Текст книги "Говардс-Энд"
![](/books_files/covers/thumbs_240/govards-end-224200.jpg)
Автор книги: Эдвард Форстер
Жанр: Литература 20 века, Классика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Все это Маргарет слушала, сидя на коленях надменного племянника.
Для маленькой девочки такое образование было уникальным. Надменный племянник однажды приехал на Уикем-плейс вместе с еще более надменной супругой – оба они не сомневались, что сам Господь назначил Германию управлять миром. А на следующий день явилась тетушка Джули, полная уверенности, что на ту же должность той же властью назначена Великобритания. Были ли обе стороны, убежденные в своей правоте, действительно правы? Однажды им довелось встретиться, и Маргарет, сжав руки, умоляла их немедленно обсудить этот вопрос. Но они, покраснев, сразу же начали говорить о погоде. «Папа! – воскликнул невоспитанный ребенок. – Почему они не хотят обсудить такой простой вопрос?» Отец, оглядев обе стороны, мрачно ответил, что не имеет ни малейшего представления. Тогда, склонив голову набок, Маргарет заметила: «Мне совершенно ясно, что либо Господь не знает, что делать с Англией и Германией, либо эти две страны не знают, что решил с ними сделать Господь». Какая вредная девчонка! Но в тринадцать лет она разрешила дилемму, которую большинство людей не способны даже осознать в течение всей своей жизни. Ее разум мог охватить самые разные предметы, он стал гибким и сильным. Она пришла к заключению, что отдельный человек находится ближе к духовному началу, чем любая организация, и с этих позиций уже не отступала.
Хелен развивалась по тому же пути, что и Маргарет, хотя легкомыслия в ней было больше. По характеру она напоминала сестру, но была красивее, а потому ее жизнь складывалась веселее. Вокруг Хелен люди собирались охотнее, особенно новые знакомые; ей нравилось, когда ей оказывали знаки внимания. После смерти отца, когда сестры стали сами вести хозяйство на Уикем-плейс, Хелен часто увлекала за собой всю компанию, а Маргарет – хотя тоже любила порассуждать – оставалась в одиночестве. Но никто по этому поводу не расстраивался. Хелен впоследствии не просила прощения, а Маргарет не чувствовала ни малейшей обиды. Однако внешность все же влияет на характер. В детстве обе сестры вели себя одинаково, но ко времени истории с Уилкоксами их манеры стали несколько различны. Младшая была склонна привлекать к себе людей и, привлекая их, сама подпадала под чье-нибудь обаяние. Старшая же всегда шла напрямик, принимая возможную неудачу как неотъемлемую часть игры.
Несколько слов следует сказать и о Тибби. В ту пору это был умный молодой человек шестнадцати лет, но мрачный и капризный.
5
Считается, что Пятая симфония Бетховена являет собою самые возвышенные звуки, когда-либо ласкавшие человеческий слух. Она приносит удовольствие самым разным людям, будь то: миссис Мант, которая начинает украдкой постукивать пальцами, стоит ей заслышать тему, – разумеется, не беспокоя других; или Хелен, которая в хлынувшей музыке видит героев и кораблекрушения; или Маргарет, которая чувствует одну лишь музыку; или Тибби, который глубоко погружен в изучение контрапункта и держит на коленях открытые ноты; или их кузина фрейлейн Мозебах, которая ни на минуту не забывает, что Бетховен echt Deutsch[4]4
Истинный немец (нем.).
[Закрыть]; или молодой человек фрейлейн Мозебах, который никогда не забывает о фрейлейн Мозебах, – в любом случае ваша жизнь наполняется страстным волнением, и вы вынуждены признать, что два шиллинга – это совсем небольшая плата за такие звуки. Это дешево, даже если вы слушаете симфонию в Куинс-Холле, самом унылом концертном зале Лондона, хотя и не таком унылом, как Фри-Трейд-Холл в Манчестере; и даже если вы сидите на самых крайних местах левой стороны и медные духовые выскакивают на вас, опережая остальной оркестр, это все равно дешево.
– С кем это беседует Маргарет? – спросила миссис Мант после первой части. Она вновь приехала в Лондон и навещала племянниц на Уикем-плейс.
Хелен посмотрела в конец длинного ряда и сказала, что не знает.
– Может, тот молодой человек вызывает у нее интерес?
– Наверное, – ответила Хелен.
Ее так захватила музыка, что она не могла сообразить, чем молодые люди, которые вызывают интерес, отличаются от просто знакомых молодых людей.
– Вы удивительные девушки, вы всегда… О Боже, сейчас нельзя разговаривать.
Началось анданте – прекрасное, но имеющее фамильное сходство с другими прекрасными анданте Бетховена и, по мнению Хелен, разъединяющее героев и кораблекрушения первой части с героями и гоблинами – третьей. Она один раз прослушала тему, а потом ее внимание рассеялось и она стала рассматривать публику, орган, архитектуру здания. Ей крайне не понравились обрамлявшие потолок Куинс-Холла тощие амуры, которые безжизненно склонялись друг к другу в желтоватых панталонах, освещенных октябрьским солнцем. «Как ужасно было бы выйти замуж за человека, похожего на такого амура!» – подумала Хелен. В этот момент Бетховен принялся украшать свою мелодию, и девушка снова заслушалась, а потом улыбнулась кузине Фриде. Но Фрида, внимая классической музыке, ни в коем случае не могла ответить улыбкой на улыбку. Герр Лисеке тоже выглядел так, словно его не в силах был бы отвлечь даже табун диких лошадей. По его лбу пролегли морщины, рот полуоткрылся, стекла пенсне торчали под прямым углом к носу, пухлые белые руки лежали на коленях. А рядом сидела тетушка Джули, типичная англичанка, которая еле сдерживалась, чтобы не постучать пальцами в такт.
Какие удивительные люди заполнили ряд! Какие разнообразные обстоятельства повлияли на их характер! Но вот Бетховен после гудения и бормотания, прозвучавших с величайшей нежностью, сказал: «Хейхо», – и анданте закончилось. Аплодисменты, крики «Wunderschöning!»[5]5
Удивительно! (нем.)
[Закрыть], «Pracht!»[6]6
Великолепно! (нем.)
[Закрыть], залпом грянувшие с тех мест, где сидели немцы. Маргарет заговорила со своим новым молодым человеком, а Хелен сказала тетушке: «Сейчас будет потрясающая часть: сначала гоблины, а потом трио танцующих слонов». Тибби же умолял все общество обратить внимание на пассаж, подводящий к барабану.
– К чему, дорогой?
– К барабану, тетушка Джули.
– Нет, лучше обратите внимание на ту часть, когда кажется, что с гоблинами покончили, а они возвращаются, – прошептала Хелен, и тут зазвучала музыка – один гоблин тихонько шел, пересекая вселенную из конца в конец. За ним следовали другие. Они ни на кого не нападали, но именно это делало их в глазах Хелен особенно страшными. Гоблины лишь отмечали про себя мимоходом, что в мире нет ни сверкающего великолепия, ни героизма. После интерлюдии с танцующими слонами гоблины вернулись и сделали такое же наблюдение во второй раз. Хелен было нечего им возразить, ибо сейчас она чувствовала то же самое и видела, как рушатся надежные стены юности. Ужас и пустота! Гоблины были правы.
Ее брат поднял палец: звучал пассаж, подводящий к барабану.
Ибо Бетховен – словно дело зашло слишком далеко – схватил гоблинов и заставил выполнять его волю. Он появился сам. Бетховен слегка подтолкнул этих чудищ, и они стали двигаться в мажорной тональности, а не в минорной, как раньше, а потом дунул – и гоблины рассеялись! Вспышки сверкающего великолепия, боги и полубоги, сражающиеся огромными мечами, яркие краски и запахи, разлетевшиеся по полю боя, великолепная победа, великолепная смерть! О, что за картина развернулась перед девушкой, и она даже протянула вперед руки в перчатках, как будто хотела ее потрогать. Любая судьба здесь казалась титанической, любое противостояние – желанным: и победителю, и побежденному равно будут рукоплескать ангелы далеких звезд.
А гоблины – были ли они вообще? Может, это всего лишь фантомы трусости и неверия? Может, их рассеет один здоровый человеческий порыв? Люди, подобные Уилкоксам или президенту Рузвельту, скажут, что да. Но Бетховену виднее. Гоблины-то были. Они могли вернуться – и они вернулись. Словно сверкающее великолепие жизни выкипело и перелилось через край, став пеной и паром. В его распаде слышалась страшная, зловещая нота, и гоблин с еще большей злобой тихо прошествовал по вселенной из конца в конец. Ужас и пустота! Ужас и пустота! Даже пламенеющие бастионы мира и те могут пасть!
Однако Бетховен все же решил сочинить счастливый конец. Он отстроил бастионы. Он вновь дунул, и гоблины вновь рассеялись. Он вернул вспышки сверкающего великолепия, героизма, юности, величия жизни и смерти, и среди мощного грохота сверхчеловеческой радости привел свою Пятую симфонию к завершению. Но гоблины там были. И они могли вернуться. В свое время Бетховен не побоялся сказать об этом, а значит, ему можно верить, когда он говорит и о чем-то другом.
Во время аплодисментов Хелен пробралась к выходу. Ей очень хотелось побыть одной. В музыке для девушки сосредоточилось все, что случилось или могло случиться на ее жизненном пути. Она прочитывала музыку как реальное свидетельство, которым нельзя пренебречь. Ноты обозначали конкретные вещи, и иных смыслов они не имели, как не имела иных смыслов и сама жизнь. Хелен выскочила из здания, медленно пошла по наружной лестнице, вдыхая осенний воздух, и повернула домой.
– Маргарет, – спросила миссис Мант, – Хелен хорошо себя чувствует?
– О да.
– Она всегда уходит в середине концерта, – вставил Тибби.
– Очевидно, ее глубоко тронула музыка, – сказала фрейлейн Мозебах.
– Простите, – вступил в разговор молодой человек, который сидел с Маргарет и уже некоторое время обдумывал свою фразу, – но эта дама нечаянно взяла мой зонтик.
– О Господи! Что вы говорите! Тибби, скорее догони Хелен.
– Если я за ней побегу, то пропущу «Четыре серьезные песни»[7]7
Цикл Иоганнеса Брамса. Полное название «Четыре серьезные песни на тексты из Библии».
[Закрыть].
– Тибби, душа моя, ты должен ее догнать.
– Это не столь существенно, – сказал молодой человек, хотя в действительности он был весьма обеспокоен утратой зонтика.
– Нет, существенно. Тибби! Тибби!
Встав, Тибби намеренно зацепился за спинки кресел. К тому моменту, когда он поднял свое откидное кресло, нашел шляпу и аккуратно сложил ноты, бежать за Хелен было уже «слишком поздно». Оркестр начал играть «Четыре серьезные песни», и пройти по залу он не мог.
– Моя сестра такая рассеянная, – прошептала Маргарет.
– Вовсе нет, – ответил молодой человек, но голос его прозвучал с ледяной холодностью.
– Если бы вы могли дать мне свой адрес…
– Нет-нет, не нужно.
И молодой человек натянул на колени полы пальто.
«Четыре серьезные песни» прошли для Маргарет почти незамеченными, ибо, несмотря на все свои жалобы и ворчание, Брамс никогда не знал, что значит попасть под подозрение в краже зонтика. Ведь этот глупый молодой человек думает, что она, Хелен и Тибби решили воспользоваться его доверчивостью, и если он даст им свой адрес, то они ворвутся к нему посреди ночи и украдут в придачу еще и трость. Другие дамы просто посмеялись бы, но Маргарет и в самом деле было не по себе, ибо ей приоткрылась жизнь человека с весьма скромным достатком. Доверять другим – роскошь, которую могут себе позволить лишь богачи; беднякам она не по карману. И как только закончилось ворчание Брамса, Маргарет протянула молодому человеку свою визитную карточку со словами:
– Вот наш адрес. Вы можете зайти за зонтиком после концерта, но мне не хотелось бы утруждать вас: ведь это целиком наша вина.
Его лицо заметно просветлело, когда он увидел, что Уикем-плейс находится в фешенебельном Уэст-Энде. Грустно было видеть, как молодого человека снедают подозрения, но при этом он боится показаться невежливым, ибо его хорошо одетые соседи могут в конечном счете оказаться порядочными людьми. Маргарет показалось добрым знаком, что ее сосед наконец сказал:
– Хорошая сегодня программа, не так ли?
С этой фразы он начал свой разговор с Маргарет еще до того, как все спуталось из-за зонтика.
– Бетховен хорош, – ответила Маргарет, которая не относилась к женщинам, склонным со всем соглашаться. – Но эти песни Брамса я не люблю, да и Мендельсона, которого исполняли вначале, тоже, и – брр! – терпеть не могу Элгара, который нам еще предстоит.
– Что-что? – вмешался герр Лисеке, услышав ее слова. – «Торжественные и церемониальные марши» вовсе не так уж прекрасны?
– Ах, Маргарет, какая же ты противная! – воскликнула тетушка Джули. – Я тут убеждаю герра Лисеке остаться на марши, а ты сводишь на нет все мои старания. Мне так хочется, чтобы он узнал, каков наш вклад в музыку. Ты не должна приуменьшать значение наших, английских, композиторов, Маргарет.
– Что касается меня, то я слышала эту вещь в Штеттине, – сказала фрейлейн Мозебах. – Дважды. Пожалуй, слишком драматично.
– Фрида, ты презираешь английскую музыку. Даже не спорь! И английское искусство. И английскую литературу, кроме Шекспира. А Шекспир, по-твоему, немец. Ну и очень хорошо, Фрида, ты можешь уйти.
Возлюбленные рассмеялись и переглянулись, а потом не сговариваясь дружно поднялись и сбежали с «Торжественных и церемониальных маршей».
– Нам надобно еще нанести визит на Финсберисеркус, – сказал герр Лисеке, пробираясь к проходу мимо миссис Мант. Оркестр заиграл Элгара.
– Маргарет… – послышался громкий шепот тетушки Джули. – Маргарет, Маргарет! Фрейлейн Мозебах оставила на кресле свою очаровательную сумочку.
И действительно, на сиденье лежал Фридин ридикюль, а в нем записная книжка, карманный словарь, карта Лондона и деньги.
– Ну вы подумайте! Что мы за семья такая! Фр… Фрида!
– Тише! – прошипели те, кому нравилась музыка.
– Но там записан номер дома на Финсберисеркус.
– Может быть, я могу, если мне позволят… – проговорил недоверчивый молодой человек, покраснев до корней волос.
– О, я буду вам очень признательна.
Он взял сумочку, в которой зазвенели монеты, и проскользнул по проходу. Он едва успел поймать сбежавших влюбленных у двери и получил милую улыбку от молодой немки и вежливый поклон от ее кавалера. На свое место молодой человек вернулся, примиренный с жизнью. В оказанном ему доверии не было ничего необычного, но он чувствовал, что его собственное недоверие к этим людям исчезает и что, возможно, с зонтиком его не надуют. Этого молодого человека уже не раз надували – жестоко, даже, пожалуй, слишком жестоко, – и теперь все его силы были направлены на то, чтобы защитить себя от неизвестности. Но сегодня – быть может, из-за музыки – он чувствовал, что иногда можно и расслабиться, иначе что же остается хорошего в жизни? Уикем-плейс в Уэст-Энде, хоть дело это все равно было рискованное, считался довольно безопасным местом, так что попытаться стоило.
Поэтому, когда концерт закончился и Маргарет сказала: «Мы живем неподалеку, и я как раз иду домой. Не пойдете ли и вы с нами, чтобы забрать зонтик?» – он миролюбиво ответил: «Спасибо», – и последовал за ней из Куинс-Холла. Маргарет хотелось бы, чтобы он проявлял меньше рвения, помогая даме спускаться по лестнице или неся за нее программку – люди его класса своими манерами мало чем отличались от представителей ее собственного, что ее крайне раздражало, – но в целом она сочла молодого человека интересным (в то время кто угодно мог заинтересовать девиц Шлегель «в целом») и пока ее губы произносили подходящие случаю банальности, сердце планировало пригласить его на чай.
– Как устаешь после музыки! – начала она.
– Не находите ли вы, что атмосфера в Куинс-Холле подавляет?
– Да, ужасно.
– Но, несомненно, атмосфера в «Ковент-Гардене» подавляет еще больше.
– Вы часто туда ходите?
– Если позволяет работа, я обычно беру места в «Королевскую оперу» где-нибудь на галерке.
Хелен на месте Маргарет воскликнула бы: «И я тоже! Обожаю галерку!» – и таким образом сразу расположила бы к себе молодого человека. Хелен это умела. Но Маргарет испытывала почти патологический страх перед тем, чтобы «притягивать» к себе людей и чтобы «заставлять мир вертеться». Да, она бывала на галерке в «Ковент-Гардене», но «обычно» предпочитала более дорогие места и уж тем более вовсе не «обожала» галерку. Поэтому она ничего не ответила.
– В этом году я три раза был на «Фаусте», «Тоске» и…
«Как там она называется: «Тангейзер» или «Тангойзер»? Лучше не рисковать».
Маргарет не нравилась ни «Тоска», ни «Фауст». Поэтому так получилось, что молодые люди шли молча, сопровождаемые голосом миссис Мант, начинавшей досадовать на своего племянника.
– Да, я в общем помню этот пассаж, Тибби, но когда все инструменты звучат так прекрасно, трудно выделить какой-то один. Не сомневаюсь, что вы с Хелен всегда приглашаете меня на самые лучшие концерты. Ни единой скучной ноты от начала и до конца. Жаль только, что наши немецкие друзья не дождались окончания.
– Но вы же не могли забыть размеренный ритм барабана на нижнем «до», тетушка Джули! – послышался голос Тибби. – Это невозможно. Его ни с чем не спутаешь.
– Такая очень громкая часть? – отважилась предположить миссис Мант. – Я, конечно, не особенный знаток музыки, – добавила она, поскольку выстрел пришелся мимо цели. – Я всего лишь люблю музыку – это совсем другое. Но, так или иначе, я могу про себя сказать, что твердо знаю, когда мне она нравится, а когда не нравится. Некоторые так же воспринимают картины. Они приходят в галерею – у мисс Кондер, к примеру, это хорошо получается – и сразу же, проходя вдоль стен, говорят, что чувствуют. Я так никогда не смогла бы. Но, по-моему, музыка и картины – вещи разные. Когда речь заходит о музыке, я прекрасно разбираюсь в своих чувствах, и уверяю тебя, Тибби, мне, несомненно, все доставило большое удовольствие. Однажды играли какое-то сочинение – что-то про фавна на французском, – от которого Хелен пришла в экстаз, однако мне оно показалось совсем неглубоким бренчанием, о чем я и сказала. И от своего мнения не отступила.
– Вы согласны? – спросила Маргарет своего спутника. – Вы тоже считаете, что музыка отлична от живописи?
– Вроде бы да… наверное.
– И я так думаю. А вот моя сестра утверждает, что это одно и то же. Мы много спорим на эту тему. Она говорит, что я непробиваемая, а я обвиняю ее в непоследовательности. – Затронув волновавшую ее тему, Маргарет воскликнула: – Ну не абсурдно ли? Какой толк в искусствах, если они взаимозаменяемы? Какой толк в слухе, если он говорит вам то же, что и зрение? Хелен очень хочется перевести мелодии на язык живописи, а картины – на язык музыки. Весьма изобретательно. К тому же по ходу дела она говорит довольно интересные вещи, но к чему мы, в конце концов, придем, хотелось бы знать. Все это ерунда, абсолютно ложная теория. Если Моне на самом деле Дебюсси, а Дебюсси – Моне, то ни тот ни другой ничего не стоят. Вот мое мнение.
Сестрам, очевидно, случалось ссориться.
– Возьмем хоть эту сегодняшнюю симфонию – она ни за что не оставит ее в покое. От начала и до конца приписывает ей какие-то смыслы, превращая таким образом в литературу. Интересно, наступит ли когда-нибудь день, когда музыка будет восприниматься как музыка? Хотя не знаю. Вон за нами идет мой брат. Он-то воспринимает музыку как музыку, но, Бог мой, из-за него я злюсь еще больше, просто впадаю в ярость! С ним даже спорить невозможно.
Несчастная семья, хотя и талантливая.
– Но, конечно, главный злодей – Вагнер. Ни один человек в девятнадцатом веке так не постарался, чтобы перепутать все искусства. Я чувствую, что состояние музыки сейчас очень серьезное, хотя и необычайно интересное. Время от времени в истории появляются такие ужасные гении, как Вагнер, и баламутят все источники мысли сразу. На какое-то мгновение это выглядит великолепно. Небывалый всплеск. Однако после него остается столько грязи, а что до источников, то они теперь стали слишком легко сообщаться друг с другом и ни один уже не будет совершенно чистым. Вот что сделал Вагнер.
Речи Маргарет отлетали от молодого человека словно птички. Если бы он мог говорить, как она, мир лежал бы у его ног. О, так впитать культуру! О, так верно произносить иностранные фамилии! О, обладать такими познаниями и так свободно беседовать на любую тему! Но на это уйдет не один год. А у него есть только час в обед и несколько часов вечером, да и то урывками – как ему тягаться с праздными женщинами, с детства успевшими перечитать горы книг! Возможно, и у него в голове тоже застряли разные имена, возможно, он даже слышал о Моне и Дебюсси, но проблема в том, что он не может вплести их в предложение, не может заставить эти имена «заговорить», не может вполне забыть о похищенном зонтике. Да, зонтик его по-настоящему беспокоил. За спинами Моне и Дебюсси постоянно маячил зонтик, словно настойчивые удары барабана. «Надеюсь, с зонтиком все будет в порядке, – думал он. – Вообще-то я не волнуюсь. Лучше буду думать о музыке. Надеюсь, с зонтиком все будет в порядке». До этого он беспокоился о билете. Правильно ли он сделал, что отдал за него целых два шиллинга? А еще раньше спрашивал себя: «Может, попробую обойтись без программки?» Сколько он себя помнил, ему все время приходилось о чем-нибудь беспокоиться, что-то все время отвлекало его от наслаждения прекрасным. А он действительно хотел наслаждаться прекрасным, поэтому речи Маргарет и отлетали от него словно птички.
А Маргарет все говорила, лишь изредка вставляя: «Не так ли? Вы тоже так думаете?» – пока наконец не остановилась со словами: «Ну хоть разок прервите меня!» – отчего молодой человек перепугался не на шутку. Маргарет не казалась ему привлекательной, однако внушала благоговейный трепет. Она была худая, с большими глазами и зубами, о сестре и брате говорила с неодобрением. Несмотря на свой ум и образованность, она, наверное, была одной из тех бездушных женщин-атеисток, которых так хорошо изображает мисс Корелли[8]8
Корелли, Мари (1855–1924) – автор чувственных мелодраматических романов.
[Закрыть]. Ему было бы странно (и тревожно) вдруг услышать от нее: «Надеюсь, вы зайдете и выпьете чашечку чаю».
– Надеюсь, вы зайдете и выпьете чашечку чаю. Мы будем очень рады. Я так далеко вас утащила.
Они пришли на Уикем-плейс. Солнце закатилось, и их «заводь», покрытая густой тенью, наполнялась легким туманом. С правой стороны фантастические очертания доходных домов поднимались, словно черные башни, на фоне вечерних отсветов города. С левой возвышались более старые здания, образуя неровный парапет из прямоугольников на сером фоне. Маргарет искала ключ. Конечно, он был оставлен дома. Поэтому, схватив зонтик за наконечник, она наклонилась вперед и постучала в окно столовой.
– Хелен, открой нам!
– Хорошо, – отозвался голос.
– Ты унесла зонтик этого джентльмена.
– Что унесла? – переспросила Хелен, открывая дверь. – О чем это ты? Ах, заходите, пожалуйста! Здравствуйте.
– Нельзя быть такой рассеянной, Хелен. Ты унесла зонтик этого джентльмена из Куинс-Холла. И ему пришлось за ним прийти.
– Ах, простите! – воскликнула Хелен. Ее волосы были рассыпаны по плечам. Вернувшись, она сразу же сняла шляпку и уселась в большое кресло в столовой. – Я только и делаю, что краду зонтики. Простите, простите меня! Заходите и выбирайте. У вас простенький или шикарный? У меня – шикарный. Во всяком случае, я так думаю.
Зажегся свет, и все начали искать зонтик в холле. Хелен, которая столь неожиданно рассталась с Пятой симфонией, то и дело сопровождала поиски громкими восклицаниями:
– Не тебе говорить, Мег! Ты украла у старого джентльмена шелковый цилиндр. Да, украла, тетя Джули. Это всем известно. Она решила, что это муфта. Боже правый! Я смешала визитные карточки. Где Фрида? Тибби, почему ты никогда… Ну вот, я забыла, что хотела сказать. Впрочем, не важно. Скажи прислуге, чтобы скорее подали чай. А как вам этот зонтик? – Хелен открыла зонт. – Нет, этот весь протерся по швам. Ужасный зонтик. Должно быть, мой.
Но она ошибалась.
Молодой человек взял зонтик, пробормотал слова благодарности и поспешил прочь семенящей походкой клерка.
– Может быть, останетесь… – позвала Маргарет. – Хелен, до чего же ты глупая!
– А что я такого сделала?
– Разве не видишь, что ты его испугала? Я хотела предложить ему чаю. Зачем тебе понадобилось говорить о кражах и дырах в зонтике: я видела, какими печальными сделались его славные глаза. Нет, теперь уж ничего не поделаешь.
В этот момент Хелен выскочила на улицу с криками: «Постойте! Постойте!»
– Должна сказать, что это даже и к лучшему, – высказалась миссис Мант. – О молодом человеке нам ничего не известно, Маргарет, а в твоей гостиной полно очень соблазнительных безделушек.
– Тетушка Джули! – воскликнула Хелен. – Как вы можете! Мне так стыдно, так стыдно! Уж лучше бы он действительно был вором и украл все серебряные ложки с апостолами[9]9
Набор из 13 серебряных ложек; двенадцать – с изображениями апостолов и одна с изображением Иисуса Христа.
[Закрыть], чем я… Ну ладно, пора закрыть входную дверь. Очередной ляпсус Хелен.
– Да, я думаю, апостольские ложки могли бы стать «рентой», – сказала Маргарет и, увидев, что тетушка не понимает, добавила: – Помните, что такое «рента»? Одно из папиных словечек – рента идеалу, его собственной вере в человеческую природу. Помните, как он доверял незнакомым людям, а если те его обманывали, говорил, что «лучше быть обманутым, чем недоверчивым», что злоупотребление доверием – дело рук человека, а недостаток доверия – дело рук дьявола?
– Да, сейчас я вспомнила что-то в этом роде, – довольно язвительным тоном ответила миссис Мант, ибо ей очень хотелось добавить: «Большая удача, что ваш отец женился на состоятельной женщине». Но такие слова были бы слишком жестоки и она довольствовалась тем, что сказала: – Но ведь молодой человек мог украсть и маленького Рикеттса![10]10
Рикеттс, Чарльз (1866–1931) – английский художник и книжный иллюстратор.
[Закрыть]
– Ну и пусть, – упрямо проговорила Хелен.
– Нет, тут я согласна с тетушкой Джули, – сказала Маргарет. – Лучше я не буду доверять людям, чем потеряю своего маленького Рикеттса. Всему есть предел.
Их братец, сочтя произошедшее событием тривиальным, потихоньку поднялся наверх посмотреть, есть ли булочки к чаю. Подогрел заварочный чайник – даже слишком проворно, – отверг индийский чай, который достала горничная, засыпал пять чайных ложек чая лучшей марки, залил его крутым кипятком и позвал дам, прося поторопиться, потому что иначе пропадет весь аромат.
– Хорошо, тетушка Тибби, – ответила Хелен, а Маргарет, задумавшись, сказала:
– В каком-то смысле мне бы хотелось иметь в доме настоящего мальчика – мальчика, которому нравилось бы общаться с мужчинами. Тогда и гостей принимать было бы гораздо легче.
– И мне тоже, – подхватила сестра. – Тибби интересуют только образованные дамы, поющие Брамса.
Когда они поднялись к брату, Хелен довольно резко спросила:
– Почему ты не поздоровался с тем молодым человеком, Тибби? Иногда, знаешь ли, следует проявлять гостеприимство. Нужно было взять у него шляпу и уговорить остаться, вместо того чтобы позволить ему совсем растеряться среди кричащих женщин.
Вздохнув, Тибби стал теребить упавшую на лоб прядь волос.
– Нет ничего хорошего в том, чтобы так важничать. Я не шучу.
– Оставь Тибби в покое! – сказала Маргарет, которая не выносила, когда брата ругали.
– Не дом, а настоящий курятник! – проворчала Хелен.
– Ах, дорогая! – воскликнула миссис Мант. – Как ты можешь говорить такие ужасные вещи! Меня всегда поражало количество бывающих здесь мужчин. Если и существует опасность, то прямо противоположного свойства.
– Да, но Хелен хочет сказать, что это не те мужчины.
– Вовсе нет, – поправила ее Хелен. – Мы принимаем тех мужчин, каких надо, просто у Тибби не тот характер, какой надо, и в этом его вина. В доме должно быть что-то… не знаю что.
– Быть может, что-то от тех людей, чья фамилия начинается на букву «У»?
Хелен показала язык.
– Кто это на букву «У»? – спросил Тибби.
– Про этих «У» знаем я, Мег и тетушка Джули, а ты не знаешь, так-то!
– Пожалуй, наш дом женский, – сказала Маргарет, – приходится это признать. Нет, тетушка Джули, я не хочу сказать, что наш дом полон женщин. Моя мысль сложнее. По-моему, он был безнадежно женским еще при папиной жизни. Теперь, я уверена, вы меня понимаете! Вот вам еще один пример. Будете шокированы, но ничего не поделаешь. Предположим, королева Виктория устраивает званый обед. Среди ее гостей Лейтон, Милле, Суинберн, Россетти, Мередит, Фицджеральд и прочие. Думаете, на этом обеде царит художественная атмосфера? Упаси Бог! Даже стулья, на которых они сидят, стали бы этому противиться. Так и с нашим домом – он неизбежно женский, и все, что мы можем сделать, это постараться, чтобы он не слишком феминизировался. Точно так же другой дом, который я могла бы назвать, но не назову, казался мне безоговорочно мужским, и все, что могли сделать его обитатели, это постараться, чтобы он не стал слишком брутальным.
– Полагаю, речь идет о доме тех, кто на букву «У», – сказал Тибби.
– Ничего я тебе про «У» не скажу, дитя мое, – воскликнула Хелен. – Так что не думай об этом. Но с другой стороны, ничего страшного, если ты и догадаешься, так что в любом случае не стоит считать себя самым умным. Дай мне сигарету.
– Ты-то для дома изо всех сил стараешься, – сказала Маргарет. – Гостиная насквозь прокурена.
– Если бы ты тоже курила, дом мог бы в один прекрасный момент превратиться в мужской. Не исключено, что атмосфера в нем зависит от пустяка, который вдруг окажется решающим. Даже на том обеде у королевы Виктории, если бы что-нибудь было немного необычным – например, если на ней было бы облегающее платье для полуофициальных чаепитий вместо пурпурного атласа…
– И индийская шаль на плечах…
– Застегнутая на груди булавкой с карингормским камнем…[11]11
Раухтопаз, добываемый в горах Шотландии.
[Закрыть]
За этими предположениями последовал взрыв дерзкого смеха – вы ведь помните, что Шлегели наполовину немцы, – и Маргарет меланхолично произнесла:
– Было бы совершенно непостижимо, если бы королевская семья интересовалась искусством.
Разговор постепенно перешел на другие темы, и сигарета Хелен превратилась в горящую точку в темноте. Огромные доходные дома, напротив, были испещрены освещенными окнами, то исчезавшими, то загоравшимися вновь, то опять исчезавшими, и так до бесконечности. За ними негромко шумела широкая улица – поток, который никогда не затихнет, а на востоке, невидимая за дымами Уоппинга, вставала луна.
– Кстати, Маргарет, мы в любом случае могли бы пригласить молодого человека в столовую. Там одна-единственная майолика – да и то тарелка прочно прикреплена к стене. Я, право, расстроена, что он так и не выпил чаю.
Это незначительное происшествие произвело на трех женщин большее впечатление, чем можно было бы предположить. Оно осталось в памяти, словно шаги гоблина, словно намек на то, что не все к лучшему в этом лучшем из миров и что под надстройками богатства и искусства бродит недоедающий юноша, который нашел свой зонтик, но не оставил после себя ни имени, ни адреса.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?