Читать книгу "Черная рябь"

– Ты ведь знала, тётушка, что Яков Афанасьич – снохач? – резко перебила её Матрёна.

Тётка Серафима хотела возразить, но, услышав последнюю фразу, захлопала глазами и приоткрыла рот.

– Ты что мелешь, дура неблагодарная? – закричала она зло, но глаза при этом стыдливо отвела в сторону.

И Матрёна всё поняла.

– Значит, знала… – прошептала она, – знала и всё равно отдала меня, не пожалела.

Тётка Серафима погрозила кулаком дочерям, снова высунувшимся в окошко, в надежде подслушать разговор, потом схватила Матрёну под руку и отвела её подальше от дома.

– Ты, Матрёшка, сплетников-то не слушай! Есть за Яковом Афанасьичем давний грешок, скрывать не буду. Зажил он с женой своего старшего сынка, когда тот на работах был. Девица та, вроде, как и непротив была – мужик статный, подарками балует. Не зря ж говорят, что всяку бабу можно подарком приманить. Вот и он приманил. А как только сын с работ вернулся, так беда-то и приключилась в их семье. Молодушка взяла, да и утопилась в пруду, якобы от стыда. Хотя бабы между собой балакали, что не сама она утопилась, а муж её собственными руками за неверность утопил и сбежал быстрехонько в неизвестном направлении. Потом, говорят, и он руки на себя наложил. Похоронен где-то на чужбине. Никто об нём и не поминает. Так-то…

Матрёна молча слушала, и в груди у неё всё сжималось от такой горькой правды. Тётка Серафима, взглянув в её бледное лицо, положила руку ей на плечо, глаза её внезапно стали добрыми и понимающими.

– Не переживай, Матрёшка. После тех событий уже около пяти лет прошло. Уже средний сын Якова Афанасьича, Мишка, жену в дом привёл. Его самого хоть и забрали в рекруты, но она при семье живёт, никто её не трогает, не обижает. И с тобою всё хорошо будет, не переживай! Яков уже не молод. Не вечно же ему козлом по бабам прыгать!

Матрёна с тоской взглянула на тётку Серафиму и вздохнула. Зачем она вообще пришла к ней? Что надеялась услышать? Извинения? Слова любви и поддержки? Тётка никогда её не любила. После свадьбы она ни разу не пришла, не поинтересовалась, как живётся Матрёне в новой семье. Она поспешила избавиться от неё, прогнала Матрёну из своей жизни. Разве теперь ей будет жаль её?

Девушка вытерла слёзы и пошла прочь со двора, который много лет считала своим родным. Здесь бесполезно искать помощи, никто ей не поможет.

– Может, зайдём в дом? Я самовар поставлю, чайку выпьем! – запоздало предложила тётка Серафима.

Матрёна нехотя обернулась, скривила губы в подобии улыбки и пошла дальше своей дорогой.

– Ох… – тяжело вздохнула тётка Серафима, глядя вслед удаляющейся фигуре. – Да что же с ней делать-то! Всё ей не так!

Матрёна была не из робких. В детстве ей часто доставалось от тётки Серафимы. Пороли её не только за свои шалости, но и за проделки родных тёткиных дочек, чью вину женщина постоянно перекладывала на двоюродную племянницу. «Шалопайка», «баламошка», «визгопряха» – это лишь часть обидных прозвищ, которыми называла Матрёну в детстве тётя.

Матрёна поначалу себя защищать не умела, терпела побои, молча сносила обидные клички, но после тринадцати лет почувствовала силу и начала давать отпор двоюродным сестрицам и даже самой тётке. Из-за этого в их доме часто случались ссоры, ругань и крики. Когда был жив дядя, единственный мужчина в семействе, они ещё как-то себя сдерживали, а когда дядя внезапно помер от заворота кишок, то в доме стало совсем шумно – молодые, пылкие девчонки могли даже подраться, дай им волю. А если уж начиналась драка, то жди беды: либо кому-нибудь полкосы выдерут, либо глаз расцарапают, либо синяков наставят. Не было среди сестёр мира, от этого тётка Серафима и пыталась отдать их всех побыстрее замуж. И начала она, конечно же, с Матрёны.

Никогда тётка Серафима не любила эту чёрноглазую шуструю девчонку. Так уж случилось, что Матрёна попала к ней в трёхлетнем возрасте, после того как родная мать её померла, и уже с детства характер у неё был не сахар. А уж как взглянет девчонка чёрными, как смоль, глазами, так хоть стой, хоть падай! Серафима и так и эдак старалась её приручить, перевоспитать, сломать, но ничего не выходило. Племянница росла, как говорится, оторви и выбрось. Не единожды женщина жалела, что приютила её у себя, но потом за эти мысли ей неизменно бывало стыдно – родная кровь, как-никак.

Матрёна была дочерью её двоюродной сестрицы Марфы, непутёвой, неразумной, дурной, по мнению самой Серафимы. Марфа забеременела бог знает от кого, и мать тут же прогнала её, так сестрица стала скитаться по деревне, словно бездомная бродяжка. У Серафимы тогда уже была семья: муж и две дочки-погодки. Сначала она пожалела Марфу, хотела приютить, но муж не позволил ей этого, сказал – нечего делать потаскухе в их доме.

Марфа не обиделась на Серафиму, не затаила на неё зла. Она покорно ютилась несколько лет по чужим дворам да сараям с грудным ребёнком. А когда сильно заболела и поняла, что умирает, снова пришла к Серафиме просить, чтоб та после её смерти забрала к себе дочку. Серафима тогда глянула на бледное, измученное лицо двоюродной сестрицы и сжалилась, не смогла ей отказать. Марфа вскоре умерла, а маленькая сиротка Матрёна стала жить в семье Серафимы, но родной её здесь никто никогда не считал. Дядя относился к ней с пренебрежением, сёстры к себе близко не подпускали, а сама Серафима была неизменно строга с племянницей.

– Дурная ты девка, Матрёшка! – шептала она ей в ухо. – Ну ничего. Подрастёшь, я тебя быстрёхонько замуж выдам. При муже уж не забалуешь.

Тётка Серафима не на шутку опасалась, что Матрёна пойдёт по стопам матери и принесёт ей дитя в подоле до свадьбы. Поэтому она сочла за божий дар визит Якова Афанасьича. Зажиточный мужик был скуп, строг и придерживался старых традиций: женил сыновей юнцами, чтоб дорастали уже при жёнах и не теряли времени, бегая по юбкам. Серафима так возжелала выдать Матрёну замуж за сына Якова Афанасьича, что из кожи вон лезла, расхваливая её. И всё сложилось так, как ей хотелось. В день, когда Матрёну увезли с приданым в дом мужа, камень упал с плеч женщины. Она достала из подполья бутылку самогона, плеснула в стакан мутной жижи и выпила залпом.

– Ну всё, сестрица. Обещание моё выполнено. Девку я твою удачно пристроила, позаботилась об ней. Не придерёшься. Яков Афанасьич – мужчина надёжный, сыновей своих в строгости держит, значит, и за девкой твоей будет истово следить.

В этот момент за окном хрипло завыл старый дворовый пёс, женщина вздрогнула, но тут же махнула рукой и подлила ещё самогона в свой стакан.

– Ну, за Матрёшку! Пусть в новом доме с мужем и со свёкрами у неё всё сложится хорошо.

Серафима залпом выпила самогон, а потом торжественно стукнула пустым стаканом о деревянную столешницу…

«И вот, получается, зря старалась! Всё зря! Этой дурной девке опять всё не так!» – так подумала Серафима, глядя вслед уходящей Матрёне.

Сплюнув на землю, она небрежно махнула рукой и скрылась в доме.

* * *

Несколько дней Матрёна сказывалась больной и не выходила из своей каморки. Несколько дней ей и вправду было так плохо, что не было сил даже встать с кровати. Так бывает, когда человек разочаровывается во всём разом. Никто не навещал Матрёну в эти дни, она сама так попросила, сославшись на то, что её хворь, вероятно, очень заразная. Но, несмотря на это предостережение, через три дня к ней заглянул сам Яков Афанасьич. Матрёна от неожиданности села на кровати и натянула одеяло до самого подбородка.

– Как себя чувствуешь, Матрёшка? – ласково спросил он. – Поди лекаря тебе надобно позвать?

Матрёна яростно мотнула головой.

– Не нужно лекаря! Мне уже лучше, завтра встану и всю работу переделаю.

Яков Афанасьич улыбнулся и положил широкую, горячую ладонь Матрёне на лоб. Ей было неловко и неприятно, но она вытерпела это прикосновение, сжав зубы.

– Жара нет, щёки розовые, глаза не мутные. Здорова ты, Матрёшка! Неужто просто хитришь и притворяешься?

Мужчина взглянул на сноху, строго нахмурив брови, и она покраснела, отвернулась к стене. Несколько мучительно долгих минут в комнатушке царило молчание. Матрёна смотрела в стенку, но чувствовала, как свёкор сверлит её пристальным взглядом.

«Убирайся поскорее отсюда, старый Кощей!» – подумала про себя девушка.

Но Яков Афанасьич, напротив, подсел ближе и накрыл её руку своей ладонью.

– Знаешь, Матрёна, а я ведь могу сделать так, что ты работать вообще не будешь. Будешь сидеть в комнате да узоры шёлковыми нитками вышивать. Платьев тебе новых куплю. Чего ещё хочешь? Хочешь – платок, хочешь – бусы.