тут интересный кадр, – Котов показал фотографию.
Самый краешек берега, река с изгибом, деревья. Левая часть снимка съедена белизной, а на правой над рекой висит яркий шар. А на некотором расстоянии от него еще один, поменьше
– И что это значит? – не понял я.
– Похоже на гало, – пояснил Котов. – Природное явление. Это когда вокруг Солнца круги. Иногда это совпадает с повышенной влажностью, и объектив это ловит. Тогда образуется как бы световой купол, и создается впечатление, что на небе не одно солнце, а несколько…
– И что? Ты же сам говоришь – природное явление. Если природное явление, то чего удивительного?
– Природное, это да… – Котов проморгался. – Я про него в журнале читал, вживую никогда не видел. Как-то со льдом в атмосфере связано. Причем кажется, оно крестообразное…
Котов достал лупу и стал разглядывать фотографию.
– Смотри, – Котов сунул фото мне под нос.
Много света, это точно. И при желании можно увидеть крестообразность – между маленьким и большим пятнами вроде как протянута тоненькая световая жилка. А можно и не увидеть.
– Раньше считалось, что гало – это знак беды, – сказал Котов.
Еще один, подумал я. Знаковидец и предчувствователь. Я вот ни в чем никаких знаков не вижу, если черная кошка через дорогу перебегает, я не отворачиваю. И на люки водосточные без опаски наступаю. И по дереву не стучу.
– Гало предвещает наступление тяжелых времен, – заметил Котов мрачно. – Это и в «Слове о полку Игореве» сказано.
– Ты что, туда же? – испугался я. – Читателем стал? «Слово о полку Игореве» осилил? Его же по программе нет…
Котов усмехнулся.
– Нет, не читал, что я, Дрюшка какой? Журнал «Советское фото» смотрел, там про это заметка печаталась. Так вот, перед набегом половцев в небе целых четыре солнца сияли. Четыре. Во как.
Котов указал пальцем в потолок, точно там эти солнца крутились.
– Ты еще про грибы расскажи, – хмыкнул я. – Что грибы к войне лезут, а сова к гусеницам кричит.
– Сова не к гусеницам, – возразил Котов. – Сова к колорадским жукам. Если долго ухает, значит, жуков много вылупится.
Мы немного поспорили про колорадских жуков и сову. Я говорил, что это неправильно все, жуки и сова никак не могут взаимодействовать, потому что сова русская, а жуки заморские. Котов возражал, жуки и сова, по его мнению, взаимодействуют исключительно научно. Сова всегда кричит по утрам, если погода стоит теплая, – это раз. А если погода стоит теплая, личинки колорадских жуков выбираются на поверхность земли гораздо чаще. Это два. Вот тебе и простая логическая связь. Получается, что на самом деле сова это к жукам. Сошлись, что это все американские происки. Что специально они сюда этих жуков заслали, чтобы они у нас всю картошку сожрали, управы-то на этих жуков нет.
– Их и керосин не берет, – пожаловался Котов. – Мы их в банку кидаем, а они плавают как ни в чем не бывало…
– Придумают что-нибудь, – сказал я. – Какую-нибудь отраву. На всех придумают отраву, прогресс не стоит на месте.
– Поскорей бы. А то надоело уже, каждый год одно и то же, как проклятые корячимся.
Котов замолчал и стал разглядывать фото, кажется, он на нем опять что-то подметил.
– А ты что думаешь? Про Анну и ее брата?
– Ничего не думаю, – ответил Котов. – Они же вам сказали – отец их сюда на каникулы отправил, сам за ними скоро приедет. Вот и все объяснения. Слушай, Вадим, вот что я сейчас сделаю…
Котов почесал себя фотографией по носу.
– Я сейчас к Геннадию Ивановичу схожу, – сказал он. – У него увеличитель помощнее моего, может, еще чего из пленки вытянем. Хотя зачем?
Котов поглядел на меня.
– То есть как зачем? Узнать…
– Что узнать? – щурился Кот. – Ну, Дрюшка понятно, он «Трех мушкетеров» перечитанный, но ты же нормальный человек? Ты-то что хочешь узнать? Что вы ко всем лезете, а? Живут люди, не трогают никого, а вы…
Котов умный. У него отец инженер, мама бухгалтер, и сам Котов считать умеет. И думать.
– Нечего узнавать, – повторил Котов. – Дайте людям покоя.
Котов умный, Котов прав. Чего мы взбесились, на самом деле не надо лезть, пусть отдыхают, не деревенщина мы, точно.
– Хорошо, – сказал я. – Ты к Геннадию Ивановичу тогда, а я тоже побегу, мы встретиться договорились…
– С кем?
– С ними. С Анной и братом ее.
– А, понятно…
Я вернул фотографии Котову, направился к выходу.
– Вадим, – позвал Котов.
– Что? – обернулся я.
– Не знаю… – Котов поморщился. – Ты думаешь, я вчера струсил?
Он подошел поближе. Я не ответил. Потому что именно так я и думал.
– Я не струсил, – сказал Котов негромко. – Понимаешь, я не струсил, я вдруг увидел…
Он оглянулся на кухню, где его мама мыла посуду.
– Этот пацан… – Котов зашептал. – Этот… Марк его зовут, значит…. Он был готов меня убить. Точно тебе говорю.
Глава 6
Тени
Марк сидел на мосту на перилах, рядом с ним стояла трехлитровая банка с томатным соком. Банка открытая, и сока в ней болталось на две трети, а лицо у Марка было красное и осоловелое, видимо, сока напился.
Анна сидела на бревне рядом и ела сухие печенья из газетного пакета. Я ненавидел такие печенья, пухлые, квадратные, не сладкие и не соленые, никакие, но в нашем магазине только такие продавались, да еще «Чайное» иногда. Даже «Чайное» лучше, чем такое, не говоря уж об овсяном. Но Анна эти печенья ела с удовольствием. Сидела и ела, соком томатным иногда запивала.
Интересно, они что, всегда едят? Я одного такого человека знаю, Лёнюшку Зотова. Он тоже всегда ест, а когда съедает все у себя дома, идет по соседям, но соседям он давным-давно надоел, они его не пускают. Лёнюшка пьяница, денег у него нет, и он приучился питаться всем подряд, что только встретится: иргой, клевером, щавелем, горошком из акации, ворованной морковью. Как его ни увидишь, он все время жрет, а при этом худой.
Анна и Марк тоже тощие, но не как Лёнюшка. Лёнюшка гнилой, видно, что ткни и посыплется, а эти другие. Собранные. Тот же Марк тощий, а из стеклянной банки пьет, как из стакана. То есть он ее одной рукой за горлышко берет и пьет. А внутри сока три литра.
Фехтованием, наверное, занимается. У нас в классе Тельнов на фехтование ходит, так его на руках никто положить не может, пусть хоть старшеклассники пробуют – кисти железные.
– Много томатного сока пить вредно, – сказал я Марку. – Может живот заболеть.
– Да мы чуть, – ответил Марк. – Банку. Вчера сливового выпили, очень-очень, пока голова не заболела. А березовый? Ань, березовый да?
– Как бы да, – кивнула Анна через печенье. – Мне виноградный еще.
– Виноградный и мне еще, – кивнул Марк.
– Ты с виноградного уснул, как ежик.
– Да с виноградного любой уснет, – Марк отхлебнул томатного. – Скажите?
Он посмотрел на Дюшку.
– Я от меда засыпаю, – сообщил Дюшка. – А от сока не засыпаю.
– А я от сметаны сплю, – сказал я. – И от сгущенки, если полбанки навернуть.
– А можно сгущенку найти? – Марк поставил на перила банку. – Можно?
У нас три банки в погребе за огурцами солеными спрятаны, но это на Новый год – мама их сварит и сделает «Муравейник», как раз и грецких орехов пришлют. Я люблю «Муравейник», особенно если его не из печенья сделать, а из сухарей, а еще лучше из коржиков.
– Я могу достать, – тут же сказал Дюшка. – У отца могу попросить, он найдет. Но не сразу, неделю надо подождать.
Ладно, подумал я. Одну можно. Конечно, ругаться начнут, но перед Новым годом вряд ли сильно, скажу, что очень захотелось, вот и съел. Там еще две банки концентрированного молока есть, но я его не люблю.
– У меня есть сгущенка, – зевнул я. – Как раз лишняя банка.
Марк сразу на меня уставился, и Анна тоже.
– Реально? – спросил Марк.
– Что? – не понял я.
– Банка есть?
– Есть. Лежит, ржавеет. Я принесу. Чаю попьем.
– Чаю попьем, – повторила Анна. – Я сушки купила.
– Я люблю сушки, – тут же заявил Дюшка. – Я могу дома взять сушки…
Дюшка заглянул ей в глаза.
– Приходите вечером, – пригласила Анна. – Мы сегодня суп варить будем.
– Какой? – сразу же спросил Дюшка.
– Суп. Мы пойдем.
Марк надел на банку капроновую крышку, убрал в рюкзак. Вторую взял под мышку.
– Приходите, – повторила Анна. – Обязательно.
– Придем, – заверил Дюшка. – Обязательно.
Они двинулись по мосту на другой берег, спустились по насыпи, пропали за кустами.
– Пойдем за сгущенкой, – предложил я.
– Не, я тут посижу, – сказал Дюшка. – Где-нибудь…
– Домой тогда сходи, – посоветовал я. – Времени много еще…
– А ну, – Дюшка отмахнулся. – Загонят еще. И там папаша с рыбалки… Ты, когда обратно пойдешь, на мосту постой, я тебя увижу.
– Ладно.
Я побежал домой.
Дома меня ничем особым не стали нагружать, мама велела картошки начистить, да крыльцо голиком подмести. Ерунда. Картошку я быстро почистил, а крыльцо вообще не стал мести, для виду чиркнул пару раз, чтобы следы остались. Затем потихоньку вышел на огород. У нас погреб не дома, а в картофельнике, как раз под вишнями. Яма глубокая, там в самую жаркую жару прохладно, правда, пахнет сыростью, а по кирпичным стенам свисает мягкая белоснежная плесень.
В погребе у нас как обычно: картошка, морковь, лук и свекла, ну и заготовки разные, огурцы соленые и маринованные, помидоры, тушенка – двадцать больших промасленных банок, завернутых в газету, – наш стратегический запас. А еще ведерные бутыли с макаронами и с крупами. Все, как полагается. А в самом низу погреба заглушка трубы, а сама труба на пятнадцать метров вниз уходит. Артезианская скважина. При случае атомной войны на ней можно продержаться. Год-другой.
Сгущенка и концентрированное молоко спрятаны за огурцами. То есть не то чтобы очень спрятаны, просто не стоят на виду. Это как бы намекает на то, что брать их не стоит.
Я просунул руку между холодным стеклом и наткнулся на железо. Сначала вытащил концентрированное. В готовом виде оно так, не очень, а вот если размешать с сахаром и с какао и хорошенько растереть, а потом на ночь в морозильник, то получается вполне себе нормальное мороженое, не хуже, чем из сухого. Следующая банка была сгущенка, стряхнул пыль и убрал ее под рубашку.
Вылез из погреба. Пообедал борщом. Послонялся по дому для виду, колеса на велике подкачал, цепь подтянул и смазал. Под яблоней повалялся, земляники поел, посмотрел на тлю. На смородине развелось тли, и теперь в земле суетились муравьи, которые эту тлю угнетали, интересно наблюдать. Не люблю природу, в ней все глупо и жестоко, все друг друга жрут и от этого довольны. И никак их не переубедишь.
Потом побежал обратно на мост. Сгущенку в сумку из-под противогаза засунул, у меня донки в ней лежат.
Ждать на мосту долго не пришлось, через пять минут показался Дюшка. Лицо перемазано зеленкой, рожа кислая, наверняка щавель жевал.
– Добыл сгущенку? – сразу же спросил он.
– Добыл.
– Молодец! – обрадовался Дюшка.
Точно это я ему сгущенку добыл.
– Покажи, – потребовал Дюшка.
Пришлось достать банку и убедить Дюшку, что с ней все в порядке. Он хотел ее даже сам понести, но я отказался. Сгущенка моя, дарить ее тоже мне.
– Тогда пойдем, – Дюшка пошагал вдоль реки.
Дорога показалась еще короче, верный признак, что мы стали привыкать, только с моста сошли, вот уже и Номжа. А может, это Дюшка торопился. Или я торопился. Торопились по козьей тропе, только сегодня здесь коз не ходило, но следов Анны и Марка я почему-то не замечал.
Мы остановились над Номжей.
Дюшка установился на жердях прямо посреди речки, раскачивался, пружинил. А я чуть ближе к берегу. Кажется, он мне хотел что-то сказать. Обдумывал, решал, сказать все-таки или нет.
– Отец хочет в июле в Астрахань ехать, – сказал Дюшка. – На месяц. На рыбу.
– Ты поедешь?
– Не знаю… Я не решил еще. Как ты думаешь, в нашем городе можно найти розы?
– Анна любит цветы?
Ничуть не удивился я.
– Все любят цветы… Я к тому, что, наверное, роз не найти…
– Ты ей цветы хочешь подарить, что ли?
Дюшка стал раскачиваться так, что жерди затрещали уже.
– Она сказала, что у них розы не растут, а ей посмотреть хочется.
– Не знаю… До вечера тут стоять будем?
Мне надоело торчать над водой, я качнул жерди, они треснули уже по-настоящему. Дюшка испугался и поспешил на сушу.
Перебрались через Номжу.
Почти сразу я почувствовал запах дыма и еще какой-то, вкусный.
– Она же говорила – суп! – обрадовался Дюшка.
На поляне Анны и Марка все было, как вчера, над костром висел черный помятый котелок, а вокруг самого костра устроились несколько сидений, выпиленных из поваленной сосны. Анна сидела и смотрела на реку, а Марк варил в котле.
– Привет, – издали поздоровался Дюшка. – А мы сгущенку принесли!
Вообще-то я ее принес, ну да ладно, пусть.
– Единственная банка во всем городе, – сказал Дюшка. – С огромным трудом удалось добыть!
– Не единственная…
Но довозразить я не успел, Дюшка подскочил ко мне, сунул руку в сумку и нагло достал сине-белую банку.
– Вот! – воскликнул он. – Вот она!
Дюшка рванул к Анне и вручил ей сгущенку с такой торжественностью, с какой вручают выигрыш в лотерею.
Анна приняла сгущенку торжественно и аккуратно, точно она опасалась, что жестянка разобьется.
– Ее можно так есть, но вкуснее сварить, – посоветовал Дюшка. – На медленном огне.
– Варить? – немного удивилась Анна.
– Да, варить. Это очень вкусно. Она, как карамель, получается, если на хлеб намазать, особенно хорошо. Только надо очень осторожно, мы как-то на октябрьские варили, так у нас она взорвалась и весь потолок загваздала! Потом ложками соскребали!
Он стал рассказывать Анне об особенностях варки сгущенки, а я направился к Марку, занимавшемуся приготовлением супа.
Суп странный у него варился, из томатного сока, кажется, и с рыбой. Рядом с ним стояло ведро с наловленной и уже почищенной мелочовкой: ельцы, окуни, ерши и сорожка, не зря я ему удочку наладил. Толковый тип, стоило подсказать про удочку, а сам дальше справился, еще как справился, полведра натаскал. Марк доставал рыбешек из ведра, внимательно оглядывал каждую, после чего опускал в кипящий томат.
– Что за суп? – поинтересовался я. – Харчо? Почему тогда рыба?
– Не знаю, – пожал плечами Марк. – Я так варю, по себе. Рыбы наловил – и варю, хорошо же.
– Из томатного сока?
– Ага. – Марк примерил к ладони окуня, улыбнулся, запустил в котелок. – С томаткой суп будет. Будет ведь?
Марк посмотрел на меня.
– Наверное. Хотя я не знаю…
– Я знаю. – Марк продолжил сгружать рыбу в варево. – Я все про это знаю. Надо эти еще запустить, длинные…
Марк запустил в котелок еще рыбешку, я заметил, что места там мало осталось, рыбины друг на друге сидели, не суп получится, а каша. Рыбная. А Марк взялся за морковь. Она у него уже почищена оказалась, две штуки. Одну мелко нарубил своим ножом, вторую, чуть подумав, кинул целиком.
– Теперь лук…
Лук Марк порезал на чурбаке, то есть не порезал, а как-то посек. Он ставил луковицу на дерево, прицеливался лезвием и шинковал быстрыми движениями, так что через минуту оставались лишь мелкие кубики. Измельчил три штуки, а когда получилась изрядная горка, Марк ссыпал ее в варево и сходил за еще одной банкой сока.
– Гущеварно получилось, – порадовался он. – Смотрите-ка!
Марк воткнул в котелок деревянную черпалку, она чуть наклонилась, но не упала.
– Суп как надо, – сказал Марк.
После этого он добавил в котел еще томатного сока.
Я сильно сомневался, что такой суп получится съедобным. Но Марк был человеком в себе уверенным. Он добавил в суп черного молотого перца, потом подсолил, потом помешал, потом стрельнул угольком.
Дюшка продолжал приставать к Анне со сгущенкой, рассказывал, как из нее можно сделать много разных вкусностей, не только торт «Муравейник». Если еще купить арахисовых орехов, почистить их, пожарить и смешать со сгущенкой, получится просто очень вкусно, вкусней, чем настоящие конфеты. А можно и по-простому, с черным хлебом и молоком…
Анна терпеливо его слушала и смотрела на реку. И я стал смотреть на реку, течение потянуло и закружило, и я послушно потянулся за ним, ближе к противоположному берегу в воде лежал камень, его верхушка выступала над поверхностью, мне в голову какие-то странные мысли приходили, раньше я о таком никогда не думал: огненные искры в глубине золотого океана. Янтарь.
Кажется, я уснул, разбудил меня Дюшка, толкнул в плечо, я открыл глаза.
– Ну, ты даешь, – усмехнулся он. – Задрых посреди дня.
– Устал чего-то, – ответил я. – Глаза заболели.
Я огляделся. Марк пробовал томатный суп, Анна рвала смородиновые листья в чайник, солнце сильно опустилось и висело над деревьями на другом берегу.
– А вы что делали? – спросил я.
– Марк готовил, а мы с Анной говорили.
– Про чего?
– Про китов.
Проснулся окончательно.
– При чем здесь киты?
– Анна спрашивала, видел ли я китов.
– А ты видел, что ли?
– Да, – ответил Дюшка. – Я же видел китов, когда мы во Владивосток ездили. Издалека, правда. Целое стадо косаток на север шло.
– Зачем Анне киты?
– Не знаю, – печально ответил Дюшка. – Сказала, что хотела бы увидеть китов. Не знаю…
– Скоро готово, – сказал Марк.
Он притащил из палатки батон, стал крошить его в котел. Отламывал куски и кидал, отламывал и кидал, не забывая откусывать от горбушки, никогда не знал, что так можно еду готовить. Какая-то тюря получалась. Но пахло вкусно. Так весь батон и скрошил.
– Готово. Можно есть.
Марк снял котел с огня и поставил его на траву, Анна посадила на угли с краю чайный котелок и подложила пару веток. Мы все собрались вокруг котла, уселись на наломанные еловые лапы. Марк раздал всем по алюминиевой миске и по алюминиевой же ложке и стал разливать суп. Я сразу понял, что сильно хочу есть и съем все, что предложат, даже этот странный суп Марка.
Но суп оказался здоровским! То есть очень вкусным, очень, наверное, это было самое вкусное из несладкого, что я когда-либо ел. Даже моя бабушка никогда так вкусно не готовила, даже картофельные шаньги, даже новогоднее мясо под шубой. Вся эта рыбья мелочь растворилась в томатном соке, и хлеб растворился, получилось что-то вроде томатного пюре, только… Только этого пюре я слопал бы, наверное, ведро. Полведра точно. Три миски я же слопал?
Дюшка меня перегнал, умял четыре. Марк оказался едоком плоховатым
Анна ела почему-то мало. И по-другому. Медленно, чтобы почувствовать каждую ложку.
После супа была сгущенка. Мы с Дюшкой не стали в банку вмешиваться, да и Анна – съела всего одну ложку, а дальше со сгущенкой разбирался Марк. Он схватил банку и ушел дальше на высокий берег, чтобы съесть сгущенку в одиночку. А мы чай пили. Смородиновый чай с лепестками шиповника. И сушки тут очень кстати оказались, хоть и деревянные.
А после чая Анна принесла из палатки гитару.
Дюшка как раз рассказывал про сушки и про печенье, как его правильно печь, обязательно пересушивать до коричневого цвета. Но появилась Анна с гитарой, и Дюшка замолчал. Анна отодвинулась дальше от костра, и мы тоже отодвинулись. Я почему-то волновался. При мне еще никто на гитаре не играл и не пел. По телику я, само собой, видел, и на концерте самодеятельности, но вот так нет. В жизни оказалось, что все совсем по-другому. Сам звук другой. И голос. И когда поют лишь для тебя.
Анна заиграла, а потом и запела.
Анна запела какую-то странную песню. Музыки в ней не было, трынь-брынь – вот и вся музыка, и пела Анна не так, как поют. То есть совсем не пела, а рассказывала точно, пустым, безнадежно поломанным голосом.
А мы слушали. Слова в песне тоже какие-то… Простые, но при этом…
Это была фантастическая песня. Про космонавта, плотно застрявшего на чужой планете. Он исходил всю Галактику вдоль и поперек, но не нашел того, что потерял, и постепенно начинал понимать, что не найдет этого никогда. Ему было очень худо, он потерял свой корабль и потерял свой дом, но делал вид, что не отчаивается. На последние деньги он покупал пачку сигарет и билет. Не домой, а дальше сквозь пространство, вперед, все время вперед, только вперед. Билет на старый потрепанный космическими ветрами и камнями звездолет с помятыми бортами и сожженным крылом.
Что, взлетая, оставлял земле тень.
Я очень хорошо это себе представил: космодром на забытой всеми планете, стартовая площадка, ветер гонит с пустыни рыжую пыль и перекати-поле, далеко в песке тонет последний город. И тени от ушедших в пространство кораблей, оставшиеся на выеденных солнцем плитах. Тени, тени, только тени, как от людей.
И пачка сигарет в кармане как знак того, что надежда еще осталась.
Эта песня кончилась, а мне ее сразу захотелось заново послушать. Но Анна не стала повторять, сидела на пне и лениво брякала пальцем по струнам, брым-брым, брым-брым.
Я думал, что Дюшка обязательно что-нибудь скажет, но он молчал, смотрел в точку. Тоска, и надежда, и еще что-то там было, я не понял.
Наверное, Анна поняла, что песня нас потрясла. Она еще немного побрякала по струнам и стала следующую песню петь.
А мы стали слушать.
Другие песни Анна пела таким же равнодушным и пустым голосом. Но почему-то именно такой голос как-то усиливал в песнях всю суть, весь смысл, что ли. Я слушал и видел, про что она пела, но все равно первая песня у меня в голове так и вертелась. Я видел летное поле, и через него шагал человек с кожаным чемоданом, и звездолет разогревал двигатели и целился верхушкой в небо. А смерть стояла под синим ночным фонарем и аккуратно записывала что-то в толстую клетчатую тетрадь.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?