Текст книги "Жнецы Страданий"

Глава 3

Уже глубоко за полночь в тёмный покой заглянули двое. При свете лучины они оглядели открывшееся глазам зрелище, и один из вошедших хмыкнул.

– Как думаешь, выйдет из них толк? – нарушил тишину негромкий голос Майрико.

– Не знаю, какой там будет толк и будет ли, но им хватило ума наплевать на порядки и сделать всё, чтобы не застыть. Гляди, – её спутник небрежно поднял уголок одеяла, – что нашли в сундуках, то и напялили. Фебр, стервец, забыл им дров выдать.

Собеседница усмехнулась.

– Что ж, поглядим, как дальше сложится.

Затворив дверь покойчика, Майрико и Клесх направились на верхние ярусы Цитадели.

Они шли в молчании, думая каждый о своём и не слыша призрачного эха шагов, витающего под высокими тёмными сводами. О чём они думали? О тех далёких днях, когда сами, испуганные и жалкие, очутились в стенах каменной твердыни? Вряд ли эти двое помнили себя прежних. Ведь и от полудикого мальчишки, выросшего в рыбацкой лачуге, и от девочки из глухого лесного села не осталось ничего, кроме данных когда-то родителями имён. Былое подёрнулось дымкой. Стало чужим. Ненастоящим.

На верхнем ярусе гуляли сквозняки, но было не так сыро, как на нижних. Здесь жили наставники и глава Цитадели. Клесх остановился, услышав за спиной короткий смешок. Обернулся и вопросительно посмотрел на спутницу, а она вдруг сказала то, о чём он и сам мельком подумал, идя по истёртым ступеням.

– Помнишь, когда тебя только привезли, ты был одет в смешные порты до колен и весь грязный, будто с пепелища? Нурлиса тогда сказала, что таких, как ты, надо сначала варить с мыльным корнем, а уж потом спрашивать имя. А ты стоял посреди двора, смотрел на Северную башню и кричал от восторга: «Поди с неё плюваться далече можно!» – Она старательно изобразила его просторечное «оканье».

Клесх в ответ кивнул. Он, хотя и смутно, но помнил тот день. Ему едва исполнилось одиннадцать вёсен. Он никогда не бывал дальше каменистого берега Злого моря и всю дорогу до Цитадели то и дело падал с лошади, поскольку впервые в жизни очутился в седле.

Он тогда оказался самым юным послушником в крепости. Его и привезли лишь потому, что никому не хотелось ждать несколько вёсен, пока он повзрослеет, и снова тащиться в этакую даль.

Целительница заглянула в холодные серые глаза и переспросила:

– Помнишь?

Он снова кивнул, но она покачала головой:

– Не помнишь. Я помню.

Клесх скупо усмехнулся.

– Потому что я сдёрнул с тебя ту тряпку, которой у вас принято закрывать девок. А уж как ты орала при этом от ужаса, до сих пор помнят все деревни на сто вёрст окрест.

На миг его собеседница погрустнела:

– У нас лицо девушки может видеть только муж. Сдёрнув покрывало, ты всё равно что чести меня лишил.

– Тогда я этого не знал.

Они стояли друг напротив друга и молчали. Наконец Клесх не выдержал и спросил:

– К чему этот разговор?

Целительница задумчиво провела ладонью по коротким волосам ото лба к затылку и обратно. Это было такое мужское, такое неподходящее ей движение.

– Клесх, она – девка.

– Надо же. Я и не понял.

Женщина вскинула на него злые глаза.

– Она первая девка среди ратоборцев за много-много вёсен!

– И?

– Просто помни, какими мы были.

Он пожал плечами и устало ответил:

– Я помню. Я постоянно хотел есть. И дрался с теми, кто надо мной смеялся, но все они были старше. Поэтому меня постоянно лупили. А ты рыдала днями напролёт из-за своей потерянной тряпки, пока тебя не раздели и не высекли.

– Верно, – согласилась она и вдруг с яростью заговорила: – Поэтому нельзя забывать, что…

– …что если бы с тобой и со мной этого не сделали, мы вряд ли бы сейчас говорили. Покойники – те ещё молчуны.

Она зло поджала губы, обошла собеседника и направилась дальше по коридору, опережая его на пару шагов.

– Майрико, – окликнул он, по-прежнему не двигаясь.

Она остановилась, но не обернулась.

– Если ты решишь влезть со своей бабьей жалостью, будет только хуже.

– Не будет. Я не влезу. – Она толкнула тяжёлую дверь и вошла в ярко освещённый покой, не дожидаясь своего спутника.

В небольшой зале было тепло, но обстановка оставалась такой же безыскусной, как и везде в Цитадели: широкие лавки, покрытые тканками из грубой некрашеной шерсти, вытертые овечьи шкуры на полу. В углу деревянный стол, а на нём несколько кованых светцов, в которых над плошками с водой ярко горели лучины. Очаг полыхал так, что пламя ревело в трубе, рассылая по покою волны жара.

Клесх не любил сюда приходить, но нынче тут собрались все креффы.

Майрико сразу неслышной тенью скользнула к расстеленным на полу овчинам, где устроилась свободно и в одиночестве. Почти все места на лавках оказались заняты. Наставники сидели вольготно, наслаждаясь теплом, покоем и отсутствием выучей.

Рядом с Нэдом, неспешно пьющим из деревянного ковшика ароматный взвар, устроился Ихтор. Возле узкого длинного окна, закрытого по случаю непогоды ставнями, расположился Донатос. Он сидел словно бы отдельно от всех, закинув ногу на ногу и прикрыв глаза. Помимо этих троих в комнате находилось ещё десять мужчин. Все они были значительно старше Клесха, а иные даже старше Главы. Клесх поздоровался и прошёл к дальней лавке, где ещё оставалось свободное место.

Нэд скользнул тяжёлым взглядом по собравшимся, но остался явно недоволен увиденным и неодобрительно покачал головой. Его тёмные брови сошлись на переносице. Глава словно искал и не находил кого-то, посмевшего не явиться на вечерю креффов.

В миг, когда лицо смотрителя Цитадели грозило превратиться в застывшую личину порицания, тяжёлая дверь распахнулась, и на пороге возникла женщина в невзрачном сером одеянии. Высокая, по-девичьи стройная, с коротко остриженными смоляными волосами, в которых тонким инеем мерцали седые пряди.

На вид ей можно было дать и сорок, и шестьдесят вёсен. И этим она была похожа на главу Цитадели. Новоприбывшая шагнула вперёд, с грохотом закрыла за собой тяжёлую створку. Тёмные глаза насмешливо оглядели собравшихся.

– Ну что, упыри, насупились? Без старой клячи Бьерги разговор не клеится?

Скрывая невольную улыбку, Клесх поднялся на ноги и уступил вошедшей место. Женщина усмехнулась, села и ещё раз оглядела всю честную братию.

– Дона-а-атос, и ты здесь! А я думаю: что так мертвечиной воняет?

С этими словами она выудила из привешенного к поясу кожаного кошеля кисет и трубку.

– И я тебя рад видеть, – промолвил из своего угла колдун.

Ответом ему стали фырканье и клуб дыма, выпущенный к потолку. Майрико неодобрительно покачала головой, на что тут же услышала сочувствующее:

– Дым мешает? Ты ж моя золотая. Прости старуху за слабость. Уж потерпи, сердешная.

– Бьерга, – возвысил голос Нэд, – тут все знают, что язык у тебя без костей, но всё же и его попридержать иногда надо.

– А то что? Вырвешь? – усмехнулась женщина. – И кто тогда тебе будет говорить, что ты старый пень?

– Бьерга! – В голосе главы Цитадели зазвенела сталь. – Не забывайся.

– Прости, глава, заговариваюсь на старости. – Колдунья опустила глаза в неискреннем раскаянье.

Нэд устало вздохнул.

– Чего припозднилась? Вежество[38]38
  Ве́жество – приличие.


[Закрыть] последнее растеряла?

Собеседница вскинулась и даже отвела руку с трубкой от лица.

– Мне по дороге жальник один попался. Прямо-таки не смогла мимо пройти. Столько там упырей копошилось, любо-дорого поглядеть! Молодые, ретивые! – Сверкнув глазами, Бьерга снова сделала глубокую затяжку.

Нэд обеспокоенно оглядел женщину, но она не выглядела ни раненой, ни даже уставшей. Поэтому, откинувшись спиной к неровной каменной стене, смотритель Цитадели вернулся к делам насущным и вопросительно посмотрел на рыжего целителя, примостившегося на лавке напротив очага. Крефф, зная, о чём хотят его спросить, поднялся и ответил:

– Я привёз двоих. Близнецы. Один точно будет воем, а второй, надеюсь, станет лекарем. Рано пока говорить.

После него так же вставали и рассказывали о своих найдёнышах другие обережники. Слушая их, смотритель крепости хмурился. Потому что Руста оказался самым удачливым.

Настала очередь Майрико, всё это время безмолвно сидевшей на шкурах.

– Я нашла одну. Лекарку, – просто ответила она и, подумав, добавила: – Думаю, со временем она станет креффом.

Нэд подался вперёд.

– Столь сильный дар?

– Да, – последовал твёрдый ответ. – Дар велик. Поболе моего будет. Да и умения кое-какие у девочки есть. Её знахарка деревенская научила всему, что знала сама.

– Стало быть, через пять вёсен взрастим нового креффа от целителей, – удовлетворённо подытожил глава.

– Если не сгорит или не наблудит, – заметила из своего угла Бьерга.

– Эта не наблудит, – негромко произнёс Ихтор. – Слишком застенчива.

– Ой, да сколько их таких было, – отмахнулась от него колдунья. – Ладно, то мелочи. Главное, чтобы выдержки девке хватило. Не все свою судьбу могут принять, – глядя в глаза Майрико, твёрдо произнесла колдунья.

Крефф целителей кивнула, соглашаясь.

– Клесх, что у тебя? – повернулся Нэд к наставнику Лесаны.

Тот стоял, прислонившись плечом к стене.

– Девка из деревенских. Дар воя в ней неплохой, но в ход она его пускала всего дважды и сама не поняла, что к чему. Выйдет из неё толк или нет, говорить пока рано, – равнодушно подытожил он.

– Девка-ратоборец? – Смотритель крепости с сомнением покачал головой и перевёл взгляд на Донатоса.

Тот, не поднимаясь, буркнул:

– Один. Парень. На что годен, потом узнаю.

– Бьерга?

– Никого, – отозвалась со вздохом колдунья.

– Второй год порожняком возвращаешься. Умения подрастеряла? – Донатос растянул в усмешке бескровные губы.

– Так лучше никого на убой не волочь, чем всё дерьмо подбирать. Видела я порося, которого ты привёз. Дай Хранители ему до зимы дожить, – от души пожелала обережница.

– И всё же, почему ты опять ни с чем? – поддержал колдуна глава.

Женщина устало прикрыла глаза. Несколько мгновений помолчала, а потом встала и, глядя поверх головы Нэда, отчеканила:

– Потому что с каждым годом рождающихся с даром всё меньше и меньше, а про то, какой этот дар слабенький, ты и так знаешь. Знаешь и то, как даётся наука, и сколькие из послушников доживают до пятой весны. А ещё знаешь, что за три последних года никто так и не стал креффом. Да, на каждом из нас по ушату крови и живых, и мёртвых, но я не хочу тащить на верную смерть ни на что не годных детей. Получается, мы сеем боль, чтобы пожинать страдания. Но в Цитадели должны учить, а не убивать!

Нэд, слушая эту гневную речь, ни на миг не изменился в лице и напомнил, едва собеседница смолкла:

– Ты не забыла, сколько стало ходящих? Не забыла, как растёт их сила и кто теперь среди них? А у нас каждый год послушников кот наплакал. Скоро не деревни – города целые сжирать начнут. И что ты скажешь тем, кто выживет? Что под старость стала жалостлива и милосердна?

– Такого не скажу, – ровно отозвалась колдунья. – Но и бесталанные дураки делу не помогут. Мы теперь самых сильных отбирать должны! Вон как Майрико нашла. Что за радость тащить в Цитадель боевое мясо, которое поляжет, едва за стены выйдет без защиты ратоборца!

– И что ты предлагаешь? – вскинулся Ихтор. – За три года ни одного креффа! Посмотри, Клесх из всех последний! И самый молодой! Раньше не допускали в креффат до исполнения двадцати восьми вёсен. Он же начал учить с двадцати пяти. По-хорошему, он лишь в нынешнем году должен был заняться наставничеством, а на деле уже вот-вот выпустит своё первое поколение! Нам нужны все! Даже те, в ком дар едва теплится!

– Не согласен, – подал голос тот, о ком говорил целитель. – Зачем тащить сюда десятки дурней, если их всё одно некому учить и если они сгибнут без толку и пользы?

Целитель повернулся к обережнику:

– Если их сюда не тащить, то очень скоро мы останемся тут в одиночестве. А люди за стенами – без защиты.

– Ладно, будет уже вам. Раскудахтались, – досадливо поморщилась Бьерга. – Но что ни говори, Нэд, а дело дрянь. Если и дальше так пойдёт, вёсен через семь из Цитадели не выйдет ни одного опоясанного.

Креффы замолчали. Колдунья была права, а с правотой сложно спорить, особенно когда ты её признаёшь и понимаешь. С каждым годом удавалось отыскать всё меньше детей с сильным даром, как будто прогорел костёр той силы, что питала людские души. Словно захватили остывающее кострище мертвяки и тянули теперь жадные лапищи к тому, что должно принадлежать живым.

От слов креффов у Нэда заныло сердце. В прошлый год всего четыре полные тройки вышли из стен Цитадели, да ещё пять не самых сильных ратоборцев и два колдуна. Зато новых стай появилось – не сосчитать!

А самое страшное: если народ дознается, кто есть среди ходящих, всех обережников на вилы поднимут за то, что не доглядели и умолчали.

Да и как сказать простому люду правду, какую креффы даже выученикам своим до поры не говорят? Как бороться с напастью, которую осенённые сами же проглядели?

Муторно стало на душе смотрителя и совестно оттого, что завтра суровую науку начнут постигать те, кто в былые годы так и остались бы в отчем доме. Но в сотни раз станет хуже, если наставники начнут жалеть послушников. Вот тогда точно некому будет держать в страхе ходящих. Пусть хоть слабые сражаются, чем совсем под нечисть лечь и обречь весь род людской на посмертные страдания. А про тайну… Про тайну молчать надо. Молчать и думать, как выпутаться. Иначе не миновать смуты.

Коротким взмахом руки Нэд отпустил креффов. Первым, не спеша, направился прочь Донатос. Он уже занёс руку, чтобы взяться за дверную ручку, когда в спину раздалось:

– Ответь-ка мне, голубь сизокрылый: отчего это почти у стен Цитадели погост поднялся, а? Поведай дуре старой: чему ты своих щеглов учишь, если покойники чуть не белым днём по дороге разгуливают? Ты им науку-то в головы вкладываешь или только кнутовища о спины ломаешь?

Колдун напрягся и сквозь зубы ответил:

– Учу я их всему, что знаю. А что иные из них многое мимо ушей пропускают, так то от лени.

– И всё-таки пойдём, расскажешь, как ты им выучку даёшь, друг мой ситный.

– Пойдём, – зло буркнул Донатос.

– Ничего не забыл? – спросила холодно Бьерга.

– Я прошу указать на мои ошибки, наставница, – сказал крефф таким голосом, словно обережница взяла его за горло.

Оттеснив замершего в дверях мужчину, колдунья первая вышла в коридор.

Глава 4

Говорят старики: день долог, да век короток. Что за нелепица? Прежде не понимала Лесана этой мудрости, хотя и повторяла её к случаю, как все.

Уразуметь же истину привычных слов ей довелось в Цитадели. Дни тут тянулись долго-долго: каждый казался не короче целой седмицы, а оглянуться не успела – больше года прошло.

Осень. Нет, она ещё не наступила, но уже чувствовалась в воздухе последнего летнего месяца. Ещё чуть-чуть, и потянутся клиньями в далёкие тёплые края утки и гуси. Хорошо им, свободным, летят, куда вздумается! И впереди их снова ждёт лето. А тут небо вот-вот отяжелеет от туч, осыплется дождями, и на смену месяцу плодо́внику[39]39
  Плодо́вник (авт.) – август.


[Закрыть] заступит урожа́йник[40]40
  Урожа́йник (авт.) – сентябрь.


[Закрыть]. Славное это время! Сытное, весёлое. В деревнях играют свадьбы, устраивают гулянья.

Лесана прикрыла глаза.

Нет, плакать не хотелось. Она уже и разучилась, и устала лить слёзы от тоски. Теперь лишь стискивало сердце всякий раз, когда в голову закрадывались мысли о доме. А ещё давно поняла Лесана, что нет толку скорбеть по живым, да и вообще нет толку скорбеть. Пора перестать плыть щепочкой по течению, гадая, куда вынесет. Никуда уже не вынесет. Тут её дом. Какой ни есть – сырой, холодный, неприветливый, суровый, – но надёжный, неприступный и хранящий от зла. И иного в четыре года ближних не появится. Значит, надо привыкать. Но получаться начало только-только.

– Одевайся.

Крефф вошёл без стука.

– Так я ж одета. – Лесана оторвалась от пергамента, над которым не то спала, не то мечтала, не то предавалась воспоминаниям, и удивлённо посмотрела на наставника.

– В это одевайся.

Клесх бросил на лавку стопу одёжи.

Ученица проследила удивлённым взором и нерешительно прикоснулась к хрустящей неношеной ткани.

Чёрное.

Девушка вскинула глаза на наставника.

– Я ратоборец?

За год, проведённый в Цитадели, она по-разному представляла себе этот миг. Миг, когда ей наконец-то скажут о сути её дара и о том, кем ей суждено стать. Но чтобы вот так, обыденно? Просто «одевайся» и всё?

– Какого цвета эта одежда? – спросил обережник.

– Чёрного, – растерянно ответила девушка.

– Я так плохо учил тебя, что ты не знаешь, в чём ходят выученики-вои?

Послушница вспыхнула и виновато склонила голову.

– Знаю, крефф.

– Тогда зачем ты задаёшь глупые вопросы?

У Лесаны заполыхали уши. Вот почему у неё язык быстрее ума? Почему постоянно сначала скажет, потом подумает? Ведь Клесх никогда не упускает случая ткнуть её носом в малейший промах. Хорошо ещё, если рядом нет случайных послухов, ибо наставник Лесаны в выражениях обычно не стесняется, и над растяпой смеются потом в несколько голосов. В такие мгновения ей всегда хотелось провалиться сквозь землю. А наставник нарочно не по разу припоминал затем её оплошность, чтобы все услышали да тоже при малейшем случае поддевали.

Доброе слово и кошке приятно. Но Клесх не знал добрых слов и всегда бил по больному, а Лесана, глотая злые слёзы, из кожи вон лезла, чтобы заслужить от него даже не одобрение, а просто молчаливое равнодушие.

Впусте!

Однажды на одном из уроков грамоты, когда все, заикаясь и задыхаясь, читали, Клесх, слушая разноголосый гул, вдруг обратился из всех выучей именно к Лесане:

– Иди сюда.

Она подошла, предчувствуя беду, и не ошиблась.

Крефф лениво ткнул пальцем в пергамент и велел:

– Читай. Громко.

– Бе..ре..мен..ность у жен..щин лег..че все..го до..сти..га..ет..ся на че..тыр..над..ца..тый день с на..ча..ла ре..гул[41]41
  Ре́гулы – месячные.


[Закрыть].

От усилия и нежелания ударить в грязь лицом у Лесаны на лбу высыпал пот. Она, по чести сказать, даже не поняла, что именно прочла.

– Повтори.

Лесана пошевелила губами, проговорила слова ещё раз про себя и залилась жаркой краской стыда. Однако неподчинение приказу креффа наказывается. Поэтому девушка едва слышно произнесла:

– Беременность у женщин легче всего достигается на четырнадцатый день с начала регул.

И уронила взгляд под ноги. В читальне, как назло, были одни парни. Они, конечно, не стали ржать при наставнике, но как только он уйдёт, вдоволь нагогочутся.

– Какой день у тебя? – спокойно поинтересовался Клесх.

Лесана вскинула на него расширившиеся от унижения и гнева глаза, мысленно произвела подсчёт и прошептала:

– Десятый.

– Нет. Одиннадцатый. Я знаю про твои краски лучше тебя? Или ты мне врёшь, когда они заканчиваются? Или по-прежнему туго считаешь?

На ресницах девушки дрожали слёзы.

– Первое: счётом заниматься каждый день. Ещё раз ошибёшься – будешь наказана. Второе: за регулами следи внимательнее. Третье.

Он взял со стола её доску и кусочек угля, быстро начертал что-то на гладкой поверхности, а пока писал, говорил:

– Сегодня сосчитаешь, сколько дур в Цитадели, если три дуры в ученицах у Майрико, одна у меня, две у Русты и по одной у Лашты и Озбры. После этого посчитаешь, насколько дур меньше, чем парней. Для этого вычтешь число дур из числа парней.

Губы несчастной послушницы дрожали.

– Поняла? Вечером придёшь с ответом. Ошибёшься – будешь седмицу убирать нужник. Ступай.

Надо ли говорить, что нужник Лесана чистила две седмицы, а парни с тех пор и в глаза, и за глаза называли её не иначе, как счетоводом дур.

Вот только жизнь её так ничему и не научила: она то и дело попадала впросак. Вот как сегодня.

– Я ратоборец? – повторила Лесана, глядя на наставника снизу вверх, и в глазах её застыл ужас.

– Да, Лесана. Будь ты сообразительнее, давно бы поняла, – ответил крефф. – Переодевайся.

Она потянулась к жёсткой, ещё не пахнущей её телом одежде.

– Потом пойдёшь в южное крыло, в покойчики для обозников.

Девушка опять вскинула глаза на наставника.

– Убирать?

Он направился прочь, но всё же у двери, не оборачиваясь, ответил:

– К тебе мать приехала.

И вышел.

Лесана так и осталась сидеть с лежащей на коленях чёрной рубахой. Мама.

Послушница лихорадочно сдёргивала с себя ученическое платье и облачалась в новую одёжу. Мама!

Кинулась к сундуку, достала оттуда гребешок, торопливо причесалась. Хотя чего уж там чесать? И тут запоздалая мысль прострелила до пяток: как она выйдет к матери без косы и в мужских портах? А если Мирута тоже приехал?

Горячий стыд затопил сердце Лесаны. Как долго она ждала! В её первое ученическое лето мать не приехала: стояла самая страда[42]42
  Страда́ – напряжённая летняя работа на полях в период косьбы, жатвы, уборки хлеба. А также время, пора такой работы.


[Закрыть], потом началась распутица[43]43
  Распу́тица – период ранней весны или поздней осени, когда дороги становятся малопроезжими от дождей или таяния снега.


[Закрыть]. А зимой простой люд без острой нужды в разъезды не пускался: морозы крепкие, да и ходящие звереют от голода. А нынче вот вырвалась! И Лесана помчалась прочь из комнатушки, ставшей вдруг тесной.

Мама!

Девушка летела, не разбирая дороги.

– Ишь ты!

Она наткнулась на Фебра, как на каменную стену.

– Куда несёшься, соплюха? Да тебе одёжу новую выдали? Нешто всех дур пересчитала?

– Ко мне мама приехала! – пропела Лесана, повиснув на шее у парня.

Никогда бы такого не сделала. Фебр был из старших учеников Клесха и очень похожий на наставника. К тому же он до сих пор помнил, как она год назад обещала взгреть его за насмешку над Айлишей. Но нынче… Нынче мир был прекрасен! А молодой вой так опешил от неожиданного порыва девушки, что не нашёлся с ответом. Она же отпустила его и полетела дальше.

Лесана ворвалась в покойчик для постояльцев, сияя, как серебряная куна.

– Мама! – Она порывисто сгребла в объятия ахнувшую родительницу.

– Дитятко! – только и смогла вымолвить старшая Острикова. – Да что же это?

Мать растерянно разглядывала дочь, не узнавая, не понимая. Короткие волосы делали девушку похожей на парня. Мягкого тела как не бывало. Грудь и ту не видать. И личико-то совсем худое, едва не с кулачок. А уж вытянулась-то как, на голову выше стала. Да ещё и одета в мужское!

Женщина уткнулась в плечо столь изменившегося дитя и заплакала.

Лесана смотрела на трясущиеся плечи матери, на сползшее с её головы покрывало, на непривычно густую седину в волосах, гладила подрагивающий затылок и повторяла:

– Ну что ты, что ты.

А сама пыталась посмотреть на себя глазами матери и ужасалась. В Цитадели не было зеркал, поэтому Лесана могла лишь догадываться, как сильно переменилась за минувший год. Впрочем, матери с лихвой хватило бы портов и отрезанных кос. Дочери-то до этих перемен давно уже не было никакого дела. Перед кем стесняться? Перед такими же выучами? Была нужда! Да и уставали послушники смертельно. Сил хватало только помыться и добрести до лавки. Тут уж не до суетных мыслей, не до сокрушений.

Наука Лесане давалась с трудом. С чтением-то девушкам помогал Тамир, оказавшийся терпеливым наставником, но со счётом не мог помочь даже он. Айлиша всё схватывала на лету, а вот Лесане сложение и вычитание давались с трудом. Она шевелила губами, перебирала пальцы и палочки, лежащие на столе, но вдруго́рядь[44]44
  Вдруго́рядь – в другой раз, вторично, снова.


[Закрыть] путалась и ошибалась, отчего чувствовала себя безнадёжно глупой.

Друзья утешали её, всячески старались помочь, да только их забота вызывала у Лесаны лишь невыразимую досаду. Стыдно сказать, но иногда девушку брало настоящее зло, что у этих двоих есть… они сами. Она-то одна была. «Любимица» креффа. А потом становилось стыдно. Потому что однажды Тамир сцепился с Фебром, когда тот обозвал Лесану счетоводом дур.

Нашёл против кого выступить! Но ежели Тамир гневался, разум ему, по всему видно, отказывал. Влетело тогда всем. Клесх собственноручно высек Фебра за то, что тот связался с молодшим. А как Донатос наказал Тамира, ни Лесана, ни Айлиша так и не узнали. Но ночами парень трудно кашлял и дышал сипло.

Айлиша, всхлипывая, лечила его, когда он засыпал, а Лесана чувствовала себя последней дрянью, потому что ничем не могла помочь.

Через седмицу после той стычки девушку неожиданно поманил к себе Клесх. Обычно ничем хорошим подобное не заканчивалось, и Лесана шла к нему, как на заклание.

– Запомни, цветочек нежный, – привычно негромким и пустым голосом сказал наставник, – за себя надо заступаться самой. Ещё хоть раз узнаю, что из-за тебя парни бока друг другу мяли, голой к столбу привяжу посередь двора. Чтобы видели, за какую красу ненаглядную ратятся. Всё поняла?

– Всё.

Лесана с ненавистью смотрела в пол и кусала губы.

– И ещё запомни. Когда говорю с тобой, в глаза гляди.

Девушка вскинула голову.

– Вот так.

Как она ненавидела его в тот миг! Будь в руках нож, вонзила бы по рукоять! И тут же ужаснулась, поняв, что наставник прочёл эти злые мысли в её взгляде.

Клесх усмехнулся. Это было страшно, когда он усмехался. Изуродованная щека дёргалась, и казалось, будто крефф скалится, как хищный зверь.

– Доченька?

– А? – Лесана очнулась, поняв, что, обнимая мать, унеслась мыслями далеко-далеко.

– Что ж одёжа-то у тебя такая чёрная? – гнусавым от слёз голосом спросила родительница.

– Это ратоборцы в такой ходят, – пробормотала девушка, потупившись от стыда.

– Ратоборцы? – охнула мать, прижав руки к щекам. – Охотники на ходящих? Дитятко, да какой из тебя вой? Ты ж крысу видишь – без памяти падаешь! Тебя с нечистью биться наставляют? Да пропадёшь ведь!

И она снова залилась слезами, затряслась.

– Что ты, – неловко проговорила дочь, – нас же учат тут. Не пропаду. Мама, а как там… как там Мирута?

Старшая Острикова вскинула на дочь виноватые глаза.

– Мирута-то? – переспросила она, словно вдруг стала туга на ухо. – Мирута… А ты, дитятко, плюнь на него, дурака этого. Он…

– Мама!

Девушка вскочила со скамьи, губы задрожали.

Мать горько вздохнула.

– Женился Мирута. По осени ещё. Жена вон родила недавно.

Лесана тяжело опустилась обратно на лавку. По осени…

Она зачем-то лихорадочно вспоминала, чем занималась по осени сама. Тамир тогда расхворался, и Айлиша тайком варила ему отвары, лечила. Парня трясло от лихоманки[45]45
  Лихома́нка – лихорадка, температура. В славянской мифологии персонифицированная в образе женщины болезнь, вселяющаяся в человека и вызывающая то озноб, то жар.


[Закрыть], но он упрямо заставлял девушек твердить уроки. Лесана читала ему по слогам ученический свиток, а юноша, заходясь кашлем, поправлял её едва слышным голосом.

За узким окошком и в трубе очага свистел ветер. Было холодно. Дров выучам выдавали вдоволь, и горели они жарко, да не могли обогреть комнатушку. Каменные стены бесследно поглощали тепло. В окна и под дверь дуло нещадно. Ветреная выдалась осень.

Айлиша за столом твердила названия трав. Лучинка чадила, слабый её огонёк бросал неверные тени на тонкое лицо будущей целительницы.

Скучала ли тогда Лесана по Мируте? Стыдно сказать – не вспоминала даже. Слишком далеко в прошлом он остался со своими привычными побасёнками и заботами. Слишком далеко стоял тот забор, у которого они целовались зимой, и куст калины, который прятал их от сторонних глаз.

Но сейчас отчего-то так больно пронзила сердце эта его не измена даже, а непамятливость. У него-то ничего нежданно-негаданно в жизни не переменилось! Как же смог влюблённый жених так быстро забыть ту, которую собирался сватать?

Мать, увидев, как погасли глаза дочери, поторопилась достать из заплечного мешка гостинцы, чтобы хоть как-то скрасить горечь известий.

– Дитятко, ехать-то как долго к вам. И гостинчиком домашним тебя не порадовать. Хотела пирогов напечь, так за шесть-то дней всё бы перепортились. Хранители пресветлые, одни глаза остались! Что ж за наука тут у вас? Вот я тебе мёду привезла. Вот сухариков, как ты любишь, с солью калёной. Вот ягодок сушёных: тут малинка, тут черника. Ой, урожай какой в этом году в лесу! Страсть! Необеримый! От дому едва отойдёшь, а кузов уже полнёхонек. Я-то их сушу, а Жменина молодуха догадала в меду топить. Уж мы наделали! Я вот и тебе привезла. Ешь! Не видишь, небось, тут ничего!

Мать хлопотала, раскладывая на столе нехитрые лакомства, а Лесана отрешённо смотрела на домашние горшки, которые помнила ещё с детства. Как нелепо выглядели они здесь – под этим кровом, в этих стенах! И как жалко было мать, которая тащила на себе всю эту снедь. Надрывалась, лучшие куски выбирала, а до этого по кочкам лазала, кормила комаров и слепней, чтобы дочку побаловать. А дочка – коровища, только подъест всё в охотку. Помощи же от неё родителям никакой. Стыд один.

И так горько стало Лесане от осознания того, сколь многое в её жизни стало неправильно, иначе, чем у людей заведено. И непонятны будут ни матери, ни отцу её хлопоты: счёт, чтение, изучение трав, зубрёжка – пока ещё без смысла и понимания – простых наговоров, позволяющих искать воду, останавливать кровь или нашёптывать на замкнутый обережный круг.

Лесана представила, как возвращается в родную деревню, где девки в рубахах вышитых, с косами до колен, про пироги да парней на вечёрках щебечут. А она о чём с ними речь поведёт? О том, как оборотневу кровь от упыриной отличить? Или как краски подсчитывать, чтобы ребёнка прижить или не прижить?

Мать рассказывала о родне: кто как живёт, кто женился, кого засватали, в чьей семье прибавилось ребятишек, кого Хранители прибрали на вовсе. Дочь слушала и не слышала. Видела только одно: как сильно постарела родимая, как поседела. Глядела на растрескавшиеся руки, на измятую в пути, но самую лучшую из имеющейся одёжу, на усталые глаза. Натерпелась-то, поди, за эти шесть дней. Очей, небось, не смыкала. Толку-то, что при обозе ратоборец едет. Лесана хорошо помнила, каково это – в первый раз в жизни под открытым небом ночь коротать. А уж матери-то каково было в её годы? Да ведь и обратный путь ещё.

Глухие рыдания стиснули горло. Нет. Нельзя плакать.

– Мама! – прервала она поток рассказов и обняла гостью, продолжающую что-то говорить. – Мама, вы, главное, помните, как я всех вас люблю! Я выучусь, вы ни в чём нужды знать не будете! А Мирута… Да плевать на него. Я себе лучше найду. Ты только не бойся ничего! Поняла? Я выучусь! Четыре года всего осталось! И вернусь. Мы с вами так заживём, что Мирута этот все локти сгрызёт. Ты не горюй только. У нас хорошо тут всё. И кормят на зависть. А отощала оттого, что нам не только ум трудят, но и тело. Я сейчас быстрее любого парня и по силе никому не уступлю.

Лесана говорила, захлёбываясь словами, стискивая мать в объятиях, а та глотала беззвучные слёзы и украдкой смахивала их с лица. Хранители пресветлые, нашла чем хвалиться: сильнее и быстрее парня! Да провались она пропадом, Цитадель эта!

– Дитятко, мне уж ехать надо. Обоз-то сегодня назад поворачивает. Не ночуем мы. Обережник немалую плату берёт, ещё на сутки его нанимать никаких денег не хватит. Сейчас вон Вортило прикупит оберегов у тутошних, и поедем мы.

У Лесаны жалко вытянулось лицо. Она была уверена, что мать хотя бы переночует в Цитадели.

Наскоро расцеловавшись, они отправились к воротам. Старшая Острикова по пути всё пыталась показать, будто совсем успокоилась, задавала какие-то вопросы, да только все невпопад, а глаза её влажно блестели. Друг от друга мать и дочь отвлекла чужая беда.