Текст книги "Святитель Лука (Войно-Ясенецкий)"
![](/books_files/covers/thumbs_240/svyatitel-luka-voyno-yaseneckiy-92226.jpg)
Автор книги: Елена Круглова
Жанр: Религия: прочее, Религия
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Недолго я получал пищу от бабы, которая обязалась стряпать для меня: она подралась со своим любовником и отказалась готовить мне пищу. Мне пришлось первый раз в жизни попробовать самому готовить себе пищу, о чем я не имел никакого понятия. Рыбу мне приносили крестьяне, а другие продукты покупали в фактории. Не помню уже, какой курьез получился у меня при попытке изжарить рыбу, но хорошо помню, как я варил кисель. Я сварил клюкву и стал подливать в нее жидкий крахмал; сколько я ни лил, мне все казалось, что кисель жидок, я продолжал лить крахмал, пока кисель не превратился в твердую массу. Потерпев такое фиаско со своей кулинарией, я должен был спасовать, и надо мной сжалилась другая баба и стала стряпать для меня.
У меня был с собой Новый Завет, с которым я не расставался и в ссылках своих. И в Плахине я предложил крестьянам читать и объяснять им Евангелие. Они как будто с радостью откликнулись на это, но радость была недолгая: с каждым новым чтением слушателей становилось все меньше и меньше, и вскоре прекратились мои чтения и проповедь». [1, с. 54, 55.]
Однажды в Плахине епископа Луку навестил А. К. Константинов, в прошлом почтовый и торговый чиновник, а в двадцатых годах – уполномоченный Московской конторы по заготовке пушнины. Через него начальник туруханской почтовой конторы, у которого владыка Лука спас больного ребенка, передал ссыльному епископу корреспонденцию, нарушая строгий запрет властей.
Константинов переступил засыпанный снегом порог и увидел закопченную, давно не метенную избу с небеленой печью. Тут же лежали охапки дров. Убожество и нищета жилища проглядывали во всем. На некрашеном столе стояла кружка с водой и лежал кусок черного хлеба. Никакой другой пищи не было видно. Епископ Лука молился. Знаком руки он попросил гостя обождать. Минут через десять, совершив перед большой старинной иконой последний поклон, обернулся к гостю и сказал: «А теперь будем знакомиться». [1, с. 128.]
Узнав, что женщины отказались стряпать для владыки Луки и что стряпать, в общем, было и нечего, Константинов написал записки на две ближайшие фактории, чтобы впредь профессору продавали крупчатку, сахар, сушки, манную крупу. Оказалось, что у владыки Луки не было и денег, и гость предложил ему сто рублей взаймы. Затем по дороге, по просьбе епископа, Константинов сумел дать телеграмму его родным, хотя личные телеграммы в те годы не принимали.
Святитель Лука за все время своего служения крестил только троих детей: одного близкого к смерти – сокращенным чином и двух других – совершенно необыкновенным образом: «И вот в самой далекой моей ссылке, за двести тридцать верст дальше Полярного круга в станке Плахино, пришлось крестить двух малых детей в совершенно необычной обстановке. Не было ничего: ни облачения, ни требника, ни святого мира. Но преемник апостолов нашел выход из положения. Из полотенец сделал подобие епитрахили, сам сочинил молитвы, а вместо миропомазания, как в древности совершали апостолы, возложил руки на крещаемого с призыванием Святого Духа. Убогое человеческое жилье было так низко, что можно было стоять только согнувшись. Купелью служила деревянная кадка, а все время совершения Таинства мешал теленок, вертевшийся возле купели». [1, с. 55, 56.]
Тяжелым и горьким был путь исповедничества владыки Луки. И чем больше ополчался враг рода человеческого на верного святителя, чем страшнее козни он измышлял, тем большая благодать посылалась в помощь страдальцу. Вот что рассказывает Арсений Кузьмич Константинов – человек, много потрудившийся в тех краях. Во время своего приезда в Плахино по делам Московской сырьевой конторы он долго с ним беседовал. И вот в разговоре владыка говорил ему о возможном возвращении в Туруханск и добавил: «Господь Бог дал мне знать: через месяц я буду в Туруханске». На лице Константинова отразилось недоумение, и владыка, покачав головой, заметил: «Вижу, вижу, вы неверующий. Вам мои слова кажутся невероятными, но будет именно так». [1, с. 128.] Через полторы недели Константинов вторично побывал в Плахине, но владыки Луки к этому времени там уже не оказалось: ссыльного увезли в Туруханск.
О возвращении епископа Луки в Туруханск хлопотал известный сибирский хирург проф. В. М. Мыт. Но только в начале марта Господь неожиданно послал избавление. В начале Великого поста в Плахино приехал нарочный из Туруханска и привез письмо, в котором уполномоченный ГПУ вежливо предлагал владыке вернуться в Туруханск. Оказалось, что в туруханской больнице умер крестьянин, нуждавшийся в неотложной операции, которой не могли сделать. Это так возмутило туруханских крестьян, что они вооружились вилами, косами и топорами и решили устроить погром ГПУ и сельсовета. Туруханские власти были так напуганы, что немедленно послали гонца в Плахино.
Скоро тот же начальник ГПУ, который отправил владыку на край света, присылает сани, чтобы вернуть его в Туруханск.
Обратный путь в Туруханск был не слишком трудным.
Владыка вспоминал: «На одном из следующих станков я испытал поездку на собаках: шесть здоровенных сибирских псов были запряжены в нарты. Они бежали хорошо, но вдруг одна из них укусила другую, другая-третью, и все свалились в дерущуюся кучу. Ямщик соскочил и стал лупить собак деревянным шестом, который служил ему для управления собаками. Порядок был восстановлен, и собаки благополучно довезли нас до места назначения.
Первым, кто встретил меня в Туруханске с распростертыми объятиями и неподдельной радостью, был тот самый милиционер-комсомолец, который вез меня из Туруханска в Плахино». [1, с. 57, 58.]
Вернувшись, он опять стал работать в больнице, лечить людей и ездить на службу в монастырь на санях, покрытых ковром.
В то время владыка Лука писал знаменитому физиологу, глубоко верующему человеку, академику Павлову:
«Возлюбленный во Христе брат мой и глубокоуважаемый коллега, Иван Петрович! Изгнанный за Христа на край света (три месяца прожил я на 400 верст севернее Туруханска), почти совсем оторванный от мира, я только что узнал о прошедшем чествовании Вас по поводу 75-летия Вашей славной жизни и о предстоящем торжестве 200-летия Академии наук. Прошу Вас принять и мое запоздалое приветствие. Славлю Бога, давшего Вам столь великую силу ума и благословившего труды Ваши. Низко кланяюсь Вам за великий труд Ваш. И, кроме глубокого уважения моего, примите любовь мою и благословение мое за благочестие Ваше, о котором до меня дошел слух от знающих Вас.
Сожалею, что не может поспеть к академическому торжеству приветствие мое.
Благодать и милость Господа нашего Иисуса Христа да будет с Вами.
Смиренный Лука, епископ Ташкентский и Туркестанский (б. профессор топографической анатомии и оперативной хирургии Ясенецкий-Войно).
Туруханск. 28. 08. 1925». [1, с. 128.]
Это письмо было написано на вырванном тетрадном листке, сверху чернилами поставлен крест. В ответ на поздравление епископа Луки И. П. Павлов написал в Туруханск:
«Ваше Преосвященство и дорогой товарищ! Глубоко тронут Вашим теплым приветом и приношу за него сердечную благодарность. В тяжелое время, полное неотступной скорби для думающих и чувствующих, чувствующих – по-человечески, остается одна жизненная опора – исполнение по мере сил принятого на себя долга. Всей душой сочувствую Вам в Вашем мученичестве. Искренне преданный Вам Иван Павлов». [1, с. 128, 129.]
Втopoe пребывание в Туруханске длилось восемь месяцев: с начала апреля до ноября. В середине лета Господь дал уведомление святителю о скором возвращении из туруханской ссылки. Владыка Лука с нетерпением ждал этого дня, но недели шли за неделями, а все оставалось по-прежнему: «Я впал в уныние, – вспоминает святитель, – и однажды, в алтаре зимней церкви, которая сообщалась дверью с летней церковью, со слезами молился пред запрестольным образом Господа Иисуса Христа. В этой молитве, очевидно, был и ропот против Господа Иисуса за долгое невыполнение обещания об освобождении. И вдруг я увидел, что изображенный на образе Иисус Христос резко отвернул Свой пречистый лик от меня. Я пришел в ужас и отчаяние и не смел больше смотреть на икону. Как побитый пес, вышел я из алтаря и пошел в летнюю церковь, где на клиросе увидел книгу Апостол. Я машинально открыл ее и стал читать первое, что попалось мне на глаза. К большой скорби моей, я не запомнил текста, который прочел, но этот текст произвел на меня чудесное действие. Им обличалось мое неразумие и дерзость ропота на Бога и вместе с тем подтверждалось обещание нетерпеливо ожидавшегося мною освобождения.
Я вернулся в алтарь зимней церкви и с радостью увидел, глядя на запрестольный образ, что Господь Иисус Христос опять смотрит на меня светлым и благодатным взором. Разве же это не чудо?». [1, с. 58, 59.]
Приближался конец туруханской ссылки. С низовьев Енисея приходили один за другим пароходы, привозя многочисленных ссыльных, одновременно с епископом Лукой получивших тот же срок. Кончилась ссылка. И эти последние пароходы должны были отвезти освободившихся людей в Красноярск. В одиночку и группами приходили пароходы изо дня в день. А владыку все не вызывали в ГПУ для получения документов. Однажды вечером, в конце августа пришел последний пароход и наутро должен был уйти. Святитель вспоминает: «Меня не вызывали, и я волновался, не зная, что было предписание задержать меня еще на год. Утром 20 августа я по обыкновению читал утреню, а пароход разводил пары.
Первый протяжный гудок парохода…
Я читаю 4-ю кафизму Псалтыря… Последние слова 31-го псалма поражают меня как гром… Я всем существом воспринимаю их как голос Божий, обращенный ко мне. Он говорит: «Вразумлю тя и наставлю тя на путь сей, воньже пойдеши, утвержу на тя очи Мои. Не будите, яко конь и меск, имже несть разума: броздами и уздою челюсти их востягнеши, не приближающихся к тебе» (Пс. 31: 8–9). И внезапно наступает глубокий покой в моей смятенной душе… Пароход дает третий гудок и медленно отплывает… Я слежу за ним с тихой, радостной улыбкой, пока он не скрывается от взоров моих… Иди, иди – ты мне не нужен… Господь уготовал мне другой путь, не путь в грязной барже, а светлый, архиерейский путь!» [1, с. 60.]
Через три месяца Господь повелел отпустить владыку, послав ему маленькую варикозную язву голени с ярким воспалением кожи вокруг нее. Его обязаны были отпустить в Красноярск.
Енисей замерз в хаотическом нагромождении огромных льдин. Санный путь по нему должен был установиться только в середине января… Только один из ссыльных – эсер Чудинов – был задержан при отходе последних пароходов и должен был ехать вместе со мной. К нему в ссылку приехала жена с десятилетней дочерью, которая внезапно умерла в Туруханске. «По Енисею возили только на нартах, но для меня крестьяне сделали крытый возок. Настал долгожданный день отъезда… Я должен был ехать мимо монастырской церкви, стоявшей на выезде из Туруханска, в которой я много проповедовал и иногда даже служил. У церкви меня встретил священник с крестом и большая толпа народа. Священник рассказал мне о необыкновенном событии. По окончании литургии в день моего отъезда вместе со старостой он потушил в церкви все свечи, но когда для проводов меня вошел в церковь, внезапно загорелась одна свеча в паникадиле, с минуту померцала и потухла.
Так проводила меня любимая мною церковь, в которой под спудом лежали мощи святого мученика Василия Мангазейского. Тяжкий путь по Енисею был тем светлым путем архиерейским, о котором при отходе последнего парохода предсказал мне Сам Бог словами псалма 31-го: «Вразумлю тя и наставлю тя на путь, воньже пойдеши, утвержу на тя очи Мои. Буду смотреть, как ты пойдешь этим путем, а ты не рвись на пароход, как конь или мул, не имеющий разума, которых надо направлять удилами или уздою».
Мой путь по Енисею был поистине архиерейским путем, ибо на всех остановках, в которых были приписные церкви и даже действующие, меня встречали колокольным звоном, и я служил молебен и проповедовал. С самых давних времен архиерея в этих местах не видели». [1, с. 60, 61.]
В большом селе, не доезжая 400 верст до Енисейска, путников предупредили, что дальше ехать нельзя – опасно, так как на Енисее образовалась широкая трещина во льду, а у берегов вода широко вышла поверх льда, образовав так называемые «забереги», да и дороги в прибрежной тайге не было. Но все-таки поехали.
«Доехали до широкой трещины через всю реку шириною больше метра. Увидели, что в ней тонет лошадь с санями, которую тщетно старается вытащить бедная женщина. Помогли ей и вытащили лошадь с санями, а сами призадумались, что делать. Владыка вспоминает: «Мой ямщик, лихой кудрявый парень, а за ним и ямщик Чудинова не колебались. Они только сказали: «Держись покрепче!», стали во весь рост, дико заорали на лошадей и нахлестали их; лошади рванулись изо всей мочи – и перескочили через полынью, а за ними перелетели по воздуху и наши сани.
От Туруханска до Красноярска мы ехали полтора месяца. За день проезжали расстояние от станка до станка – в среднем сорок верст. Я был одет в меховые тунгусские одежды и ноги закрывал енотовой шубой. Однажды ямщик просил меня подержать вожжи, пока поправит упряжь на лошадях. На руках у меня были кроличьи рукавицы, но как только я вынул руки из-под шубы и взял вожжи, руки обожгло как огнем, так жесток был мороз.
В некоторых станках ко мне приходили мои прежние пациенты, которых я оперировал в Туруханске. Особенно запомнился старик-тунгус, полуслепой от трахомы, которому я исправил заворот век пересадкой слизистой оболочки. Результат операции был так хорош, что он по-прежнему стреляет белок, попадая прямо в глаз. Мальчик, оперированный по поводу крайне запущенного остеомиелита бедра, пришел ко мне здоровым. Были и другие подобные встречи». [1, с. 62.]
Владыка со спутниками благополучно доехал до Енисейска, в котором духовенство, прежде бывшее сплошь обновленческим, но обращенное епископом на путь правды перед отъездом в Туруханск, устроило торжественную встречу. Отслужили благодарственный молебен и, проехав еще триста тридцать верст, приехали в Красноярск, за два дня до праздника Рождества Христова.
Владыка направился к епископу Амфилохию. Его келейник, монах Мелетий, был слеп на один глаз, вследствие центрального бельма роговицы, и надо было сделать ему оптическую иридэктомию (иссечение кусочка радужной оболочки, – прим. ред.).
Разрешение на операцию было получено, и епископ при большом количестве врачей, пришедших посмотреть на его операцию, провел две операции, подробно поясняя каждый этап.
На другой день владыка и Чудинов явились в ГПУ, где были допрошены.
«Опять вошел помощник начальника ГПУ, через плечо допрашивавшего чекиста прочел его записи и бросил их в ящик стола. К моему удивлению, он вдруг переменил свой прежний резкий тон и, показывая в окно на обновленческий собор, сказал мне: «Вот этих мы презираем, а таких как Вы – очень уважаем». Он спросил меня, куда я намерен ехать, и удивил меня этим. «Как, разве я могу ехать куда хочу?» – «Да, конечно». – «И даже в Ташкент?» – «Конечно, и в Ташкент. Только, прошу Вас, уезжайте как можно скорее». – «Но ведь завтра великий праздник Рождества Христова, и я непременно должен быть в церкви». На это с трудом согласился начальник, но просил меня непременно уехать после литургии, – пишет в мемуарах владыка Лука. – Я по опыту знал, как опасно верить словам чекистов, и с тревогой ждал, куда повернет автомобиль в том месте, где дорога налево ведет к тюрьме, а дорога направо – к православному собору. Вблизи него чекист позвонил у ворот и вышедшей хозяйке сказал, чтобы она не заботилась о моей прописке. Вежливо откланявшись мне, он уехал, а я пошел через улицу в собор, при котором жил Преосвященный Амфилохий». [1, с. 64.]
После рождественской всенощной и литургии владыка с Чудиновым отправился на вокзал. На полдороге вдруг их остановил молодой милиционер, вскочил на подножку и стал обнимать и целовать владыку. Это был тот самый милиционер, который вез его из Туруханска в станок Плахино, за 230 верст к северу от Полярного круга.
На вокзале уже ждала большая толпа народа, пришедшая проводить епископа Луку.
Ссылка закончилась в январе 1926 года, и по дороге из Красноярска в Ташкент епископ Лука заехал в Черкассы повидать своих престарелых родителей и старшего брата Владимира. Пробыл у них недолго – он торопился к детям. Вернувшись в Ташкент, он, наконец, увидел своих детей, которые благодаря самоотверженным стараниям Софии Сергеевны Белецкой, заменившей им мать, были вполне благополучны.
После возвращения владыка поселился на Учительской улице в небольшом домике в две комнаты с прихожей неподалеку от Сергиевской церкви. В университете его, как неблагонадежного, лишили преподавательского места. И в церковной жизни произошли неприятности: между владыкой и его бывшим духовным наставником, протоиереем Михаилом Андреевым, возникли разногласия.
«В это время кафедральный собор был уже разрушен, и в церкви преп. Сергия Радонежского несколько раз служил ссыльный епископ, перешедший в обновленчество во время моей ссылки.
Протоиерей Михаил Андреев, разделявший со мною тяготы ссылки в Енисейский край и дальше в Богучаны и возвратившийся незадолго до меня, требовал, чтобы я освятил Сергиевский храм после епископа, перешедшего в обновленчество. Я отказался исполнить это требование, и это послужило началом тяжелых огорчений. Протоиерей Андреев вышел из подчинения мне и начал служить у себя на дому для небольшой группы своих единомышленников.
Он неоднократно писал обо мне Патриаршему Местоблюстителю, митрополиту Сергию, даже ездил к нему, сумел восстановить против меня Местоблюстителя, от которого в сентябре того же года я получил три быстро следовавших один за другим указа о переводе меня с епархиальной Ташкентской кафедры: в город Рыльск Курской области викарием, потом – в город Елец викарием Орловского епископа и, наконец, в Ижевск епархиальным епископом», – вспоминал владыка Лука. [1, с. 66, 67.]
Очевидно, нелегко было святителю претерпевать такие козни от собрата, прошедшего вместе с ним ссылку и гонения. Протоиерей Андреев вскоре попал в новую ссылку. Вернувшись измученным, истерзанным, с подорванным здоровьем, он обратился к епископу Луке за врачебной помощью, и тот не отказал ему.
Владыка хотел безропотно подчиниться этим переводам, но митрополит Новгородский Арсений (Стадницкий), живший тогда в Ташкенте на положении ссыльного и бывший в большой дружбе с семьей епископа Луки, настойчиво советовал никуда не ехать, а подать прошение об увольнении на покой. «Мне казалось, что я должен последовать совету маститого иерарха, бывшего одним их трех кандидатов на Патриарший престол на Соборе 1917 года. Я последовал его совету… Это было началом греховного пути и Божиих наказаний за него. Меня как епископа Ташкентского заменил митрополит Никандр, также бывший ташкентским ссыльным» [1, с. 67.], – вспоминал святитель Лука. Прошение было подписано, и с 1927 года про фес сор-епископ, лишенный двух кафедр – церковной и университетской, проживал в Ташкенте как частное лицо.
По воскресеньям и праздникам он служил в церкви, а на дому принимал больных. Как и прежде, прием пациентов был бесплатным. В день, назначенный для записи больных, люди собирались под окнами с ночи. В пять утра начиналась запись, через полтора-два часа в списке на следующий месяц набиралось более четырехсот фамилий.
К. Ф. Панкратьева, пенсионерка из Ташкента, вспоминает следующий случай. Когда ей было шестнадцать лет, в диспансере ей сказали, что она больна туберкулезом легких. Это привело ее в смятение. Добрые люди посоветовали ей обратиться к епископу-профессору. Девушка долго не решалась записаться на прием к такому известному человеку. Воспитанная в семье неверующих, она не имела нательного креста. Ксения записалась на прием, но очередь ее дошла только через месяц. Доброжелательный доктор очень внимательно осмотрел и выслушал пациентку. Сказал, что легкие действительно слабые, но до туберкулеза далеко. Порекомендовал строгий режим питания, посоветовал поехать на кумыс. Спросил: «А есть ли у Вас средства на такую поездку?» Ксения не раз слышала, что владыка Лука не только лечит, но и оказывает материальную помощь неимущим больным. Девушка поторопилась сказать, что деньги на лечение и поездку у нее есть, и владыка отпустил ее, благословив на дорогу.
«Однажды владыка Лука заметил на ступеньках городской больницы девочку-подростка и маленького мальчика. Чуткий к чужим бедам, он тотчас заподозрил неладное и подошел к детям. Выяснилось, что их отец умер, а единственный в городе близкий человек – мать – в больнице и, очевидно, надолго. Лука повел детей к себе в дом, нанял женщину, которая ухаживала за ними, пока не выздоровела их мать.
Девочка (ее звали Шура Кожушко), которой было тогда пятнадцать-шестнадцать лет, стала помогать владыке Луке на врачебных приемах. Она быстро освоила основы медицины и через год, не поступая ни в какое учебное заведение, стала хорошей медицинской сестрой. Владыка Лука постоянно посылал Шуру по городу искать больных, нуждающихся в помощи и материальной поддержке. Одной из найденных ею больных сирот была Рая Пуртова.
Эта девочка приехала в Ташкент сразу после средней школы в надежде продолжить учебу. На беду она заболела воспалением легких, лежала одна в чужом доме, лечить ее и ухаживать за ней было некому. Рая была истощена. В то время, когда не применялись еще антибиотики, она вполне могла бы погибнуть. По просьбе епископа Луки в одной верующей семье девочке стали давать усиленное питание. Рая окрепла, встала на ноги. Несколько раз заходила она к спасшему ее врачу как пациентка, а потом подружилась с Шурой Кожушко и стала в доме своим человеком. Она с радостью разыскивала по поручению владыки Луки таких же, как она сама, длительно болеющих бедняков. Тех, кого они с Шурой находили, владыка Лука навещал потом сам, помогал деньгами.
Рае запомнились слова, которые однажды произнес владыка Лука: «Главное в жизни – всегда делать людям добро. Если не можешь делать для людей добро большое, постарайся совершить хотя бы малое».
«Любой разговор как-то сам собой поворачивался так, что мы стали понимать ценность человека, важность нравственной жизни», – вспоминала потом Раиса Петровна.
Жившие в Ташкенте узбеки очень уважали епископа-врача. Множество больных узбеков приходили в дом на Учительскую. Переводчиком была Шура, свободно говорившая по-узбекски. Все почитали владыку Луку, к нему обращались и за разрешением семейных и бытовых конфликтов.
После литургии епископа Луку обычно провожала из церкви большая толпа. Особенно изливалась людская любовь на владыку в день его именин, 31 октября. В храме торжественно совершалось богослужение. Толпы верующих не вмещались под сводами Сергиевской церкви, заполняли церковный двор и даже часть Пушкинской улицы. От дома епископа в сторону храма на протяжении двух кварталов дорога была усыпана поздними осенними цветами. А во дворе дома, где жили Войно-Ясенецкие, от крыльца до ворот, стояли белые хризантемы в горшках». [1, с. 129–132.]
Но тучи постепенно сгущались над его головой. Уже давно местные власти косо смотрели на ненавистного им святителя. Хотя он и был не у дел, люди его почитали и уважали, и обращались к нему как к врачу и пастырю.
Весной 1930 года стало известно, что и Сергиевская Церковь предназначена к разрушению. «Я не мог стерпеть этого, и, когда приблизилось назначенное для закрытия церкви время, и уже был назначен страшный день закрытия ее, я принял твердое решение: отслужить в этот день последнюю литургию и после нее, когда должны будут явиться враги Божии, запереть церковные двери, снять и сложить грудой на средине церкви все крупнейшие деревянные иконы, облить их бензином, в архиерейской мантии взойти на них, поджечь бензин спичкой и сгореть на костре… Я не мог стерпеть разрушения храма… Оставаться жить и переносить ужасы осквернения и разрушения храмов Божиих было для меня совершенно нестерпимо. Я думал, что мое самосожжение устрашит и вразумит врагов Божиих – врагов религии – и остановит разрушение храмов, колоссальной диавольской волной разлившееся по всему лицу земли Русской.
Однако Богу было угодно, чтобы я не погиб в самом начале своего архиерейского служения, и по Его воле закрытие Сергиевской церкви было почему-то отложено на короткий срок. А меня в тот же день арестовали» [1, с. 67, 68.], – вспоминал владыка.
23 апреля 1930 года он был в последний раз на литургии в Сергиевском храме и при чтении Евангелия вдруг с полной уверенностью утвердился в мысли, что в этот же день вечером будет арестован. Так и случилось, и церковь разрушили, когда он уже был в тюрьме.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?