Читать книгу "Иосиф Сталин. Последняя загадка"

«Запомните хорошенько – пятьдесят третий»

Мастерская оказалась огромной светлой залой с очень высоким потолком. Она была заставлена скульптурами из дерева.

– Я покупал пни, поваленные деревья в Центральном парке, – басил он. – Я не хотел, чтобы их сожгли. Помните в Библии: человек умер – распался, истлел, прошел, как тень. Он горстка праха. Те, кто разроют могилу, найдут тление. Но срубленное дерево-пень оживает, как только получает воду. И когда выкорчевывают пни и корни, убивают притаившуюся жизнь. Срубленные деревья полны грез, и пни прячут в себе образы. Я их разгадываю…

Мы медленно шли мимо его «разгадок».

Христос с босыми ножками, выступавшими из деревянного сруба, деревянный Иуда, очень напоминавший «Крик» Мунка – лицо, запрокинутое в вопле. И, наконец, Эйнштейн – лукавый, со вздыбленными волосами. Тот самый портрет, с которого и начался ее роман.

Все эти деревянные скульптуры размещались на фоне странных изображений, которыми были буквально завешаны стены мастерской, – графических работ, приблизительно метра два шириной и метр в высоту. Я насчитал их семнадцать штук. Это и был предмет опасений Кобы.

Я остановился.

Он улыбнулся.

– В них – итог размышлений всей жизни. Вся серия рисунков обладает смысловым единством. Я назвал ее «Космогония» – панорама мира, составленная из изображений созвездий и планет, ветхозаветных и евангельских сюжетов. В графической форме вы видите взаимосвязь событий земной истории с начертанным в космосе Божественным Планом Веков. Здесь – события прошлого и будущего. Прежде чем приступить к ним, я работал несколько десятилетий. Я собрал уникальные трактаты по древней метрологии, начиная с пирамиды Хеопса, редчайшие труды европейских теологов и астрономов прошлых веков. В том числе тайный труд Исаака Ньютона «Замечания на книгу Пророка Даниила и Апокалипсис Иоанна». Великий Ньютон долгие годы пытался при помощи вычислений увязать пропорции храма Соломона, отражающие, как он считал, «божественный замысел, план грядущих веков», с космической гармонией и смыслом библейских сюжетов. Его тайная рукопись предсказывает конец света в 2060 году. Но Ньютон ошибся…

Помню, как стоял этот гигант с ослепительно седой бородой, освещенный заходящим солнцем, падавшим в огромное окно. И вещал:

– Всеобщая ошибка (в том числе и Ньютона) состоит в том, что в основу расчетов берутся измерения храма Соломона. Следует же брать строение куда более древнее – пирамиду Хеопса. Здесь вы видите результат моих размышлений. Эти семнадцать графических композиций представляют уникальный опыт эзотерического изобразительного текста. Этому нет аналогов в мировой культуре. На основании своих исчислений я предсказал начало войны и ее конец. Теперь предсказываю Апокалипсис. Это не одномоментный акт, а процесс, начавшийся, как я открыл, в 1874 году и длящийся по сей день. Думаю, ваш друг и мой брат во Христе вам это рассказал… – (Я был так захвачен увиденным и услышанным, что лишь выйдя из мастерской, изумился: откуда он знает о моей дружбе с Кобой? Уж не говоря о нашем с Кобой разговоре…) – Сейчас перед вами первое графическое изображение, – продолжал Коненков. – Прежде чем вы на него взглянете, вы должны усвоить истину: звезда Алцион в созвездии Плеяд есть неподвижный центр Вселенной – космическое олицетворение Бога. Именно это доказывает труд астронома Н. – (Забыл его имя). – Он рассчитал, что наша Солнечная система движется к центру Вселенной, коим является звезда Алцион. Алцион и служит тем « троном» – божественным центром, откуда осуществляется управление нашей Вселенной. Из этого становится понятно, почему сцены истории я расположил на картине между фигурой Творца (Алцион) и изображением Солнца, олицетворяющего Христа… Иными словами, все исторические события зависят от божественного закона и являются отражением всеобщего космического движения. Поскольку орбиты и траектории космических тел можно рассчитать, астрономическое предвидение будущего, – он остановился и закончил почти шепотом: – возможно… Вы поняли? Возможно!

Он подошел ко второй картине.

– Здесь пространство также разделено на три смысловые зоны. В верхней воспроизведен сюжет из книги Иова – «спор Бога и дьявола», нижнюю часть композиции занимает изображение египетской пирамиды Хеопса. Я провел собственное исследование пирамиды, но уже в контексте библейской истории. Я узнал, что в год строительства пирамиды Хеопса на небе одновременно появились звезда Алцион, символизирующая Бога, и звезда Альфа Драгонис – символ сатаны. И этот диалог Бога и дьявола, запечатленный у меня в верхней части картины, имеет не только астрономическое, но и библейское подтверждение. Есть подтверждение и архитектурное. Пирамида Хеопса строилась так, что вершина ее указывала на Алцион (Бога), а первый нисходящий коридор – на Альфа Драгонис (дракон, змий, дьявол). Последняя во время постройки пирамиды Хеопса занимала на небе место Полярной звезды. Архитектурная взаимосвязь этой пирамиды с космическими событиями и Священным писанием делает ее инструментом прочтения будущего…

Мы перешли к третьему полотну.

– В этой графической композиции основной акцент перенесен на события Второй мировой войны. Я считаю ее одним из проявлений уже начавшегося Страшного суда. Поэтому главенствующая символическая роль в композиции отведена образам Апокалипсиса. В правом нижнем углу Космогонии – апостол Иоанн Богослов на острове Патмос, где ему открылось видение грядущего Апокалипсиса. Второй созерцатель событий, изображенный здесь, – это я. Я ведь недаром родился в 1874 году. На этот год как и на год начала Страшного суда указывается в теософских комментариях к Книге пророка Даниила и в исследованиях пирамиды Хеопса. Кстати, и вы, мой брат во Христе, рождены в начале мистических семидесятых… Я вижу, что вы устали и уже плохо воспринимаете мой рассказ. Что делать, вы обычный человек… Я много работал с деревом. Большинство людей похожи на древесную стружку, которая кольцом обнимает собственную пустоту… Не обижайтесь… ибо тем не менее вам выпадет великая миссия.

Я уставился на него.

– Вы поможете вашему другу закончить свою миссию на земле… Ну вот, глядите, это важнейшая и последняя картина. Она пока в работе…

На огромный деревянный мольберт был водружен громадный картон. Здесь было множество изображений, которые я не запомнил. Но отчетливо помню, что в центре, в треугольнике, окруженном светилами, стоял Самсон, разорвавший цепи. И рядом цифры – 1953.

Коненков усмехнулся.

– Чтобы цифры никого не соблазняли… – Он поднял кисть и на моих глазах грубо замазал их голубой краской. – Но вы запомните хорошенько: пятьдесят третий!.. Это все, что вам надо знать. Сейчас за работу! Чтобы ничто никого более не тревожило… – (откуда-то он знал и это!), – мы с вами их снимем.

Он заставил меня снять со стен все семнадцать изображений. Они оказались достаточно тяжелыми. Мы отнесли их в глубь мастерской – туда, где стоял гигантский Христос.

– Я редко приглашаю сюда гостей. Точнее, никогда не приглашаю.

Художник выключил свет, и мастерская потонула в полумраке.

Мы вышли в гостиную. Я хотел проститься с Марго, но он сказал:

– Не надо ее больше мучить. Она и так расстроена. – Открывая дверь на улицу, шепнул: – Пятьдесят третий… Самсон, разрывающий оковы.

Похищение бомбы

Через день я улетел в США. Не стану описывать подробно все путешествие, это должна быть отдельная история…

К моему изумлению, в Америке все оказалось иначе, чем я ожидал. Я будто вернулся в давно забытую мною атмосферу тридцатых годов. Все те же многочисленные американские левые относились к нам с истинным восхищением. Восхищались нашей победой над Гитлером, простотой Дядюшки Джо, так импонировавшей стране переселенцев. Среди тамошних интеллектуалов было полно «русских евреев». Их предки уехали из России при Александре III. Они покинули страну государственного антисемитизма, и оттого после Революции Россия с ее еврейскими лидерами была необычайно притягательна для этих леваков. И хотя с тех пор Коба изгнал почти всех евреев из Политбюро, заключил пакт с Гитлером, напал на Финляндию, оккупировал Прибалтику, предал Польшу и устроил процессы над «врагами народа», их любовь к СССР выдержала все испытания. Полтысячи американских интеллектуалов подписали коллективное заявление, осуждающее «невозможную ложь, будто СССР в чем-то схож с тоталитарными государствами». Коммунизм для них оставался религией, а антисоветские книги – ересью! Компартия в Америке достигла рекордной численности – около ста тысяч членов. Думаю, в те годы она могла попасть в Конгресс. В такой обстановке работать было легко и даже весело.

В это время моим агентом стал один из советников госсекретаря. В группу другого моего агента, фанатичного коммуниста-экономиста, входили сотрудники таких учреждений, как казначейство и госдепартамент. Некоторые наши друзья сидели в Office of Strategic Services (предшественник ЦРУ).

Но, к своему ужасу, я быстро осознал, что произойдет со всеми ними. И скоро!

Мой друг Коба и здесь, как всегда, не удержался. Он не умел не захватить всего! И захватил – превратил американскую компартию в филиал нашей разведки. Компартией руководили присланные Берией резиденты. Руководили топорно, грубо. Была создана практически вторая законспирированная компартия с явками, кличками, тайными лабораториями. Причем многие члены легальной партии и не подозревали о другой, подпольной, которая вербовала агентов и переправляла в Москву секретные документы. Но если с европейскими партиями в нищей, разрушенной Европе подобное сходило с рук, здесь, в процветающей Америке, такая организация была обречена. Я понимал: как только мы испытаем бомбу, они поймут, как мы ее создали (точнее, заполучили). И начнется такое… Коба тоже понял это. Но, к сожалению, поздно!

Всю операцию я провернул в две недели.

Я должен был встретить Мери в городке Санта-Фе (недалеко от Лос-Аламоса) и забрать у нее чертежи. Но, приехав в Санта-Фе, получил сообщение от агента из Office of Strategic Services: американцы знают, что из Лос-Аламоса похищены документы.

Было решено, что Мери передаст чертежи другому нашему агенту, уже в поезде.

Теперь мне предстояло благополучно посадить ее на поезд.

Поезд отправлялся днем в три часа. Но за час до отъезда на вокзал я получил новую информацию от агента: на платформе в Санта-Фе устроена засада. Самое страшное, что сообщить Мери об этом я уже не мог.

Помню, как вышел на перрон. Жара была несусветная. Вычислил его сразу. Он стоял у конца платформы и внимательно читал газету, но при этом из-за газеты поглядывал на проходящих.

Появилась наша дама. Воистину, она была американо-грузинской мечтой. Этакая копия Орловой и Мерилин Монро одновременно. Носильщик чинно вез на тележке ее чемодан. Она мельком огляделась, ища взглядом меня. Этой ошибки было достаточно, чтобы он засек ее и двинулся вслед.

Я приблизился к нему сзади и, будто споткнувшись, чуть толкнул его, успев уколоть булавкой (из Лаборатории Х). Извинился, прошел мимо.

Мери была умница. Не увидев меня в условленном месте, она не стала ждать и неторопливо направилась к вагону.

В этот момент он схватился за сердце и начал оседать на платформу. И тотчас нашелся его партнер. Это был негр – носильщик.

Бросился к нему. Он лежал недвижно на земле. На помощь спешили люди.

Я шел за ней к поезду – респектабельный пожилой господин.

Сказал сзади:

– Не оборачивайтесь… они ждут у поезда.

Уже издали я заметил двоих. Они обыскивали сумки и открывали чемоданы. Увидела их и она. По правилам она должна была понять, что положение безнадежно, и попытаться уйти. Но прелесть непрофессионалов в том, что они работают не по правилам, а по вдохновению.

Она не остановилась.

У нее был ридикюль и маленькая сумочка. Роскошный кожаный чемодан вез носильщик. Как было условлено, она подошла к вагону перед самым отходом поезда.

Кондуктор, проверяющий билеты, стоял на перроне.

Агенты начали досматривать ее огромный чемодан.

Мери была великолепна. Царственным жестом протянула ридикюль кондуктору – подержать, а сама принялась рыться в сумочке в поисках билета. Она оказалась отличной актрисой. Копаясь в сумочке, взволнованно говорила кондуктору:

– Боже мой, забыла билет! Как же так!

Нервно стала выбрасывать из сумочки губную помаду, пудру в руки кондуктору. Кондуктор (сама забота!) успокаивал ее. Подключился помогать и агент – всем хотелось услужить красотке.

– Не спешите, – уговаривал кондуктор. – Вы хоть место свое помните?

– Нет, в том-то и дело…

Она и правда очень волновалась, так что все получилось вполне натуралистично.

Билет был найден, только когда поезд уже трогался.

Кондуктор, продолжая держать под мышкой ее ридикюль, взял билет. Агент торопливо забросил ее чемодан в вагон. Она все так же величественно проследовала внутрь, кондуктор важно внес в купе ее ридикюль…

На дне ридикюля под салфетками и лежал сверток с чертежами и детальным описанием первой в мире атомной бомбы.

Я благополучно вернулся в Москву. Чертежи подтвердили правильность предыдущей информации. Производство нашей первой атомной бомбы началось.

Помню, ночью мы поехали с Берией в так называемый «Курчатник». Это был большой участок леса, огороженный стеной. Мы прошли в какой-то огромный длинный сарай. Везде встречались люди с военной выправкой – в штатском и в форме. Охрана – повсюду.

В большом плохо освещенном зале сидели несколько человек… За столом президиума – некто с длинной бородой. Это и был Курчатов – «Борода» (так его прозвали). Главный руководитель «яйцеголовых» (так называл физиков Коба).

Когда мы вышли на сцену, Курчатов вскочил и страстно зааплодировал, глядя на меня. Берия изумленно посмотрел на него… Но уже в следующую минуту понял: Курчатов часто видел «самого». Понял ошибку и Курчатов, уселся на место.

Берия заговорил, кивнув в мою сторону:

– Мы с заместителем министра иностранных дел товарищем Фудзи, много сделавшим для нашего проекта, рады сказать, что Иосиф Виссарионович Сталин, лучший друг и наставник советских ученых, внимательно следит за вашей работой. Он просил передать вам все то же: «Должна быть создана в кратчайший срок». От себя разъясню детали. Работу необходимо закончить к семидесятилетию любимого вождя – к 1949 году. И хочу предупредить: здесь на ряде строительных объектов работают заключенные. Не закончите к сроку – займете их место. Вопросы есть?

Присутствующие молчали.

– Желаю успешно трудиться. Всем необходимым мы вас обеспечиваем. Если что нужно – сообщайте, рады будем помочь.

В автомобиле Берия сказал мне по-грузински:

– Сбрей усы. А то в темноте я тебя боюсь…

Я пообещал, что усы срежу и даже отращу эспаньолку. Вообще-то у нас странное сходство: мне достаточно изменить прическу…

– Очень ты на него был похож в темноте, – заметил Берия.

Сбежавшая с полотна Боттичелли

Когда я приехал в Особняк, чтобы написать отчет, там меня ждал привет от Лаврентия. Даша.

“Дашенька”, как она сама себя называла, вошла в мою комнату. Молча, медленно, картинно сняла с себя кофточку. Потом так же неторопливо освободилась от лифчика и погладила крепкую высокую грудь. Поиграла ею и засмеялась.

– Поспешите, товарищ. Вот выйду замуж, рожу… и все! Конец красоте.

Юбка упала к ногам. Она стояла в тех же ажурных чулках… Повернулась и, чуть наклонившись, поиграла задом.

– То, что ты девка, я и так знаю.

– По-моему, не оценили. Начнем сначала. Посмотри, какая совершенная грудь с торчащими сосками. Ты необразован, как вы все, и вряд ли знаешь, что Мария-Антуанетта отлила бокалы по форме своих грудей. У меня вышло бы не хуже. Смотри, это не просто длинные ноги, они породистые… Видишь эту совершенную сухую щиколотку? И, наконец, узкая талия и божественный переход к бедру! Каково?! И, конечно, попка… кругла, но в меру. Я уверена, что одежду придумала старая карлица. Ох, как было бы прекрасно всем ходить голыми. Ужасное слово – «голыми». Лучше – «нагими». Когда летом я выхожу на пляж, все дамы вжимаются в песок. Неужели ты не видишь, жалкий слепец: я – Весна, сбежавшая с полотна Боттичелли.

А потом… Металось на подушке ее лицо… И огромные темные глаза сквозь золотые волосы.

Шептала:

– Да… хотела. Ты страшный, еще кровавей его. Ты убийца, да?

Голые, сидели на кровати и радостно целовались. Как в юности.

– Пионерская любовь, – сказала она.

Потом она ушла. Я лежал на простыне, сохранившей запах ее духов. На столе стоял ее недопитый бокал. Я понимал, что погиб… что впереди пытка – знать, кто она, и желать ее. Но почему она?! Ну чего в ней особенного? Красавица? Будто не было у меня красавиц… Блядь? Я посетил самые дорогие бордели. Нет, ничего в ней не было особенного. Просто молодая. Лгу. В ней было особенным… все! Страсть. Она воистину обожала, когда… Думаю, обожала в тот миг всех нас… А я обожал только ее. В этом была разница. И погибель.

И началось – та неделя. Из всей моей жизни, может быть, она одна и останется…

В перерывах между любовью Даша с каким-то дерзким упоением рассказывала:

– Ты плебей… вы все плебеи. Наверное, поэтому мне так со всеми вами хорошо. Английские аристократки обожали конюхов… Моя мать из старинного рода князей В-ых. Мой истинный отец – расстрелянный граф С-н. Чтобы спастись, мать вышла замуж за еврея – чекиста. Его тоже расстреляли. Она была красотка и успела выскочить за следователя, который вел его дело. Потом началась война. Следователь ушел на фронт, где его благополучно убили. В это время я прочла книжку… до смерти буду помнить название – «Зеленые цепочки»… о шпионах-немцах в нашем тылу. Я уже тогда захотела стать нашей шпионкой… Война кончилась. Мы жили в двух шагах от вашей Лубянки. Моя подруга, смазливая брюнеточка, в десятом классе познакомилась на улице с черноволосым красавцем. Он работал на Лубянке, ходил пешком на работу, ей объяснил – «для моциона», на самом деле по дороге подбирал девочек. Говорил, что он офицер. Оказалось, это был ваш министр Абакумов. Он с ней переспал. Точнее, она с ним. Она его хотела. И меня с ним познакомила. Он, по-моему, холост. Во всяком случае устраивал вечеринки у себя дома. Нет, меня не тронул. Ему я и сказала о своей мечте – «хочу стать нашей шпионкой». Он меня приберег для начальника… С начальником я и стала женщиной. Лаврентий… я так его уважала… Но когда он переспал со мной – как же я его презирала. Он ведь был для меня небожитель. Я ведь верила, что мне надо искупить свое происхождение, как учил меня мамин муж. Когда я с ним поделилась своей мечтой, он мне объяснил: на шпионку надо учиться. Учиться придется здесь… чтобы успешно работать там. Но уже вскоре все поняла. Хотела быть шпионкой, а он сделал меня шлюхой. Я нарочно два раза срывала операцию. Но он меня не тронул. Просто посадил мать. Выпустил, когда я стала паинькой. Знаешь, когда я тебя увидела, решила попросить тебя о маленьком одолжении: ты застрелишь меня? – Засмеялась, добавила: – Этого я хотела тогда. Сейчас, увы, нет. Потому что ты, говнюк, сделал самое поганое: ты в меня втюрился, и оттого мне сейчас захотелось жить.

Так началась эта самая счастливая моя неделя. Мы виделись каждый день.

На восьмой день она исчезла. Берия сказал, что ее отправили в Белоруссию на задание.

Наступили ноябрьские праздники.

Я не успел ничего узнать, потому что 10 ноября Коба вызвал меня на юг.

КОБА ВСПОМИНАЕТ

На юге Коба планировал принять очень либерального, очень влиятельного и очень благоволившего нам члена английского парламента.

Мне поручалось понаблюдать за ним на предмет возможной вербовки.

Коба обычно уезжал на юг тотчас после 7 ноября.

День 7 ноября – годовщина Великой Октябрьской Революции – был черным днем гибели Надежды. Так она ему отомстила – навсегда отравила главный праздник страны. Но 7 ноября он должен был появляться на Мавзолее во время парада. В стране, где все являлось секретом, Мавзолей оставался главной и единственной свободной политической газетой.

В праздничные дни население буквально впивалось глазами в фотографию Мавзолея на первой странице всех газет. Люди анализировали, как стоят на Мавзолее сподвижники Кобы. Если сподвижник занимал свое привычное место, это означало, что с ним ничего не переменилось. Если сподвижник вдруг оказывался рядом с Кобой, все понимали – взлет, если он вдруг исчезал с Мавзолея – трудящимся не приходилось гадать, что с ним произошло.

После великого праздника поезд обычно увозил Кобу на юг. Движение пассажирских поездов на Кавказ тогда прекращалось. Одинокий состав Кобы буквально летел через страну.

В тот год Коба отдыхал на даче, которую построил для него расстрелянный Лакоба на высокогорном озере Рица. Эту дачу (официально она принадлежала государству) Коба очень любил.

Стояла наша божественная южная осень. На дороге, естественно, никого. Как только кто-то ехал к нему, движение по шоссе останавливалось.

Меня везли на Рицу, как всегда, на бешеной скорости. На переднем сиденье – начальник его охраны Власик, на заднем – я.

В это время я много работал в Лондоне. Так что встречаться с англичанином в качестве друга Кобы было абсолютно непрофессионально. Но люди из высших эшелонов власти Англии были нам очень нужны. Потому мне пришлось хорошо поработать над собой, и с седой бородой, в парике с длинными седыми волосами, в черной блузе я стал похож на старого художника с Монмартра.

Англичанина, члена Парламента, вместе с молодым переводчиком из МИД везли за нами в другой машине.

Я привык ездить к Кобе и не обращал внимания, как, удало вписываясь в серпантин, мы неслись на бешеной скорости. Все ближе были освещенные солнцем вершины гор. Наша дикая, пышная красота! И вот она – показалась дача.

Помню, когда приехавшие вышли из машины, и гость и переводчик были одинаково бледны – натерпелись страху.

Коба встретил нас в белом полотняном костюме и белой фуражке (любой ветерок теперь, увы, поднимал поредевшие волосы, обнажал лысину).

Вынесли на улицу бильярд, Коба предложил гостю сыграть партию.

Он бил жестко, почти не целясь. Англичанин проиграл.

– Я редко принимаю гостей, – сказал Коба. – Привычку к одиночеству приобрел в тюрьме, в одиночной камере… Вот и Фудзи там тоже сидел, – добавил он, представляя меня, – он друг моей юности. Тоже одинок, хотя женат. Мы, революционеры, как правило, одинокие люди. Наша семья – народ, наша истинная жена – Революция.

От доброй искренности всемогущего человека англичанин таял.

За обедом Коба продолжил добивать его воспоминаниями:

– У меня умерла жена, самый близкий мне человек… Я с ее семьей был знаком до ее рождения. У них всегда была комната, которая ждала меня… пока я отбывал очередную ссылку. Они знали, я обязательно убегу и тогда непременно приеду к ним… Сколько раз, Фудзи, я бежал из ссылок?

– Шесть, Коба.

– Однажды убежал, примчался к ним в Петербург, а они переехали… Адреса новые хозяева не знали. Что делать? Решил походить по городу, вдруг кого-нибудь встречу. Дождь шел со снегом, а я в худом пальтишке. Бродил, бродил… и ведь встретил ее… мою будущую жену! Повезло!

Англичанин был совершенно растроган, представляя эти страдания повелителя полумира. Потом они с Кобой уединились…

Гость уехал под вечер.

– Мне кажется, – сказал Коба, – этого прогрессивного империалиста можно вербовать.

Мне тоже показалось, что с ним можно «работать», и я послал шифровку в Лондон «нашим».

Приехавшему с англичанином молодому переводчику из нашего МИД Коба, к моему удивлению, предложил остаться:

– Отдохните с нами, стариками, от дел. Мы вас напоим допьяна хорошим грузинским вином и тогда узнаем ваши настоящие мысли и что вы за человек, – сказал он ласково.

Изумленный, счастливый переводчик был поселен вместе со мной в маленьком гостевом домике, где обычно жила Светлана.

За обедом все разъяснилось. Коба рассказал:

– После очередного побега из ссылки я перешел нелегально границу и приехал в Вену. Там была целая колония бежавших из России большевиков. В Вене меня поселили у его отца, – и он ткнул толстым пальцем в переводчика, – направил к нему Ленин. У него в доме по заданию Ильича я должен был написать статью «Марксизм и национальный вопрос». – (Как вспыхнул от счастья молодой человек! С каким обожанием смотрел он на Кобу!) – Как хороша показалась мне Вена после сибирской ссылки, нищеты и морозов. Был декабрь, когда я постучался к ним. Помню до сих пор улицу, где они жили – Шенбрюннер – Шлоссштрассе… я очень долго ее запоминал. И квартира вашего отца, – обратился он к переводчику, – мне показалась прямо дворцом, раем!

Радостно говорил Коба. Ему было так приятно вспоминать времена, когда он был ничем. И сравнивать. Он, нищий беглец, жил в Вене у богача революционера, и вот теперь сын того богача живет у него, трепеща от восторга и… страха! Сам вчерашний богач наверняка благодарен Кобе за то, что оставил ему жизнь, правда, убрав из жизни всех его знакомых.

– Ваша мать, – продолжал Коба, по-хозяйски наливая вино, – была красавица. У нее была дочка, если не ошибаюсь, еще от первого мужа. Малюсенькая девочка. По просьбе вашей матушки я часто водил малышку гулять в какой-то большой парк недалеко от дома и по дороге обязательно кормил сладостями. Однажды я предложил вашей матери: «Давайте соревноваться. Позовем оба вашу девочку, интересно, к кому из нас она пойдет?» Позвали мы ее, и девочка побежала… ко мне! Сработали конфетки! – Коба прыснул в усы.

В этом рассказе был весь Коба. Он доказал: желудок победил любовь к матери.

(Впоследствии, приехав в Вену, я нашел улицу, где он жил. Она оказалась рядом с… Шенбруннским дворцом Габсбургов! «Какой-то парк», куда он водил девочку, был знаменитым парком дворца, открытым для посетителей. Но Коба – истинный революционер – не запомнил этих красот, плевал он на дворцы!)