Текст книги "Чаровница для мужа"
![](/books_files/covers/thumbs_240/charovnica-dlya-muzha-77619.jpg)
Автор книги: Елена Арсеньева
Жанр: Современные детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Она сунула ему деньги, руки так тряслись, что купюры рассыпались, мужик начал лаяться, но Галина ничего не слышала – выскочила из палатки, бросилась туда-сюда и обмерла, увидев китаезу в белом, которая неторопливо удалялась по дорожке между рядами палаток. А под мышкой она совершенно бесстыже держала лиловую коробку с итальянскими сапогами!
– Стой! Куда! Отдай! Держи! – бестолково завопила Галина, кидаясь было вслед, но тут же тормозя на месте, потому что в такой ситуации можно одну пару вернуть, а десять потерять, народ нынче ушлый пошел, ни стыда ни совести, все живенько растащат, а ей плати… да не расплатишься ведь! – Милиция… кто-нибудь… украла! Она сапоги украла! Держите ее!
Китаянка воровато обернулась через плечо и увидела мечущуюся Галину. И вдруг… отшвырнула коробку и… пустилась наутек!
Честное слово.
Краденое бросила – и дала деру!
Галина в первую минуту подумала, что коробка пустая, что сапоги китаеза умудрилась в свою белую сумку запихнуть, но нет! Они, родимые, вывалились вместе с шелковистой бумагой, в которую были обернуты! И даже запасные набойки выпали на землю!
Галина не могла с места двинуться. Надо было бежать, подбирать добро, но она стояла столбом, словно картина, виденная ею – сапоги, валяющиеся на грязном асфальте, – могла сама убежать, испугавшись ее радости.
– Света! – крикнула она наконец, и продавщица из «Домашнего текстиля», для которой день сегодня был пустым и скучным, выглянула из своей палатки. – Свет, присмотри за моими!
Та понятливо кивнула и отправилась «приглядывать», а Галина на рысях понеслась к брошенным сапогам. Оказалось, они валяются дальше, чем ей померещилось, и она вдруг поняла, что китаянка вполне могла с обувью удрать – если бы захотела. Галина бы ее не догнала, а охранников нигде и в помине нет. Как всегда, они только и знают, что деньги с владельцев палаток драть. Рэкетиры какие-то, а не охранники!
Да, китаянка могла удрать с сапогами. Но предпочла их бросить. Почему?
Наверное, подумала Галина, потому что больно уж рожа у нее приметная. И одета так, что за версту в глаза бросается. Небось побоялась, что Галина опишет ее милиции, и решила убраться подобру-поздорову, справедливо рассудив, что несчастная продавщица будет до такой степени счастлива вернуть товар, что не станет поднимать шум
Правильно рассудила! Умная баба, что и говорить, – даром что китаеза! С такой рожей, в таком прикиде ее непременно нашли бы и задержали. Ради каких-то сапог, пусть даже и итальянских, рисковать угодить в тюрьму? Нет, правильно сделала эта намазюканная. Но если она попадется Галине еще хоть раз… Ну вот пусть только попадется! Галина эту мымру навеки запомнила, на-ве-ки!
Продавщица вернулась в палатку, прижимая к груди коробку, куда на ходу запихивала сапоги. Подбирая их, она заметила красный ноготь, валявшийся на затоптанном бетонном полу. Ха! А ноготочки-то у китаянки оказались пластмассовые, дешевенькие, накладные! Самое бы то ей кожзам носить, с подобными-то ногтями! От такой мысли настроение Галины еще раза в два улучшилось.
Она не знала, что полчаса назад, как раз когда китаеза примеряла «итальянский эксклюзив», был убит один из iron butts.[8]8
iron butt – здесь: железная задница (англ. сленг).
[Закрыть] Впрочем, Галина не знала даже, что эти слова означают.
Да если бы и знала? Ну что ей за дело до какого-то придурка в кожаной куртке?!
* * *
Его нашли в подъезде. Он лежал около мусоропровода, свернувшись калачиком и подложив под щеку одну руку. Вторая была откинута ладонью вверх. Лицо его было спокойным, как у спящего. Ольга Ивановна сначала и решила, что парень спит. Порою, в стужу, в подъезд, непонятным образом преодолевая домофонную преграду, проникали-таки бичары, которых, несмотря на диктат Центрального телевидения, Ольга Ивановна никак не могла приучиться называть бомжами. На самом деле это, конечно, одно и то же, но бичами бездомных бродяг зовут только на Дальнем Востоке. Бич, bichmen – береговой человек, иначе говоря, безработный моряк. Постепенно это прозвище перешло на всех побродяжек: в словаре появилось слово «бичиха» – женского рода – и «бичара» – имеющее отношение к представителям обоего пола.
Это, собственно, реплика, как говорится, в сторону: Ольга Ивановна на лингвистических деталях не зацикливалась, она просто отметила – вот, мол, еще один бичара спит. Два часа назад, когда она возвращалась из магазина, его не было, а сейчас залег, однако бич нынче прикинутый пошел, куртка еще очень даже ничего, – дама высыпала мусор из ведра, осторожно, чтобы не попасть на спящего, она была снисходительна к слабостям ближних своих, – и пошла домой.
Это было вечером. Ольга Ивановна рано легла спать, а среди ночи ее разбудил настойчивый звонок в дверь.
Глянула в «глазок» – на площадке маячит человек в милицейской форме и требует открыть. Ольга Ивановна спросонок ужасно перепугалась, вспомнила какой-то сериал, в котором вот так к одинокой старушке ворвался оборотень в погонах, и собралась было потребовать предъявить документы, как вдруг увидела, что «оборотень» звонит и в другие квартиры, и двери их отворяются. На полутемной площадке (лампочка вчера перегорела, и пока что никто не успел проявить сознательность и новую вкрутить) сразу стало светлее. Вышли Павла Николаевна и Павел Николаевич (да, вот так чудно звали супругов Скобликовых) в одинаковых махровых халатах, вышел Сережка Поваляев в незастегнутых джинсах, под которыми, кажись, ничего не было (Ольга Ивановна быстренько глянула и поджала губы, чтобы не сплюнуть), ну, коли так, и сама Ольга Ивановна выползла на площадку, как всегда, придерживая халат на груди и на подоле, там, где пуговицы оторвались, и, как всегда, поругав себя за забывчивость: ну когда соберется пришить, в самом-то деле?!
– Доброе утро, то есть ночь, – неловко пожимая плечами, сказал «оборотень». Был он, между прочим, ни на какого оборотня не похож: симпатичный светловолосый парень, а при нем штатский – с темными волосами, но тоже молодой и ничего себе (Ольга Ивановна подумала, что ей все молодые, что парни, что девчонки, кажутся симпатичными… небось это возрастное! Да и Сережка Поваляев тоже очень даже славненький на мордашку был бы, кабы не водил к себе невесть кого по ночам и штаны почаще застегивал, когда на люди выходит). – Извините, граждане жильцы… а в этой квартире почему не открывают, не знаете? Кто там живет?
– Хорошее дело! – буркнул Поваляев. – Людей среди ночи будить, чтобы спросить, кто в пятнадцатой квартире живет!
– Да уж, – пробормотала Павла Николаевна. – В ЖЭУ узнали бы или у участкового. И уж не ночью, конечно.
– Мы вам все объясним, – улыбнулся темноволосый штатский. – Только ответьте насчет проживающих в этой квартире.
– Ну, вообще-то, – уже миролюбивей заговорила Павла Николаевна, – там жила женщина одна, Наталья Петровна Болдырева, но она к сестре в Благовещенск переехала, детей ни у той, ни у другой нет, вот они и решили вместе жить, а квартиру Наташину сдавали. Ее сняла женщина какая-то, да мы ее и не видели. Может быть, она тоже сразу сдала квартиру кому-то еще, потому что пару раз мелькала тут какая-то китаянка – высокая, полная. Но именно что мелькала. Можно сказать, никто тут и не живет.
– Не живет… – задумчиво повторил темноволосый. – Да, я не представился – следователь Панкратов, зовут Александром Александровичем. Это наш сотрудник Казик Игорь Олегович, – кивнул он на светловолосого в форме, после чего оба достали удостоверения и помахали ими перед заинтересованными лицами. Ольга Ивановна разглядеть в «корочках» ничего не успела, но не слишком обеспокоилась, потому что у Павлы Николаевны был не глаз, а подлинный алмаз с лазерным прицелом, и если на ее остроносом лице беспокойства не выразилось, выходит, и в самом деле беспокоиться не о чем: и удостоверения подлинные, и следователи настоящие.
– Значит, ситуация такая: в вашем подъезде около мусоропровода обнаружен труп. Поступил звонок от жильца из квартиры номер одиннадцать. Он поздно возвращался домой, видит, кто-то лежит, решил, что бич нашел себе место для лежки, не стал его, по человеколюбию своему, беспокоить, но случайно об его ногу споткнулся и обратил внимание, что она – как деревяшка. Экспертиза покажет, как давно убит этот человек…
– Убит?! – так и ахнули все, кроме Ольги Ивановны: у нее перехватило горло от догадки: да ведь она видела труп этого убитого бича… еще днем видела, да и все другие его небось видели, все мимо мусоропровода проходили и так же, как она, решили, что отдыхает бродяга… не стали его гнать по добросердечию, а оно ведь вон как вышло! Оно вон как!
Точно, все жильцы человека на площадке видели: постепенно Панкратов это из всех вытянул. Но не все приняли его за бича.
– Какой он бич? – хмыкнул Сережка Поваляев. – Одет нормально, что, не заметили, какие у него джинсы? Куртка кожаная, вполне приличная, не фонтан, но тоже ничего. Неужели ж он ее на помойке подобрал?
– Ох, да в наше время чего только не выбрасывают на помойку! – вздохнула Павла Николаевна. – Те, которые богатые, они же вещи совсем не ценят!
В самом деле… Та же Наталья Петровна Болдырева, когда к сестре переезжала, столько добра в мусорные ящики в соседнем дворе снесла! Ольга Ивановна к ним потом прогулялась, посмотрела… ну, и прихватила кое-что. А почему бы не прихватить? Если Наталья выбросила – значит, вещи ей не нужны. А вещи у нее хорошие были, может, и не модные, но добротные, и вообще – к чему людям в возрасте за модой гнаться?
– Ну, вряд ли это с помойки, – сказал Панкратов. – Надо уточнить, конечно, но одежда на убитом явно не с чужого плеча.
– Убили, е-мое… – пробормотал Сережка. – И что, его зарезали? Застрелили? Хотя нет, наверное, выстрел слышен был бы…
– Тем не менее его именно застрелили, – сказал Панкратов. – И, судя по вашим словам и общему удивлению, выстрела никто не слышал?
Все начали ретиво качать головами: нет, мол, не слышали, ничего не слышали, иначе, конечно, сообщили бы.
Собственно, Панкратов этому не удивился: по раневому отверстию на теле трупа и без экспертизы было понятно, что стреляли в упор из пистолета с глушителем. Характерный хлопок мог быть услышан, конечно, но не был: среди дня и дома-то никого не оказалось. Нет, конечно, кто-то все же находился дома – тот, кто убил этого могучего высоченного парня по имени Алексей Алексеевич Семикопный: во внутреннем кармане куртки нашлось водительское удостоверение, а больше ничегошеньки – ни копейки, ни рубля, ни пластиковой карты, ни даже носового платка. Видимо, обобрали. Удостоверение то ли не заметили, то ли не сочли заслуживающим внимания.
Ну что ж, меньше хлопот с идентификацией трупа.
– Послушайте, – сказал Павел Николаевич, – а почему вы именно нас опрашиваете? Или с соседями с других этажей уже поговорили? Ну, к примеру, с третьего? Ведь, если парень этот лежал мертвым между третьим и четвертым этажом, логика подсказывает, что его убили или на нашем, или на третьем.
И победоносно огляделся.
– Логика правильно подсказывает, – кивнул Панкратов. – Конечно, мы поговорим с вашими соседями, но дело в том, что… Никто из вас внимания, наверное, не обратил, а между тем… – И он показал на коврик, лежавший под дверью пятнадцатой квартиры, где некогда жила Болдырева.
Коврик был старенький, плохонький, вытертый, в незапамятные времена сплетенный из разноцветных тряпочек, а теперь какой-то неопределенно темно-грязный. Он лежал небрежно скомканным, а когда Панкратов его чуть сдвинул, оказалось, что он прикрывает небольшую лужу крови. Ну, лампочка на площадке не горела, как уже было сказано, поэтому раньше никто ничего не заметил.
Женщины взвизгнули. Павел Николаевич охнул.
– Та-ак… – протянул сдавленным голосом Сережка. – Значит, здесь его застрелили, а потом уволокли к мусоропроводу и пристроили в позе спящего? Но странно, что крови довольно мало и здесь, и на лестнице вроде нет… во всяком случае, я не видел, а кто-нибудь видел?
Скобликовы и Ольга Ивановна в один голос подтвердили, что никаких кровавых пятен не заметили.
Панкратов снова кивнул. Он им верил. Убийца Алексея Семикопного был весьма хладнокровен и расчетлив. Кроме того, он обладал недюжинной силой. Он внезапно выстрелил в сердце парню, конечно, не ожидавшему, что его станут убивать, немедленно подхватил падающее тело и буквально одним прыжком оттащил его к мусоропроводу. И успел уложить в позе спящего, да еще и заткнул при этом рану толстым, видимо, заранее приготовленным тампоном. И это средь бела дня! Вероятно, убийца очень хорошо знал, что в такое время подъезд практически пуст. Видимо, именно потому он и запланировал убить Семикопного именно днем, чтобы обеспечить себе алиби.
Панкратов не сомневался, что имеет дело с тщательно спланированным убийством. При свете фонарика он уже разглядел на одной ступеньке мелкую, почти невидимую россыпь кровавых капелек. Все-таки убийце не удалось вовсе оберечься, кровь из раны текла. Наверняка можно будет найти следы и вытертой крови. Но то, что больше всего ее под дверью пятнадцатой квартиры, свидетельствовало, что Семикопный шел именно сюда. Он позвонил или постучал, ему открыли – и прикончили выстрелом в упор. Его ждали. Его ждал кто-то из тех, кто снимал эту квартиру, а может, просто близкий к ним человек, который мог забрать ключ у временных жильцов. Семикопного готовились убить. Каким-то образом заманили сюда – и убили. Все продумано, все рассчитано… Все сделано очень чисто!
Одно беспокоило Панкратова в этом «чистом» убийстве: лужа под дверью. Человек, который тщательно затирал брызги на лестнице, почти не позаботился о том, чтобы скрыть лужу под дверью. Бросил на нее половичок, ну и что? Чистая случайность, что никто из соседей крови не увидел. Убийца, каким уже представлял его себе Панкратов, не мог допустить такой небрежности. То есть сначала он приготовился тщательно замести следы, а потом плюнул на это дело. Почему? Или его что-то спугнуло?
Может быть. А может, он просто не сомневался, что его никто не найдет.
Панкратов нахмурился. Погано, если так… очень может быть, что он не имеет никакого отношения ни к сдаваемой квартире, ни к ее жильцам. А если так, искать его придется долго. Очень долго. И не найти никогда.
В самом деле, куда уж поганей!
И все равно – необходимо проверить тех, кто эту квартиру снимал, круг знакомых, знакомых их знакомых… Кто-то из них связан с Семикопным. Значит, нужно найти, каким образом связан. То есть жизнь Алексея Семикопного должна предстать перед следователем Панкратовым как на ладони. Ее придется прочитать, как книгу, чтобы найти того, кто поставил в конце этой книги свинцовую точку.
«Если бы я был писателем, – с иронией подумал Панкратов, – я бы фигню про свинцовую точку непременно записал бы в блокнотик. У меня и блокнот есть… Только не для того, чтобы красивенькие фразочки записывать, а чтобы работу работать».
– Извините, позвольте, я запишу ваши имена-отчества и фамилии, – вежливо сказал он, доставая пресловутый блокнот и поочередно оглядывая собравшихся на площадке. И тут, совершенно не к месту, Панкратов вспомнил, что фразу про свинцовую точку он вовсе не выдумал, а в незапамятные времена вычитал у Вадима Кожевникова в его книге «Щит и меч».
Непонятным образом настроение, и без того бывшее дурным, еще больше испортилось.
* * *
Только собираясь назавтра на мастер-класс, Алена сообразила, что не знает, где именно он будет проводиться. Быстро перезвонила по телефону, по которому вчера регистрировалась, но никто не ответил. Наверняка адрес был указан в объявлении, но почему-то Алена не обратила на него внимания. Где же этот «Монитор»?! Ну да, поди найди тот ножичек… Понадобилось некоторое время, чтобы в огромных полиэтиленовых мешках, приготовленных к выносу на помойку и полных всякого теткиного старья, найти нужную газетку. «Серышева, 34», – прочла Алена и очень удивилась, потому что по этому адресу находились организации, менее всего имеющие отношение к аргентинскому танго. Книжное издательство, типография, редакция краевой газеты «Тихоокеанская звезда»… Впрочем, то были воспоминания многолетней давности, кто его знает, что наш бурный век сотворил с этими почтенными организациями, может быть, теперь на Серышева, 34 расположены парочка ресторанов, ночной клуб, стрип-бар и подпольное казино! А что? Легко, как говорится!
Однако, появившись на пересечении улиц Серышева и Джамбула, Алена не обнаружила в основательном сером здании никаких признаков разгульной жизни. И звуки танго, что характерно, ниоткуда не звучали. Кое-как ей удалось вызнать у охранника, что типографскую столовую переоборудовали в спортзал, и там вроде бы иногда проходят какие-то танцульки.
Он так и сказал – танцульки…
Алена, впрочем, не обиделась. Она привыкла – ведь часто слышала кое-что и похуже: и танцы-манцы, и танцы-за…цы, и танго-манго… впрочем, танго-манго – это был скорее комплимент. Она пошла искать старую столовую, обнаружила ее в полуподвале с другой стороны здания, где размещался вход в редакции, и вот тут-то и услышала звуки, от которых ее просто-таки холодок волнующий пробрал: танго! Звучало танго! Это было «El flete» в исполнении оркестра Д’Арьенсо. Алена любимые оркестры распознавала с полузвука, а Д’Арьенсо, конечно, принадлежал к числу ее любимых. Да и кто его не любит?! Классика есть классика!
Любят Д’Арьенсо не только потому, что у него очень красивая, необычная аранжировка, но и потому, что у его танго невероятно четкий ритм. Сильные доли, слабые доли, синкопы – все это улавливается и различается даже тем ухом, на котором некоторое время постоял медведюшка-батюшка. Поэтому эту музыку беспрестанно включают на уроках в начинающих группах. Да и в продвинутых тоже, впрочем. И на милонгах оно частенько звучит. Но и изучать под «El flete» основной шаг и ритмику аргентинского танго – самое милое дело. И Алена, едва услышав знакомую мелодию, даже задрожала от радости, что снова танго, танго, танго ее обнимает, нежит, прижимает к себе и ведет в салида крусадо, выводит, по-русски говоря, в крест… Быстренько уточню, чтобы не считали нашу героиню мазохисткой-стигматичкой (или стигматкой?.. Да какая разница!), что ничего мученического в упомянутом кресте нет, одна радость, и называется так одна из базовых фигур танго.
Алена поспешно переобулась, застегнула на щиколотках ремешки своих самых любимых танго-туфель (ну, туфлями называть изысканно-эфемерное шелково-лакированное сооружение на двенадцатисантиметровой шпильке можно только из-за исключительно малого количества в нашем языке слов, обозначающих женскую обувь!), одернула моднющие черные «зуавы», в которых было очень удобно танцевать, и они совершенно не мешали сделать растяжку на колене партнера или вскинуть ногу для столь высокого пьернаса или болео, на какие только мог вывести изощренный тангеро! – поправила лифчик под оранжевым шелковистым пуловером, не далее как вчера случайно купленный в том крытом, извините за выражение, рынке, в который превратился бывший центральный городской универмаг… Ну, кое-что хорошее там можно было найти и сейчас, вот пуловер тому пример, да и лифчик китайский, красоты и удобства необычайных – такими почему-то лишь китайские лифчики и бывают! – взъерошила свои и без того пышные волосы и вошла в зал, сверкая глазами и чуть ли не всхлипывая от счастья.
Впрочем, уже через мгновение восторженное выражение ее лица несколько полиняло. Алена очутилась в нормальном спортивном зале, загроможденном тренажерами до такой степени, что свободным оставался жалкий пятачок размером с ее кабинет (он же гостиная), то есть три на шесть. Ну что ж, говорят, милонги в знаменитом Байресе проходят и на меньшем пространстве! Там тангуют в столь близком объятии, что у дам и кавалеров дух захватывает! Но танговать – это одно, а учиться – другое. Пять партнеров пытались как-то лавировать на этом крошечном танцполе, одновременно обучаясь и тому, как ставить даму в крест, и навигации. Между ними натурально ужом извивался худенький и невысокий молодой человек с хвостом (на голове, понятное дело!), в широченных штанах и просторной футболке, с серьгой в ухе и несколькими причудливыми серебряными кольцами на пальцах. Волосатое запястье было схвачено браслетом, и Алена поняла, что это и есть знаменитый Сергей Климов из Владивостока, обучавшийся в Байресе. Все русские тангерос, побывавшие в этой танго-Мекке, немедленно навешивали на себя невероятное количество серебряных побрякушек и справляли широкие-преширокие штаны. То, что на нем были черно-белые ботинки, – главный отличительный признак тангеро, после самого факта тангования, конечно! – несколько терялось в изобилии прочих деталей.
«Ка-ак мне надоели эти недоростки! – с привычной печалью подумала Алена. – Ну что бы ему оказаться такого роста, как тот парень из редакции… ну, как его… Герка, вот кто. Почему так мало высоких парней среди тангерос?! Просто клиника! Или все дело в том, что это я слишком высокая? Выше всех…»
Алена собралась было предаться обычному самоедству на тему своего 172-сантиметрового роста (а заодно и веса, который перманентно мечтала снизить, а он как завис на уровне 65 килограммов, так и не желал уменьшаться никакими усилиями!), как вдруг увидела под стеночкой (любимое место отдыха беспартнерных девушек!) столь же высокую, как она, даму лет тридцати пяти с размашисто накрашенными серыми глазами, в буйных русых кудрях и в джинсах с топиком, из которых выпирали ее весьма чрезмерные рельефы. Но, что характерно, она явно не комплексовала по поводу своих габаритов и одиночества. Стояла, гордо вскинув голову, и с немалым презрением смотрела на худенькую чернявую девушку, которую Сергей Климов как раз пытался поставить в крест, а она всеми силами этому сопротивлялась.
– Нет, нет, – терпеливо говорил тренер, – левая перед правой, а не наоборот! Вы меня послушайтесь, и нога сама встанет куда нужно.
У девушки не получалось.
– Алена, может быть, вы мне поможете? – с надеждой обернулся Сергей к пышной даме.
«Еще одна Алена!» – подумала наша героиня не без некоторого неудовольствия. Вообще-то это имя на Дальнем Востоке не слишком распространено. Здесь Елены и есть Елены, Лены – Лены, Леночки – Леночки, ну а Ленки – Ленки. Аленой наша героиня стала зваться уже «в России», в Нижнем Горьком, да и то не столько по собственной воле, сколько по воле издательства «Глобус». Ну и, как уже было сказано, полюбила новое имя куда больше родного. И теперь с некоторой ревностью поглядывала на других Ален, убежденная, что это имя к лицу только ей, а другим – ни чуточки. Ну, а толстухе оно совершенно не шло!
Похоже, «толстуха» и сама так считала, потому что несколько замешкалась, прежде чем выйти к Сергею, и даже оглянулась, словно та Алена, к которой он обращался, стояла за ее спиной.
«Зачем он ее позвал? – подумала писательница, лишь только тезка встала рядом с партнером. – Мало того что она его легко задушит в объятиях, – она же типичная бальница, он что, не видит?»
Чтоб вы знали, бальники и бальницы (пардон за антитипию!) – это те, кто занимается спортивными бальными танцами. У них в «стандарте» (к этой программе относятся вальс, медленный вальс, квик-степ и бальное европейское танго) особая стойка: корпуса разведены, колени, напротив, сближены, полусогнуты. Стойка же в аргентинском танго совершенно иная, с точностью до наоборот: верхнее объятие близкое, бедра не соприкасаются, а ноги партнерши при шаге назад удаляются от ног партнера максимально далеко. У тангерос даже поговорка есть: «Во всех ошибках в паре виноват партнер, кроме того случая, когда он наступил девушке на ногу. Сама виновата – неправильно ушла!»
Ну так вот – эта Алена № 2 стояла в типичной бальной стойке, откинув голову, отвернувшись от партнера, отдалив от него плечи, а коленями, наоборот, просто-таки пыталась уцепиться за его ноги. Даже туфли на ней были «бальные», вернее, босоножки для «латины», черные, замшевые, со стразами.
Сергей, чувствовалось, был несколько ошарашен ее откровенной «бальностью». Он пытался поставить даму в обычную стойку аргентинского танго, заключить ее в близкое объятие, но она никак не давалась, хоть тресни.
Сергей выглядел виноватым. Он пытался изменить объятие, подстроиться к партнерше, но она стояла как памятник бальному танго и вообще не реагировала на ведение.
Так, подумала наша героиня, кажется, наступает время ей выходить на танцпол!
– По-моему, она просто не умеет танцевать аргентинское танго, – пробормотала Алена как бы про себя, однако реплика ее была услышана.
– Да вы что?! – возмущенно прошипел рядом женский голос. Алена повернулась и увидела маленькую блондиночку с точеной фигуркой. У нее были редкостно невинные голубые глаза. – Уж если она не умеет, то… ну я просто не знаю, кто тогда должен уметь! Она даже во всех своих книжках пишет про аргентинское танго!
Так… Мало того что Алена, еще и писательница! И про аргентинское танго пишет! Бывают же такие совпадения!
– А вы что, на мастер-класс? Записывались? – сменила тему блондиночка.
– Да, вчера вечером, – кивнула Алена. – По телефону.
– Помню, помню, вы со мной разговаривали. Я из оргкомитета. Меня Марина зовут. Вы на все классы? Тогда с вас шестьсот рублей. – Она раскрыла блокнот, который держала в руке. – Значит, так… Ваша фамилия Дмитриева? Елена Дмитриева?
– Ну да, – кивнула наша героиня. – Это я.
– Надо же, какое совпадение! – восхитилась Марина. – А ее, – кивок в сторону кудрявой писательницы с бальной стойкой, – зовут Алена Дмитриева. Читали ее книжки? Она детективы пишет.
* * *
– Ну Санек, ну будь человеком…
– Да что ты от меня хочешь? – устало вздохнул следователь Панкратов, которого, если кто-то помнит, звали Александром Александровичем.
– Ну сам знаешь…
– Как же ты, Венька, мне надоел! – снова вздохнул Панкратов. – Ну чего б тебе немножко не поработать? Хотя бы для разнообразия? Ну чего ты мне названиваешь и мешаешь дело делать? У меня тут, понимаешь, рост преступности… и всякое такое…
– Да ты сам виноват, – отозвался человек, коего следователь назвал столь запросто и который сам себе позволял в отношении него сплошные фамильярности. – Кто меня этой рубрикой заманил? Кто обещал мне регулярно материал для нее давать? Кто клялся не подводить и подкармливать меня самой свежей и жареной инфой? И кто теперь говорит: надоел? Не поверишь, Санек, это один и тот же человек. И этот человек – ты.
– По-моему, понятия «свежий» и «жареный» не очень-то сочетаются, – хмыкнул Панкратов. – Если жареный, значит, уже не вполне…
– Ты путаешь понятия «свежий» и «сырой», – перебил Венька снисходительно. – Скажем, котлеты – они могут быть и жареными, и при этом совершенно свежими. Или ты намекаешь на то, что моя сестра с некоторых пор кормит тебя недоброкачественными котлетами? Придется твои намеки довести до ее сведения! Сделать ей, так сказать, суровое братское внушение. Не дело это, понимаешь, не успела замуж выйти, а уже начала пренебрегать самыми элементарными…
– Заткнись! – грозно приказал Панкратов. – Заткнись, шантажист и словоблуд, не то я тебя немедленно удушу!
– Немедленно не получится, – хохотнул Венька. – Тебе придется выйти из кабинета, сесть в авто, помучиться в пробке на Муравьева-Амурского, доехать до редакции, найти меня – а я буду прятаться, предупреждаю! – и только тогда привести в исполнение свой гнусный умысел.
– Я могу не садиться в авто и не мучиться в пробке, а пройти проходными дворами, так скорей выйдет, – уточнил Панкратов. – Но все равно ты прав – немедленно не получится. Вообще, я удивляюсь, Венька, как у такого сокровища, как твоя сестра, мог уродиться столь жуткий братец, как ты. Шантажист и рэкетир, можно сказать, бандит пера!
– Вынужден уточнить, – совсем уж давясь от смеха, выговорил Венька, – что в свое время я уродился не у своей сестры, а у маменьки, так что все вопросы к ней. Что касаемо шантажа, ты меня оскорбляешь. Ведь на самом деле я забочусь о твоей чести. О том, чтобы ты держал слово. Ты ведь, напоминаю, клялся и божился, что будешь моим постоянным информатором. Случилось это, правда, в то время, когда тебе нужна была моя помощь, чтобы склонить мою несчастную сестру к браку с таким клятвопреступником, как ты. Я тебе помог, и что же вижу?! Как ты стал относиться к другу детства и, можно сказать, пособнику в осуществлении твоих брачных намерений?!
– Ну, слушай, – с обреченным вздохом сказал Панкратов, он знал, что от Веньки отвязаться невозможно и придется сдаться. Репортер – это ведь сущая пиранья. Бывают акулы пера, а бывают пираньи пера. И суть дела не меняется, если одна из таких пираний – твой друг и, можно сказать, брат по линии жены. – Только это – в последний раз, понял? У нас, наконец, взяли постоянного человека для связей с прессой, теперь начальство на наши контакты будет сурово смотреть. Очень сурово. Вплоть до санкций и карательных мер, нас уже предупредили. А ты же не захочешь, чтобы меня выгнали со службы и мы с твоей сестрой пошли по миру или, того хуже, сели тебе на шею?
– А почему это – мне? – испугался Венька. – Почему не маме с папой?
– Потому что не из-за папы с мамой меня попрут с должности. А из-за тебя! Тебе и отвечать. Преступление, так сказать, и наказание, понял?
– Ладно, договорились, сядете на мою шею, – покладисто согласился Венька. – Но пока тебя еще не уволили, давай, колись, а то мне колонку сдавать пора.
Панкратов для порядка еще немножко повздыхал, а потом начал рассказывать. Он перечислил пару бытовых убийств, виновники которых были обнаружены не сходя, можно сказать, с места преступления, поведал о случае киднеппинга, пресеченного бдительной учительницей, о попытке поджога бензоколонки мстительной дамочкой, которой там залили некачественный бензин, отчего мотор ее «Короллы» стал работать с перебоями, а когда она пришла жаловаться, заявление не приняли, деньги не вернули и вообще назвали «коровой»… то ли из-за ее габаритов, то ли из-за авто, по созвучию. Она не стала выяснять причину, а сразу попыталась устроить страшную месть. С точки зрения Панкратова, этой информации для колонки «Сплошная криминальщина» было вполне достаточно, однако пираньи пера славились своей ненасытностью, и Венька не был исключением.
– Маловато, барин, – сказал он со сварливыми интонациями. – Накинуть бы надоть! Ну что такое – всего четыре фактика! Поддай жару, Санька, еще хотя бы один криминальчик выдай – и я от тебя отстану аж на неделю.
Панкратов вспомнил, что через неделю приступит к работе новый человек в пресс-службе, злорадно ухмыльнулся и решил напоследок все же порадовать родную пиранью.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?