Читать книгу "Черная рябь"

Екатерина Шитова
Чёрная рябь

© Екатерина Шитова, текст, 2026

© Юлия Миронова, илл. на обл., 2026

© ООО «Издательство АСТ», оформление, 2026

* * *

Кощеева жена

Глава 1
Нежеланная свадьба

– Тише, Настасья, тише! Голову пригни, авось не приметит.

– Он идёт, Матрёшка! Ой, мамочки! Как же так? Как же так-то? Он же был мёртв, я своими глазами видела!

Настасья затряслась всем телом, глянула глазами, полными дикого страха, на Матрёну, но та сжала её руку и приложила палец, пахнущий луковой шелухой, к обветренным губам девушки.

– Тише, – повторила она почти беззвучно.

Девушки обнялись, прижавшись друг к другу, склонили головы к самым коленям, чтобы их не было видно за высокими бочками, пропахшими кислой капустой.

Вскоре дверь сарая распахнулась, и где-то совсем рядом послышались мужские шаги.

– Настасья, Матрёна, ау, вы где запропастились?

Голос прозвучал ласково, но Матрёна только сильнее сжала руку Настасьи. Шаги стихли. По-видимому, мужчина остановился и высматривал девушек по тёмным углам.

– Выходите, я калачей с базара привёз. Вкусные, мягкие, с маком. В прошлый-то раз ты, Настасьюшка, сказала, что за такой калач можно полжизни отдать. Я гораздо меньше прошу.

Мужчина хмыкнул и стал медленно обходить углы сарая, срывая на своём пути покрытую пылью паутину. Шаг за шагом он всё ближе подходил к притаившимся за капустными бочками девушкам.

– Настасьюшка, я же знаю, что ты страсть как любишь калачи с маком. Выходи-ка, голубушка, не зли меня.

Мужчина запнулся в темноте об ведро и с грохотом повалился на пол. Выругавшись, он поднялся на ноги и закричал, оборачиваясь по сторонам:

– А ну выходите обе, паскуды этакие, иначе несдобровать вам! Не хотите по-хорошему, тогда будет вам по-плохому. Забью обеих до смерти!

Настасья напряглась, обхватила руками голову, лицо её исказила гримаса ужаса. Матрёна поняла, что ещё чуть-чуть и она не удержится, закричит от страха. Прижав к себе её голову, она прошептала на ухо:

– Молчи, не слушай!

Под пальцами Матрёны потекло что-то тёплое – это Настасья закусила губу до крови.

– Настасьюшка! Выходи давай, не упрямься. Зачем ты эту кикимору противную, эту Матрёшку глупую, слушаешь? А? Ведь не подруга она тебе, только об себе вечно думает!

Мужчина был уже совсем рядом. Матрёна слышала его тяжёлое дыхание. Комок подступил к её горлу, она пыталась проглотить его, одновременно держа Настасью, которая дрожала как осиновый лист на ветру, за плечи.

– Выходи, Настасья, а не то я знаешь что сделаю? – Мужчина помолчал, а потом произнёс зловещим голосом: – Я твою матушку зарежу, Настасья. Братики и сестрички твои меньшие сиротами останутся. Не жалко тебе их разве?

Настасья болезненно дёрнулась, но Матрёна удержала её за плечи.

– Сиди, дура, не слушай его! Всё это брехня! – прошептала она ей в ухо.

Но Настасья резко повернулась, укусила Матрёну за руку, а потом громко завизжала, прижав ладони к мокрому от слёз лицу.

– Вот вы где, голубушки мои! – приторно ласковым голосом проговорил мужчина.

Обе девушки поднялись на ноги, и он улыбнулся довольно. Он стоял напротив них – высокий, худой, жилистый, глядел круглыми, выпученными глазами, водил длинным горбатым носом, будто вынюхивал что-то.

– Вот и вы, мои красавицы! А я вас ищу, ищу! Калачи уж скоро зачерствеют!

– Не трожь нас, Яков Афанасьич, не то мы всё Анне Петровне расскажем, – проговорила Матрёна.

Мужчина склонил голову набок, бросил злой взгляд на неё, потом посмотрел на Настасью, и лицо его смягчилось.

– Ступай, Настасьюшка, в дом. Полакомись пока что калачами. А я тут с Матрёной побалакаю. Совсем она распоясалась. Где это видано, чтоб сноха так со свёкром говорила?

Настасья, всхлипнула, посмотрела на Матрёну большими глазами, полными ужаса, и стремглав выбежала из-за высокой бочки на свет, запинаясь и гремя пустыми вёдрами.

– Ешь сколько влезет, голубушка, не спеши! – крикнул мужчина вслед убегающей девушке, а потом произнес тихо, повернувшись к Матрёне: – А младшую сноху нужно научить, как уважать и почитать дорогого свёкра.

Матрёна судорожно оглянулась и схватила стоящие рядом вилы. Замахнувшись на Якова Афанасьича острыми зубьями, она зашипела:

– Не подходи, Кощей проклятый!

Мужчина замер на месте, из груди его вырвался тяжёлый вздох.

– Если б я знал, что ты такая вредная и упрямая, я бы тебя ни за что любимому младшему сынку в жёны не выбрал. Тётка твоя уж больно тебя расхваливала. Ох, Серафима! Лгунья старая! Лиса хитрая! Теперь-то я дотумкал – она же тебя просто поскорее из дома спровадить хотела. Надоела ты ей, обуза такая.

Мужчина сделал шаг навстречу Матрёне, но она подняла вилы выше.

– Признаться, ты мне уже надоела со своим норовом, Матрёна! Выкинуть бы тебя на улицу, да не могу. Люблю тебя. И что ты со мною сделала? Околдовала, не иначе!

Мужчина замолчал, а потом внезапно сделал резкий выпад в сторону Матрёны и схватился обеими руками за черенок вил. Силы в его худых и жилистых руках было немерено, он одной только рукой мог осадить коня на полном скаку. Поэтому вилы легко выскользнули из рук Матрёны. Девушка осталась стоять перед свёкром – жалкая, безоружная. Мужчина отбросил вилы в сторону, осмотрел сноху с ног до головы и поманил к себе пальцем.

– Ну, иди же ко мне, не упрямься, – хрипло проговорил он, сверкнув чёрными глазами. – Коли сама придёшь – и тебе калач маковый достанется. Платье тебе новое куплю, а к зиме – полушубок. Хочешь?

Матрёна не пошевелилась, стояла на прежнем месте, сжав зубы, глаза её сверкали лютой ненавистью.

– Не трожь меня, Яков Афанасьич!

– Ишь ты, какая непокорная. Как молодая кобылка. Уж я тебя объезжу, воспитаю хорошенько! А не хочешь по-хорошему, значит, будет по-плохому.

Матрёна стояла на месте. Мужчина весь напрягся, сдвинул брови.

– А ну, иди сюда! Всё равно будет по-моему! Я здесь хозяин! Я всем вам указ! Поняла?

Мужчина достал из-за пояса кнут и огрел им Матрёну. Девушка взвизгнула от боли, бросилась бежать, но тут же оказалась в капкане сильных мужских рук. Яков Афанасьич повалил её на грязный пол и резким движением задрал юбку.

– Помогите! Кто-нибудь! Убивают! Насилуют! – во всё горло завопила Матрёна.

Но никто не услышал крика, доносящегося из сарая на отшибе села. Яков Афанасьич, разозлившись, ударил Матрёну по лицу. Та вскрикнула и изо всех сил пнула мужчину промеж ног.

– Ах ты паскуда! Крыса! – тонким голосом взвыл он, отстранившись от неё.

И тут Матрёна достала из-за пазухи нож и с размаху вонзила его в грудь мужчине. Раздался хруст, а потом на несколько мгновений в сарае повисла тяжёлая тишина, Матрёна слышала лишь стук своего сердца. Яков Афанасьич захрипел, взялся за рукоятку ножа и сильным движением выдернул его из-под рёбер. Матрёна смотрела на всё это, остолбенев от ужаса. Рубаха мужчины была порвана, но крови на ней не было. Сам Яков Афанасьич жутко улыбался, глядя на испуганную девушку.

– Ты думаешь, что сумеешь убить меня? Дура ты, дура, Матрёшка! Не сумеешь!

Он почесал затылок и отбросил нож далеко в сторону.

– А хочешь знать, почему?

Он вопросительно взглянул на Матрёну, и та неуверенно кивнула.

– Потому что нет у меня смерти! Заговорённый я!

– Ну точно Кощей… – еле слышно произнесла Матрёна.

Мужчина несколько секунд смотрел в лицо молодой снохи. А потом запрокинул голову и засмеялся: громко, раскатисто и победоносно. Матрёне показалось, что всё это не по-настоящему, что ей снится страшный сон и скоро закончится. Когда Яков Афанасьич подошёл к ней, она не шелохнулась, не могла двинуть ни рукой, ни ногой. А когда он снова повалил её на пол и задрал юбку, она даже не закричала. Всё тело её налилось странной тяжестью и обмякло.

«Это страшный сон, и скоро он кончится…» – звучало в голове несчастной, испуганной девушки…

Спустя несколько минут, которые тянулись, будто целая вечность, Матрёна осталась лежать в темноте одна. Яков Афанасьич натянул свои портки и, довольно кряхтя, вышел из сарая. Матрёна заплакала, прижимаясь щекой к грязному полу.

Позже она поднялась на ноги и неуверенной, шатающейся походкой, пошла в дом. На её светлой льняной юбке виднелись следы крови…

* * *

За пять лет до случившегося

– Ох, не знаю, Серафима. Рожа-то у неё симпатичная, но уж больно она тощая. Плохо работать будет. Да и внуков каких мне потом народит? Таких же тощих, как она сама?

Яков Афанасьич почесал лысый затылок, взял со стола глиняный кувшин с квасом и начал пить, тонкие струйки мутно-коричневой, кисло пахнущей жижи потекли по его усам и бороде, закапали на рубаху.

– Ты не смотри, что она тонкая, как тростинка. Она работать может как лошадь! Да и сынок у тебя ещё молод, тринадцать лет всего парню! Пока растёт и мужает, ты её ещё раскормить успеешь. Глянь, зато какие у неё бёдра широкие! С такими бёдрами она тебе с десяток внуков народит!

Яков Афанасьич обернулся и ещё раз посмотрел на девушку. Она стояла, прижавшись к стенке, щёки её пылали румянцем, в глазах застыл страх.

– Эх, всё-таки ещё поразмыслю, Серафима. Больно она у тебя ещё юна, – откусив большой кусок от краюшки хлеба, проговорил мужчина.

– Восемнадцать лет! – воскликнула тётка Серафима. – Самый возраст для замужества! Чего в девках-то сидеть? Да и сам подумай, дорогой сват, мне она лишний рот, своих девок едва кормлю. А тебе в хозяйстве лишняя баба всё равно пригодится. Станет работницей при Анне Петровне. А через пару лет у них с твоим Тишкой уже будет настоящая семья.

– Ладно, Серафима, пойду, пожалуй, подумаю ещё, поразмыслю, – произнёс Яков Афанасьич и встал из-за стола.

– Нечего думать, дорогой мой! – торопливо воскликнула женщина и, бросив злой взгляд на девушку, схватила мужчину за руку. – Чего тут думать? Надо брать!

– Такие дела наспех не делаются!

Яков Афанасьич высвободил руку и, нахлобучив на голову малахай, взял в руки полушубок и вышел в сени.

– Как звать-то её? Из головы вылетело, – обернувшись через плечо, спросил он.

– Матрёна, – крикнула в ответ Серафима.

– Матрёна, Матрёна… – задумчиво проговорил Яков Афанасьич.

Напоследок он бросил взгляд на девчонку, которая осмелилась поднять глаза, и до того сильно уколол мужчину тёмный, жгучий взгляд, что даже больно стало где-то в груди.

– Ух, до чего черна! – в сердцах прошептал он и захлопнул тяжёлую входную дверь.

Тётка Серафима, сдвинув цветастую занавеску в сторону, посмотрела в окно на удаляющуюся от дома мужскую фигуру и только потом повернулась к девушке, которая по-прежнему стояла не шевелясь.

– Слушай меня, Матрёшка, – прошипела она, нахмурив брови и яростно сверкнув глазами, – если только он тебя в жёны своему сынку не возьмёт, я тебя в лес уведу и там оставлю. Поняла?

Матрёна посмотрела на тётку и кивнула через силу, сжав за спиной кулаки.

– Если же всё-таки возьмёт, да ты чем-нибудь им там не угодишь, я тебя назад не приму. Пойдёшь побираться по улицам, так и знай. А теперь брысь отсюда!

Тётка Серафима отвернулась, взяла с блюдца румяную ватрушку и откусила большой кусок. Матрёна резко развернулась, взмахнув чёрными косами, и выбежала из кухни. Она страстно мечтала избавиться от ненавистной тётки, у которой жила вот уже пятнадцать лет, но никак не могла подумать, что та задумает выдать её замуж за тринадцатилетнего мальчишку. Что с таким делать? Разве что сопли ему утирать! Да и отец у него странный – так внимательно её рассматривал, будто невесту выбирал не сыну, а самому себе.

Наверняка это всё тёткины проделки: она не любила двоюродную племянницу и никогда этого не скрывала. Матрёне доставалась самая тяжёлая работа и самая скудная еда. Она одевалась в обноски, её платья пестрели заплатами, тогда как родные дочки Серафимы ходили всегда нарядные. Иногда, чтоб люди не заподозрили неладное, чтоб не решили, что они обделяют сиротку, женщина заставляла дочерей давать Матрёне хороший платок или яркую юбку, чтобы та могла пойти с ними на вечорку. Тогда худая черноволосая замарашка Матрёна преображалась до неузнаваемости.

Тёмные глаза её были полны огня, щёки покрывались румянцем, губы алели, а высокая острая грудь вздымалась и опускалась от волнения. Красавица Матрёна бойко и самозабвенно кружилась в танце в центре общего круга. Парни засматривались на неё, и несколько раз она даже целовалась с самыми смелыми из них. Матрёна мечтала, что когда-нибудь один из парней, непременно самый красивый и статный, посватается к ней, но тётка Серафима и тут успела ей навредить, сосватав её какому-то сопливому мальчишке.

Двоюродные сестры, узнав подробности предстоящей помолвки, шушукались и смеялись за спиной Матрёны. А она злилась и сжимала зубы от бессильной ярости.

– Чтоб вас обеих за пьяниц выдали! – шептала она, но так, чтобы никто не услышал.

Ей хотелось, чтобы Яков Афанасьич насчёт неё передумал, забыл бы дорогу к их дому, но мужчина, похоже, был настроен весьма серьёзно. Вскоре он вернулся к Серафиме вместе с сыном. Белобрысый мальчишка по имени Тихон сидел на лавке красный как рак и взволнованно смотрел по сторонам. От него на всю кухню пахло потом, а лоб покрывала испарина. На Матрёну он смотреть боялся, взглянул на неё лишь один раз, когда отец гаркнул зычным басом:

– А ну, Тишка, чего присмирел? Бабы, что ли, испужался? Давай смотри на её рожу! Да лучше смотри, второй раз не поведу.

Парнишка взглянул на Матрёну и тут же отвёл глаза, не выдержал её жгучего взгляда, полного ненависти и презрения.

– Ну что, посмотрел? Нравится тебе девка? Берём?

Матрёна изо всех сил сжала за спиной кулаки, мечтая лишь о том, чтобы этот вихрастый юнец сказал «нет», но он, как назло, повернулся к отцу и кивнул головой.

– Ну всё, добро, Серафима, – громко проговорил Яков Афанасьич, – жди на днях нашу сваху с гостинцами. Как говорится, у вас – товар, у нас – купец.

Тётка Серафима покраснела от удовольствия, взяла Матрёну за руку и стала наглаживать её по курчавым волосам.

– Мы очень рады, Яков Афанасьич! А уж Матрёшка наша как рада такому завидному жениху! Правда, Матрёшка?

Тётка Серафима посмотрела на неё с наигранной улыбкой и изо всех сил сжала руку Матрёны. Девушка округлила глаза, а потом, криво улыбнувшись, нехотя кивнула головой. Ей на жениха даже смотреть не хотелось. Матрёне казалось, что она-то уже совсем взрослая, а Тихон – грудной младенец. У него и лицо-то было ещё совсем детское: круглое, пухлое, глаза – большие, удивлённые, ладони – потные и противные, а над верхней губой – смешной пушок вместо усов.

Когда гости ушли, тётка Серафима нашла Матрёну, которая уже убежала с кухни, и шепнула ей на ухо:

– Ты просто пока что счастья своего не ведаешь!

– Да какое уж тут счастье, тётушка! – всхлипнула девушка. – Избавиться от меня решили, дак избавляйтесь, козни строить не буду. Мне бы и самой уж от вас подальше сбежать. Но уж об счастье лучше помолчите.

– Да ты дурёха неблагодарная!

Тётка Серафима шлёпнула Матрёну ладонью по лбу, лицо её покраснело от негодования.

– Разве ты не понимаешь, что пока он растёт, будешь жить в ихнем доме, как королевна. С мальчишкой сладить невелика задача. Прогнёшь его под себя, как тонкую тростинку, и он потом всю жизнь будет у твоей юбки ходить. Что ты не попросишь, всё сделает. Яков Афанасьич обоих старших парней так поженил – едва им двенадцать лет исполнилось, все уже при жёнах были. А погляди теперь на этих жён – вышагивают по деревне, будто павы. Только платки да платья меняют. И ты так скоро ходить будешь. Главное – не упрямься да свёкра слушайся.

Матрёна не дослушала тётку Серафиму, уронила голову на руки и зарыдала в голос. Женщина посмотрела на неё, махнула рукой и вышла из душной кладовки, где жила Матрёна.

– Ну поплачь, коли хочется. Женские слёзы – вода, которая из бездонного родника льётся.

* * *

Спустя пару месяцев Матрёне и Тихону сыграли свадьбу. На следующий день свёкор самолично перевёз скудные Матрёнины пожитки в свой большой дом. Их вышла встретить молодая рыжеволосая женщина. Она широко улыбнулась в знак приветствия, и Матрёна выдавила из себя ответную улыбку.

Она думала, что её сразу поселят в комнату мужа, но свекровь Анна Петровна, худая, сгорбленная и глухая на одно ухо, привела её в комнатку над вторым этажом, под самой крышей.

– Тут тебе будет удобнее, Матрёна, – громко проговорила она. – Тиша, сама понимаешь, ещё не дорос до семейной жизни.

Матрёна кивнула и поклонилась женщине в знак уважения, а когда та вышла, вздохнула с облегчением и села на жёсткую кровать.

– Из кладовки на чердак! Это ли не счастье? Спасибо тебе, тётка Серафима! – ехидно произнесла Матрёна и криво улыбнулась.

В тот день она так и не вышла больше из своей комнатушки – не спустилась ни к обеду, ни к ужину. Перед сном к ней тихонько постучалась и сразу заглянула в комнату улыбчивая женщина с рыжими волосами – та, что встречала её.

– Ну что, давай знакомиться? – радостным голосом проговорила она. – Меня Настасьей звать. А ты, говорят, Матрёна?

– Верно говорят, – ответила Матрёна и криво улыбнулась.

– Что ж, будем родниться!

Настасья присела на койку рядом со своей новой родственницей, отбросила за спину тяжёлые рыжие косы и, вынув из-за пазухи тряпицу, осторожно развернула её.

– На, поешь, – улыбнувшись, сказала она и протянула Матрёне несколько кусков сдобного пирога. – Меня когда-то так же в этот дом привели, уж я-то знаю, каково тебе сейчас. Лучше ешь, голодной-то и заболеть недолго. А нам болеть нельзя. Дом большой, работы невпроворот. Мужчины с утра уходят, всё хозяйство на нас, бабах. Это хорошо, что тебя привели, хоть немного полегче будет.

Матрёна взяла кусок пирога и, смущаясь, надкусила его.

– Как тебе тут вообще живётся? – спросила она, не глядя на Настасью.

– Сносно. Уж получше живу, чем в родном доме жила.

Матрёна повернулась к Настасье и вопросительно взглянула на неё, жуя пирог.

– Да родители у меня уж больно бедны, а ртов голодных много! Даже не знаю, как выжила с ними. Когда к нам Яков Афанасьич свататься пришёл, это было как чудо какое-то. Я без раздумий согласилась. И… Почти ни разу не пожалела.

– Почему «почти»? – спросила Матрёна, отложив оставшийся кусок пирога.

Настасья отвела глаза в сторону, лицо её стало загадочным:

– Потом как-нибудь расскажу, – ответила она.

– А где же муж твой? Не видать его в доме!

– И верно заметила, не видать, – задумчиво повторила Настасья. – Яков Афанасьич Мишу моего в рекруты отправил на десяток лет. Говорит, нужно силы и ума сынку набраться, а потом уж своим домом жить.

– А ты что же, без мужа тут живёшь? – удивилась Матрёна.

– А что мне остаётся? Живу при свёкрах. Сама-то ты бы куда ушла на моём месте? Некуда идти!

На несколько секунд в комнатушке повисло молчание. А потом Настасья повернулась к Матрёне и широко улыбнулась. Улыбка у неё была очень красивая: губы пухлые, сложены аккуратным бантиком, зубы ровные, белые, на щеках озорные ямочки, а лицо покрыто рыжими веснушками. Она казалась Матрёне совсем юной, несмотря на то что была старше её почти на десять лет.

– Не переживай. Если свёкра слушаться и почитать, то он, бывает, и от работы освобождает, и подарками балует. Яков Афанасьич, он не злой, к нему просто привыкнуть надобно.

Последнюю фразу Настасья произнесла странным высоким голосом. Матрёна взглянула на неё и недовольно ответила:

– Я замуж за Тихона вышла, а ты мне всё про Кощея талдычишь!

Настасья прыснула от смеха, но торопливо прикрыла рот ладошкой.

– Кощея? Ну ты скажешь тоже! Язык у тебя, как погляжу, остёр, Матрёшка! Но ты лучше попридержи его, не распускай больно-то. А то тебе же хуже будет.

Настасья замолчала, а потом наклонилась к Матрёне и прошептала ей на ухо:

– А Кощеем ты верно его прозвала. Монеты по всем углам хранит, девками молодыми себя окружает. И старость его никак не берёт. Анна Петровна всё помирать собирается, болеет да чахнет, а этому хоть бы хны. Силён, как конь. Ну точно Кощей и есть! Вот только, где смерть его припрятана, непонятно!

– Так это не сказка, а жизнь. В жизни всё не так! Да и храбрецов, мечтающих Кощея одолеть и нас, красных девиц, спасти, днём с огнём не сыщешь, – вздохнула Матрёна.

Настасья посидела ещё немного у Матрёны, подождала, пока она доест оставшийся кусок пирога, а потом ушла. А Матрёна потушила лампу и легла на койку, натянув одеяло до самого подбородка. Долго ей не спалось на новом месте: койка была непривычно жёсткой, неудобной, то казалось, что из углов по полу ползут, стелются тени, то с крыши слышалось протяжное завывание ветра. Матрёна вздрагивала, ворочалась долго, но потом всё же заснула.

Посреди ночи тонкая дверь её комнатушки отворилась, и на пороге застыла высокая фигура хозяина дома.

– Матрёна! – вполголоса позвал мужчина.

Матрёна не откликнулась, она крепко спала и ничего не слышала. Тогда Яков Афанасьич вошёл в комнатушку и, осторожно ступая босыми ногами по скрипучему полу, подошёл к спящей девушке. Он долго смотрел на её спокойное, смуглое лицо, на густые чёрные брови, на приоткрытые во сне губы, на покатые плечи, на стройные ноги, виднеющиеся из-под одеяла. Он смотрел и любовался, даже не пытаясь скрыть в глазах нарастающую страсть.

– Хороша всё-таки молодая сноха. Будто ягодка сладкая поспела, – прошептал он.

Постояв ещё немного, мужчина развернулся и вышел из комнатушки. Лестницы скрипнули под тяжестью его шагов, и вскоре всё в доме вновь стихло. Но тишина эта была нехорошая и гнетущая – такая, от которой мороз идёт по коже.