Текст книги "«Спартак» – наше всё. Откровения кумира красно-белых"
![](/books_files/covers/thumbs_240/spartak-nashe-vse-otkroveniya-kumira-krasno-belyh-105367.jpg)
Автор книги: Егор Титов
Жанр: Публицистика: прочее, Публицистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Глава 7
Как преодолеть психологический барьер после травмы
Через футбол я узнал многое, в том числе и то, что у нормального человека вызывает чувство страха. В детстве, вот не поверите, я думал: это же безумно больно, когда хирург операцию делает и скальпелем человека режет! И как это можно вытерпеть? Я тогда знать не знал, что есть такое спасительное средство – наркоз.
Раньше, когда слышал слово «операция», ощущал неприятный холодок внутри, а сегодня могу про эти операции рассказывать часами. В общей сложности их у меня было четыре. И не факт, что больше не будет. Но это тоже интересно. Такая странная мужская романтика. Как на фронте: у меня было четыре ранения, а я все еще в строю.
Впервые я загремел на стол к хирургам в семнадцать лет. В 1993 году в Сокольническом манеже на старом «убийственном» покрытии у меня полетел мениск на левой ноге. В тот день мы с моим другом Серегой Федоренковым собирались пойти на дискотеку. Не менять же планы?! Я жгутом перетянул себе колено, еще радовался: какой там лед, какие врачи, вот как надо! Фиксатор и впрямь получился отменным. Весь вечер танцевал – хоть бы что, а проснувшись на следующее утро, ужаснулся: колено разнесло до размеров головы теленка. Мне надо было мчаться в Тарасовку, а я встать с кровати не мог. Позвонил отцу, он приехал за мной на машине и отвез на базу. Сергеич Васильков только меня увидел, нахмурился: все ясно, погнали в ЦИТО. Там откачали жидкость из сустава, сделали снимок и вынесли приговор. Вот тогда у меня начался легкий мандраж. Мама и вовсе, когда услышала о необходимости операции, разрыдалась.
Положили меня в общую палату. Там обитал паренек-вратарь на год младше меня. У него вообще все колено накрылось. Еще были вояка, весь переломанный после боевых действий, и какой-то шалопайчик, постоянно травивший байки. В такой веселой компании я уже ни о чем не переживал, насмеялся вдоволь.
Когда после операции меня привезли в палату и я только оклемался от наркоза, мне тут же в руку сунули стакан водки. Вояка уверял, что у них «так положено». Я упорно отказывался, спиртное до этого вообще никогда не употреблял, но бравый офицер сказал: «Надо!» Я подумал, что опытный человек зря советовать не станет. Сделал глоток и понял, что не смогу эту гадость пить. Поморщился, отдал стакан, однако ноге сразу похорошело.
Врачи настоятельно рекомендовали мне лежать. Какое там! Увидев костыли, я в то же мгновение за них ухватился и, абсолютно счастливый, принялся рассекать по всему этажу! Как же, теперь я настоящий футболист, прошел через серьезное испытание. Очень я собой гордился! Страха никакого не было, и глупых мыслей о том, что могут возникнуть осложнения, тоже не проскакивало.
В такие моменты важно навести порядок у себя в голове. Мнительность до добра не доведет. Если начнешь «грузиться», восстановление затянется. Только вот хорохориться тоже не следует. Я же порхал, как бабочка, по всем палатам, в итоге перегрузил ногу и колено вновь отекло. К счастью, обошлось без серьезных последствий, но урок я получил на всю жизнь: важно неукоснительно выполнять все врачебные рекомендации.
* * *
Говорят, что прыгать с парашютом первый раз не очень-то и страшно. Человек просто до конца не осознает, что ему предстоит преодолеть. А вот во второй раз страх наваливается на него всей своей чудовищной массой. Я и сам подмечал: иной раз перешагнешь через какое-то препятствие, а потом удивляешься сам себе – и как хватило сил и терпения?
То же самое касается второй травмы. На ней психологически многие ломаются. Просто уже зная, через какие муки придется пройти, ты не можешь повторно вдохновить себя на подвиги. Лень и боязнь начинают тебя поддушивать, настроение портится, а в подавленном состоянии поправиться нереально.
Я же свою вторую «засечку» толком и не заметил. Я был в самом расцвете, когда на тренировке опять разлетелся мениск. В тот же день мне стали оформлять визу для поездки на лечение в Германию. Плохо было то, что у меня произошла блокада сустава. Колено заклинило, нога не сгибалась и не разгибалась. Кто-то из партнеров по команде присоветовал мне одного чудака: «Пока тебе делают документы, съезди к экстрасенсу. Он даже переломы лечит». Этот чудо-лекарь кричал на мое колено, бил его, тряс, все норовил ногу мне выпрямить. Ну и выпрямил, окончательно мне там все разворотив.
Зато по прибытию в Леверкузен к доктору Пфайфферу у меня возникло впечатление, что я попал в рай. В России за свою карьеру мне довелось встретиться со всеми ведущими хирургами, в том числе и с Архиповым, и с Орлецким. Очень достойные люди! Профессионалы. Просто у нас нет такого оборудования, как за границей. Наверное, поэтому от прошлого отечественного хирургического вмешательства у меня остались неприятные воспоминания: пролежал сутки, у меня брали анализы, долго подготавливали. Потом на каталке повезли, несколько часов резали и штопали, затем опять жидкость откачивали. А здесь единственное условие было: ничего с утра не есть. Проснулся в семь часов сорок минут, меня посадили в машину, минуту везли от гостиницы до клиники. Там меня уже все ждали. Доктор сразу же побрил мне ногу, нарисовал фломастерами точки в тех местах, где нужно было делать отверстия. После этого меня переодели в халатик, надели шапочку, и я сам пошел в операционную. Мне сделали укол в вену, и я отключился. Через сорок минут все было закончено. Минут десять я находился в бреду, затем очнулся, но еще примерно полчаса мое сознание было затуманено. Вскоре все, включая речь, вернулось в норму. В общем, после операции еще не минул час, а я уже встал и пошел. Фантастика! Мне, конечно, дали костыли на всякий случай, но настоятельно просили обойтись без них. Выполнить это предписание было совсем нетрудно: я чувствовал себя как артист! Самостоятельно добрался до машины и через мгновение оказался в гостиничном номере.
На следующий день в восемь часов поступил в распоряжение лучшего в Германии физиотерапевта Чолека и начал с ним заниматься по специально разработанной программе в общей сложности около шести часов в сутки. Чолек готовил целебные мази по собственным рецептам, которые ускоряли процесс лечения. Профессионализм врачей вселял в меня уверенность. Кроме того, меня очень поддерживала жена Вероника – она всегда была рядом и очень за меня переживала. Нам во всем помогал переводчик Степан Марусинец. Постоянно звонили друзья, близкие, партнеры по команде и даже Олег Иванович Романцев с Юрием Владимировичем Заварзиным.
Я полностью был сосредоточен на мысли быстрее вернуться в строй. Вкалывал как проклятый, смотрел футбол по телевизору, анализировал.
Вернувшись в Москву, неделю занимался с Виктором Сачко, которого мне «сосватал» Витя Булатов, а еще через семь дней уже играл в Лиге чемпионов против «Байера», и играл прилично. Никакого психологического барьера у меня не было.
Когда выходишь на поле, нельзя думать о том, что с тобой может что-то случиться. Если станешь себя беречь, то тебя непременно унесут на носилках. Это еще один простой закон, который трудно объяснить иначе как мистикой.
* * *
Вообще-то до 2002 года у меня не было повода сомневаться в благосклонности футбольной фортуны. Но, как говорится, все хорошее когда-нибудь…
Я еще до конца не оправился от японо-корейского чемпионата мира. Ситуация в «Спартаке» была самой сложной на моем веку. У меня возникло подозрение, что сезон получится провальным. К тому же незадолго до этого я подписал новый контракт с клубом, и мне нужно было оправдывать доверие руководства. В общем, настрой был серьезным, очень хотелось помочь своей родной команде, однако годами накапливающееся напряжение становилось выдерживать все тяжелее. В какой-то степени я стал еще и заложником отечественной системы проведения чемпионата «весна – осень». Если бы мы играли, как вся Европа, «осень – весна», то ничего плохого не стряслось бы. Я после мундиаля ушел бы в заслуженный отпуск, восстановился и начал сезон отдохнувшим. А так получилось, что отдыха не было. Олег Иваныч по возвращении из Японии дал нам паузу в четыре дня, и потом мы сразу же полетели на кубковый матч в Новосибирск. Я, признаться, не ожидал, что он поставит там сборников.
И понеслось. Хуже всего было то, что мозг не разгружался. Накопилась колоссальная моральная усталость, а она гораздо опаснее усталости физической. Я слабо понимал, что творится вокруг. Эмоций не было, я напоминал себе какую-то машину по добыванию нужного результата. Убежден: когда мозги не варят, нечего соваться на поле! Но с другой стороны, мы люди подневольные. Ужасно ли ты себя чувствуешь, отлично ли – это твои проблемы. Команда страдать не должна!
И вот в августовском матче с «Анжи» я побежал на добивание, мяч отскочил не туда, куда я рассчитал, и мне резко пришлось менять направление своего движения. Нога «ушла» сама по себе. Никто из соперников меня не трогал! Боль была резкой, тем не менее быстро проходящей. Я сразу выполз за бровку, аккуратно встал и ощутил неприятную слабость в суставе: будто не моя нога. Сергеич Васильков с Колей Лариным сделали мне «восьмерку», то есть наложили фиксирующую повязку: иди попробуй. Я обнадежил себя тем, что у меня шок, он пройдет и все будет нормально. Пробежал пару метров и понял, что все куда серьезнее. Минут пять играл на одной ноге: когда мне делали передачу, я тут же в касание возвращал мяч ближнему. Дождался замены, сел на скамейку запасных, приложил лед. Нога воспалилась, я взглянул на нее и подумал: ну вот, наступает не самый приятный период. И эта мысль не вызвала у меня никаких негативных эмоций. Я воспринял случившееся как защитную реакцию организма. Будто он мне сказал: «Хозяин, ты меня совсем загнал, дай-ка я отдохну от греха подальше, а ты о жизни поразмышляй».
Наши доблестные доктора Орджоникидзе, Катулин. Балакирев уже представляли весь драматизм ситуации, но кормили меня небылицами. Совпало так, что в Москву приехал Пфайффер. Томас потрогал мое колено и тут же сказал: «Егор, у тебя полетела передняя крестообразная связка». Потом продемонстрировал мне все наглядно. Дернул здоровую ногу – раздался стук: «Вот видишь, здесь «кресты» целы. Это они стучат. А вот здесь, – он дернул больную ногу, – тишина». Меня поразило поведение Катулина. Он принялся Пфайфферу жестко перечить: «Какие «кресты»?! Вы привыкли резать, а мы его и так в строй поставим».
Мне тогда, конечно, выгодно было верить Артему. На носу маячила Лига чемпионов, и я, даже в глубине души сомневаясь тому, что можно обойтись без операции, не стал возражать против консервативного лечения. Сейчас я точно знаю, что если у человека повреждена передняя крестообразная связка, пускай хоть миллиметровый надрыв, необходимо тут же ложиться под нож. Меня же мучили. Кололи уколы, делали многочисленные процедуры. Наши Гиппократы в один голос меня убеждали: «Молодец! Ударными темпами на поправку идешь!» Я был жутко собой доволен. И вот наконец-то накануне матча с «Локомотивом» эскулапы дали добро. Я, конечно, чувствовал, что с коленом далеко не все в порядке, – я ведь даже не бил этой ногой по мячу, однако куда деваться: надо играть. На разминке меня не покидало ощущение дискомфорта, кое-как разогрелся в квадрате. Постарался вообще забыть о ноге и сосредоточиться на футболе. На первых минутах перестраховывался, однако игра захватила. И вот в середине первого тайма бросился в отбор на Володю Маминова, думая только о том, как завладеть мячом. И вдруг опять опорная нога вылетела из сустава. Словно отделилась от меня. А вместо нее вернулась страшная боль. Помню только звездочки в глазах. Такие маленькие, летают по кругу. И кроме них больше ничего не вижу. Подошел Олег Иваныч, похлопал меня по плечу: «Крепись!»
В тот день мы отмечали день рождения Парфеши, после игры всей командой поехали в ресторан. Я был вместе со всеми: вытянул ногу, укутал ее льдом. Старался улыбаться, поскольку совсем не хотелось портить праздник одному из своих лучших друзей. Продержался пару часов и «отпросился» домой, где пробыл безвылазно пять суток в ожидании германской визы. Ко мне то и дело приезжали телевизионщики и фотографы: очень журналистам было прикольно поснимать хромающего Титова.
Пфайффер меня ждал: «Я же говорил этому Артему!» Сейчас анализирую те события и прихожу к выводу: уже тогда Катулину надо было оторвать голову. Для него изначально было очевидно, что меня надо оперировать, но он настроил Орджоникидзе и Балакирева скрыть правду. Они фактически нарушили клятву Гиппократа, а из меня просто сделали дурака. Никто, в том числе и руководители, не думали о моем здоровье, всем было важно, чтобы любой ценой я выступил в Лиге. Если бы я тогда разобрался во всем, я бы ни за что Артему больше не доверился и не было бы той годичной дисквалификации из-за допинга. Получилось, что этот человек отобрал у меня в сумме полтора года футбола.
* * *
До Германии я добрался только на десятый день после разрыва связки. В колене скопилась жидкость, которая мешала поставить точный диагноз. Предварительно мне сказали, что у меня повреждены передняя крестообразная и боковая связки и, скорее всего, задняя крестообразная. А это уже «смертный приговор»! Я думал: «Елки зеленые, неужели отыгрался?!» Последние сутки перед операцией мне тяжело дались. Всю свою карьеру в уме прокрутил, а когда наркоз после операции отошел – увидел лицо улыбающегося доктора: «Еще долго играть будешь». Это были одни из самых приятных слов, которые я когда-либо слышал!
Безумно не терпелось начать передвигаться самостоятельно, но дней восемь Пфайффер запрещал мне проявлять подобную активность. И вот настал торжественный момент, мне позволили убрать костыли. И когда я без них прошел метров двадцать, то понял, что операция была сделана идеально и теперь мое футбольное воскрешение зависит только от меня самого.
Я тут же готов был дать руку на отсечение, что преодолею все сложности восстановления и вернусь на зеленый газон спустя восемь месяцев – для такой травмы это считался минимальный срок. Мне же в итоге удалось обогнать время, хотя «кресты» обмануть вроде бы нереально.
Немцы считают, что первый этап реабилитации не менее важен, чем сама операция. Немудрено, что каждый мой день в Леверкузене был расписан по минутам. Пфайффер хотел, чтобы и на второй этап я тоже остался в Германии, но я вообще с трудом могу долго находиться на одном месте, а в чужом и маленьком городке тем более. Я ему сказал: «Нет, Томас, я домой. Тоскую, сил уже нет. Не волнуйся, все будет хорошо».
Дома испытал настоящий экстаз. Просто уйма эмоций! Друзья, близкие приезжали, сменяя друг друга. Кстати, все просили показать колено. Тогда еще был свежий шрам, его с любопытством рассматривали и трогали. Забавно! В общем, психологически я чувствовал себя здорово. А вот физически… У меня наступил катастрофически сложный период: нога от неподвижности атрофировалась, «усохла» до размеров руки. И я поехал к своему другу профессору Катаеву Сергею Семеновичу, с которым мы познакомились во время моей предыдущей операции в Германии – он тоже лечился у Пфайффера. И Катаев направил меня на реабилитацию к потрясающей женщине-физиотерапевту. Под ее руководством я по полтора-два часа в день выполнял хитрые процедуры, и очень быстро функции ноги восстановились. Тем не менее этого было мало. Предстояло преодолеть следующий этап – по шесть-восемь часов в сутки выполнять монотонные упражнения.
* * *
Есть мнение, что в процессе длительного лечения, когда еще не до конца понятно, что там с твоей ногой, человек хотя бы раз оказывается на грани отчаяния. Я же к этой грани даже не приближался.
Очень важно на первых порах не оставаться одному. Иначе неизвестно, какие мысли тебе в голову полезут. Со мной в Германии, и в случае с мениском, и в случае с ИКС, была Вероника. А когда с «крестами» я повторно летал в Леверкузен, так совпало, что рядом был Димка Парфенов, который залечивал тяжелый перелом. Семь дней сплошного смеха! Чуть животы не надорвали. Общение и вдохновляет, и мобилизует, позволяет не зацикливаться на болячках. В ходе процедур мы с Парфешей непрерывно болтали. Время летело незаметно. Единственное – меня напрягало то, что рабочий день Пфайффера брал старт в пять утра. В шесть часов Томас приезжал ко мне в гостиницу и проверял ногу. А я вставать спозаранку не привык. В восемь у меня начинались занятия, которые длились до четырнадцати часов. Все было по науке.
Если бы я и в этот раз относился к восстановлению так же, как после первой своей операции, когда был совсем еще салагой, то вряд ли заиграл бы на прежнем уровне. Тогда по неопытности я не закачивал ногу, и она долгое время была худой. Важно не филонить, а ответственно выполнять все предписания. Полагается сделать упражнение сто раз – значит, и надо делать его сто раз, а никак не девяносто восемь и не девяносто девять.
Впрочем, все это меня нисколько не напрягало в отличие от внимания общественности. В Германии, например, местный корреспондент «Спорт-экспресса» Эфим устроил на меня настоящую охоту. Его диктофон и фотоаппарат сопровождали меня повсюду. Я каждый день появлялся на страницах авторитетного спортивного издания, и мне это не нравилось. Конечно, приятно быть в центре внимания, но во всем должно быть чувство меры. Полагаю, физиономия Титова в тот период должна была изрядно поднадоесть читателям.
Сложнее же всего было отвечать на постоянные расспросы знакомых и болельщиков: «Как здоровье? Когда вернешься?» Каждый раз, чтобы не повторяться, приходилось придумывать что-то новое. Обижать людей не хочется, все искренне переживают, не скажешь же им: «Да замучили вы уже меня. Самому нелегко, так вы еще всякий раз соль на раны сыплете».
Особенно тяжело, когда сидишь на трибуне, твою команду разрывают в Лиге чемпионов, ты, не зная как унять свою душевную боль, от обиды кусаешь себе губы, и тут кто-то говорит: «Егор, вот бы тебе сейчас на поле выйти!» Удивительно, как я ни разу в такие мгновения не сорвался. Однако все это, если разобраться, мелочи жизни.
Я очень стойкий оловянный солдатик. Меня практически нереально выбить из колеи. Вдобавок, как говорят специалисты, у меня уникальный организм. У нормального человека пульс семьдесят пять ударов в минуту, а у меня – сорок. После нагрузки восстанавливаюсь молниеносно. Нас в «Спартаке» обследуют каждый день, и Володя Панников, видя мои показатели, только машет рукой: ты можешь идти, твой организм лучше, чем у восемнадцатилетнего.
И вот все это вместе взятое привело к тому, что я уже через четыре месяца (а не через положенные шесть) после операции работал в общей группе. Через пять уже участвовал в спаррингах. Врачи рассчитывали, что я смогу начать играть к третьему туру стартующего чемпионата по тайму-полтора. Я же вышел уже в первом туре на весеннем зиловском огороде и продержался все девяносто минут. По идее в том положении у меня обязан был возникнуть психологический барьер. Но его не было! Все зависит от внутреннего стержня человека. У меня он необычайно крепкий.
* * *
Удивительно: четвертую свою операцию я наблюдал в ночь накануне рокового матча. Вернее, не ее, а то, что ей предшествовало. В вещем сне я видел столкновение, видел, как я потерял сознание, как рядом столпились наши ребята. В общем, все как наяву. Единственное – в реальности сознание я не терял. Эта травма была последней из крупных, поэтому ее могу воспроизвести более точно, чем предыдущие. К тому же как раз в ходе того лечения я и принял окончательное решение о написании этой книги. Но обо всем по порядку.
В квалификационной встрече Лиги чемпионов с «Шерифом» возник обычный игровой эпизод. Рома Павлюченко навесил с фланга на линию штрафной. Я отдавал себе отчет, что до ворот далековато, но все равно пробил головой и тут же получил удар от соперника. Куда угодил мяч, я уже не видел, потом смотрел повтор по телевизору – попал я неплохо, в угол, и молдавскому вратарю потребовалось приложить немало усилий, чтобы избежать гола. Об этом, кстати, я догадался еще во время падения по тому, как зашумели трибуны. Мелькнула мысль: значит, опасно получилось.
Не думаю, что стоит спускать всех собак на защитника. Он не успевал к мячу и, вероятно, просто хотел мне помешать. Я смотрел в другую сторону и о его стремительном приближении узнал только, когда он воткнулся лбом мне в скулу. Упал, держусь за лицо. Убираю руку – боль пронизывает все тело. Я довольно хорошо представляю, что бывает, когда в организме какая-то «деталька» ломается, поэтому сразу понял – со мной не все в порядке.
Затем услышал, как ко мне подбежал Калина. Говорит: все нормально, крови нет. Думаю: хорошо, хоть крови нет, а сам ощупываю лицо и обнаруживаю, что кость на скуле просто провалилась внутрь. Как потом сказали врачи, еще повезло, что у меня там был не открытый, а закрытый перелом. Практически по «Бриллиантовой руке».
Помню, с какими полными ужаса глазами примчался наш доктор Васильков. С Юрием Сергеевичем мы знакомы уже сто лет, и он отлично знает: если я не встаю сразу, а еще и руку поднимаю, то все, надо меня менять.
Когда мы очутились в раздевалке, меня реально затрясло. Я совершенно нормально отношусь к боли, это обычная часть нашей работы, но в тот момент я ничего не мог с собой поделать. Видимо, эта тряска была такой реакцией организма. Шоком! Руки-ноги брейк-данс танцевали.
Раньше, когда со стороны наблюдал за тем, как человека заносят в «скорую», чувствовал себя не в своей тарелке. До сих пор не забыл фамилию голкипера «Лады» Сулимы, которого увезли на реанимобиле с черепно-мозговой травмой, полученной в кубковом матче со «Спартаком». Тогда все мы, и я в том числе, очень волновались за здоровье этого парня. А теперь я сам оказался в «скорой».
Тем не менее по дороге в больницу № 36 я был абсолютно спокоен. Если и переживал, то не столько за себя, сколько за родных, близких, друзей, которые пребывали в неведении. Еще когда покидал поле, поднял руку в сторону трибун, показал «телефон»: мол, позвоню. Но пока добрался от бровки до раздевалки, у меня на мобильном было уже два звонка от жены.
В больнице мне было скорее смешно, чем страшно. Врачи начали заполнять документы, а один доктор принялся щупать мне ноги, руки. Кости таза его тоже интересовали. Я ему говорю: «Вы что, не видите? У меня с лицом проблемы». Он отвечает: «Извините, формальности».
Когда меня повезли на рентген, за мной в очереди оказался молодой парень. Я только потом вспомнил, что в ту среду был День десантника. И когда меня назад к врачу доставили, этот воин приковылял следом. Врач его спрашивает: «Ну что, мимо фонтана нырнул?» Все в смех, а я смеяться не могу, мне даже пошевелиться больно. Кое-как физиономию в одну сторону перекосил, смех сквозь слезы получился.
Доктор посмотрел снимок и сразу сказал: мы вас оставляем здесь на ночь, утром будет консилиум, там и примем решение. И в десять утра меня повезли уже оперировать. Не представляю почему, но на этот раз мне было безразлично, что происходит. Перед первыми двумя операциями я волновался, а сейчас ехал на каталке, можно даже сказать, умиротворенный!
Анестезиолог в операционной принялся вспоминать, какой случай у него был однажды с Бессоновым, я ему что-то ответил и не заметил, как отрубился. Очнулся – рядом стоят жена, отец, сестра. «Как же так, – думаю, – я же только что с врачом разговаривал! Вот это «перепрыгнул»!
К моему удивлению, от наркоза отошел быстро. После операции на «крестах» чего со мной только не было! Меня тогда натуральнейшим образом колбасило, слезы текли ручьем. Сейчас же как будто ничего и не происходило. У меня болело не то что лицо! Болело все! Даже зубы. Я хотел сомкнуть челюсти и не мог, я их просто не ощущал. Ни поесть, ни попить, ни словом перекинуться.
Зато на следующее утро проснулся и не поверил: ничего не болит! Из-за сотрясения мозга меня еще изрядно штормило, но в целом самочувствие было приличное. Позволил себе пообщаться с друзьями. Звонков было множество! В первый день я отдал свой телефон Веронике, и она отвечала всем звонившим. Ей к этому не привыкать. Конечно, приятно, что столько людей старались меня поддержать.
Через неделю швы сняли, синяк под глазом рассосался, я стал выбираться на улицу гулять с собаками, ездить на матчи «Спартака». Недели через две потихонечку приступил к легким тренировкам. Календарь всех наших оставшихся поединков сидел у меня в голове, и я себе наметил обязательно вернуться к матчу с ЦСКА.
Когда приступил к занятиям в общей группе, мне очень жалко было наших ребят. Они так за меня боялись, что расступались, как только мяч направлялся ко мне. Пару дней я потерпел, а потом не выдержал – нет уж, братцы, давайте по-настоящему! С первой же тренировки я без всяких ограничений колотил по мячу головой. Владимир Григорьич в ужасе кричал: «Тит, ты что делаешь?! Давайте ему мяч низом». Но я нисколько не бравировал, игнорируя всякую осторожность: к тому времени мне уже прекрасно было известно, что на месте перелома образуется костная мозоль и вероятность рецидива сводится к минимуму. Поскольку я вполне уверенно себя чувствовал, к встрече с ЦСКА я вернулся-таки в строй и даже отказался от защитной маски, которую мне специально изготовили в Австрии. Я вновь в игре!
* * *
Травмы… У них бывает разная природа. Но в целом это наша плата за футбол – так называемые издержки профессии. Люди думают, что нам все легко достается, рвачами обзывают. Энергетика же у иных мощнейшая, вот и сыплются на нас всякие неприятности. Это что-то из области черной магии. Да и вид спорта у нас слишком жесткий. Травматизм здесь на порядок выше, чем в хоккее, поэтому футболистов в России даже и не страхуют. Кстати, с приходом Леонида Федуна спартаковцев застраховали. Если человек, зарплата которого, образно говоря, миллион евро в год, получает травму, то теперь убытки несет не клуб, а страховая компания.
Тяжело, когда ломаешься ты сам, но когда ломается твой близкий друг – это и вовсе кошмар. Всегда жутко переживаю. В такой ситуации не нужны слова. Достаточно просто обнять человека, прижать его к себе, как бы поделиться с ним своей силой. Дай бог, чтобы неприятности нас всех обходили стороной!
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?