Текст книги "Под знаком OST. Книга 4"

Лиля Шварц в то утро пребывала в плохом настроении, она вышла из своей квартиры с двумя авоськами в руках, чтобы купить в магазине все, что нужно. Ее статная фигура, изящная батистовая кофточка еще революционных времен и бежевый кардиган, подчеркивал благородные черты лица.

С возрастом она не стала менее красивой, и ее рассказы о том, как она кружила головы поэтам Серебряного века, казались вовсе не старческой выдумкой. Старость и военные тяготы все же тронули ее лицо, его изрезали мелкие морщинки. Впрочем даже они ее отчаянно красили. Лиля Шварц никогда не выходила из квартиры без своего ридикюля, в котором держала губную помаду, пудру, флакончик французских духов, подаренных ей давним-давно. Хотя красить губы ей во время и после войны почему-то вовсе не хотелось, а духами она не душилась из экономии, одно сознание, что все это уютно лежало в ее сумочке -успокаивало и делало Лилю дамой. Она вышла из квартиры, спустилась по лестнице, припудрила нос, глядя в маленькое зеркальце трофейной пудреницы, купленной по случаю на барахолке, и подошла к почтовому ящику. Запустив руку в тайный карманчик, достала ключик от почтового ящика, открыла его и вынула из железного короба письмо и телеграмму. На телеграмме выделялся герб на печати и три полоски с текстом: « Растопчиной. Явиться. На пробы. Фильм «Светлый путь». Мосфильм. Отдел актерский».

Тетя Лиля расплакалась от счастья, быстро поцеловала важную депешу. Ее девочку опять приглашали в кино! Какое счастье и как сообщить Мусе об этой прекрасной новости? Может быть эта телеграмма поможет ей выбраться из этого ужасного Харовска? Из деревни, куда она уехала с младшей Гулей спасать старшую сестру Зою Растопчину? Но письмо…? Она по началу забыла о нем совсем, но взглянув на обратный адрес, вздрогнула почему-то. На письме из Харовска– обратный адрес и имя отправителя: от Муси Растопчиной. И штемпель:12 февраля 1953, письмо шло почти месяц. Тетя Лиля Шварц сунула его в сумку, потом вышла на улицу. Ей не хотелось его читать отчего-то, какое-то странное предчувствие глодало ее. Она прошла вперед, увидела грустного дворника у ворот, повернула за угол и вскоре оказалась рядом с домом, на котором висела табличка «Обком». Рядом со входом висела радиотарелка, из которой доносилась музыка Бетховена. Тетя Лиля перевела свой взгляд.

На красном флаге на флагштоке дома крепилась черная ленточка, на стене– портрет Сталина в черной рамке. Она вздохнула, быстро поднялась по лестнице и зашла внутрь обкома. Лиля Шварц пошла по длинному коридора, и не увидев очереди, села рядом с кабинетом. На стене около него висел стенд с несколькими фамилиями работников обкома. Одного из них звали Жлудов. Она подумала с минуту, оглянулась и задала вопрос сидящему на стуле одинокому старичку:

– Работать долго сегодня будут? Не знаете?

– Говорят до двух дня. Сокращённый день. Из-за траура…

Мимо прошла девушка. Она зашла внутрь, потом вышла: – Я-секретарь Жлудова. Товарищи, мы всех не сможем принять. У товарища Жлудова – короткий день. Сообщите мне свои фамилии, я составлю список и мы вас обязательно постараемся принять.

– Коротаев Семен Федорович, – бодро сказал старичок.

– Шварц Лилия Ильинична, – произнесла Лиля. Пока девушка старательно карандашом заносила имена сидящих, тетя Лиля достала из сумки и раскрыла письмо от Муси Растопчиной. Она начала читать первые строки, а потом слова на строчках неожиданно заскакали по линейкам. Тетя Лиля крепко сжала листок и вчиталась: «Дорогая тетя Лиля! Возвращаюсь в Москву, наверное, летом. Подала прошение Анисимову из Харовска. И еще. Хотела сообщить, что еду с Гулей. Зоя и Дина умерли от холеры. Похоронила рядом с папой, Василием Андреевичем Растопчиным».

Она перечитала сообщение о смерти Зои и Дины, слова предательски поплыли перед ее глазами, она достала нашатырь, понюхала его, прослезилась, пришла в себя. Дочитала быстро то, что писала ей Муся. В этот самый момент опять вышла помощница Жлудова, девушка подошла к ней, наклонилась: – Вам плохо? Гражданочка… Ваша фамилия– Шварц? – Шварц, Лилия Ильинична Шварц.

– Заходите… Вас ждут, а Вы – товарищ, подождите!

Старичок пытался возмущаться, но секретарша Жлудова быстро зашла в кабинет, делая приглашающий жест тете Лиле.

Тетя Лиля побледнела, ноги стали ватными, ей хотелось уйти, но в коридор неожиданно вышел сам Жлудов: плотный мужчина с залысинами. У него была ампутирована рука и пустой рукав заправлен за ремень:

– А? Гражданка Шварц? Проходите

Жлудов сделал ей приглашающий жест рукой, а вставшего старичка усадил на место: – Товарищ, соблюдайте спокойствие. Гражданка Шварц – пожилой человек, наверняка ветеран войны. В общем, проявите милосердие и пропустите.

Тете Лиле стало приятно, что ее считают ветераном войны. Она положила письмо в сумку и зашла внутрь. Жлудов закрыл дверь, а сам прошел на свое место за столом, заваленном кучей папок с делами. Чувствовалось, что работа у него напряженная. Жлудов внимательно смотрел на тетю Лилю:

– Итак? Чем обязан?

– Товарищ Жлудов! Хочу подать просьбу по поводу своих жильцов бывших. Растопчины – фамилия.

Жлудов изменился в лице, глаз его задергался, он даже вспотел. От волнения схватился за графин с водой, но налить одной рукой не смог, и пролил воду. Секретарша охнув, быстро налила своему начальнику полный стакан. Жлудов вытер платком потный, красный лоб:

– Как фамилия? Растопчина? Вы про Растопчину Зою? Из госпиталя? Не приму! Врагам народа – по мордям-с! Заслуженно она в Харовске. И вернется в Москву только через мой труп.

Лиле Шварц стало плохо опять, она не ожидала такой реакции и чуть не потеряла сознание. Она вынула платок из сумочки и зарыдала.

– Она… Она… Царствие ей небесное, она уже ни о чем не просит. Нет ее… От холеры умерла. Эх, товарищ Жлудов! Черствый вы человек!

Хлудов замолчал, закурил папиросу «Беломорканал».

– На том свете и пропишут… Все мы смертны, только Вашу Зою Васильевну, так ее зовут, если мне не изменяет память, бог наказал за мою руку отрезанную. Эта она мне ее тяпнула! Да еще своего хахаля укрыла, выкрала чужие документы и скрыла дезертира. Вы еще просить за нее вздумали!

Жлудов распалялся все больше, его помощница побледнела и выскочила в коридор. Лиля без сил опустилась на стул, высморкалась:

– Хорошо… Я тогда про Мусю и Гулю. Растопчина Мария Васильевна. Растопчина Галина Васильевна. Хотела зарегистрировать их в Москве у себя. Жилплощадь позволяет, я Мусю и Гулю в 41-м уже у себя регистрировала. А Марию еще и в 45-м, когда она из Германии вернулась!

– Откуда? Плохо слышу, из фашистской Германии? Вы шутите, мадам!

Шварц забормотала:

– Прошу восстановить! Они из Харовска вот едут, им там обеим дали направление. По лимиту! Гуля– медсестра, Муся– вообще артистка, будет вот в ДК работать, культуру восстанавливать. Разрешение от местного НКВД.

Жлудов посмотрел грозно на Лилю Шварц, а она смотрела на него внимательно, ожидая ответа. Он заиграл желваками, еле сдерживаясь от того, чтобы не выставить просительницу за дверь:

– Понимаю. Наши органы разберутся во всем. Кого надо – накажут. Кого надо-наградят. Поездкой в столицу. У нас тут – вообще сейчас проходной двор, а не первопрестольная… Так что вы конкретно хотели, уважаемая?! Скажите? И они вам кто? Я имею в виду Марию Растопчину и Растопчину Галину.

– Они -внучки моей бывшей подруги.

– А Растопчина Мария Васильевна – артистка? Какого погорелого театра?

– Да…. Она – артистка не театра, а кино!

Тетя Лиля достала телеграмму с Мосфильма из своей сумочки:

– И все-таки. Я прошу вас зарегистрировать будущую актрису в моей квартире! Прошение по поводу нее есть от студии Мосфильм! Ей даже приглашение вот от них пришло! Роль предлагают. В фильме «Светлый путь». (положила телеграмму на стол к Жлудову) Если надо, я до Кремля дойду!

Жлудов залез в ящик стола, достал папку, полистал какое-то дело, хмыкнул:

– Дочь Дина, насколько я помню, приемная у вашей Муси? Прижита от француза, с которым она была в Германии (сухо) Ваша Муся Растопчина была на оккупированной территории. Ее родную сестру Зою сослали органы. И заслуженно сослали. В НКВД на нее завели дело за членовредительство (хлопает себя по руке) и за подделку документов… (смотрит в дело) Ее родные сестры: Мария и Галина… выбыли в Харовск. Галина Растопчина то же по моему в госпитале работала у Зои?

Тетя Лиля Шварц зашмыгала носом опять, на память злобный майор не жаловался, и она еще раз решилась возразить:

– Работала, но документов никаких не делала.

– Не делала, говорите? А по моему входила в бандитскую группировку своей сестры!

Лиля Шварц побледнела, вынула пудру из сумки, припудрила нос:

– Товарищ Жлудов, Галина – замужем за ценным сотрудником, военным в отставке, его – Уткин зовут, Николай Уткин. Если бы она входила в банду, то он ее первый бы засадил в тюрьму… А она вот– на свободе! А Мария вот, сестра ее, домой вернулась из Германии, полностью себя реабилитировала. То есть отмыла свое имя от грязи. Трудилась, торговала газировкой, а потом вот поехала на могилу к отцу в Харовск, Галина поехала за сестрой– поддержать.

Тетя Лиля говорила все быстрее, будто боялась, что ее остановят:

– Отец ее похоронен там же– в Харовской деревне, где… (Лиля начинает опять хлюпать носом) трудилась Зоя, ее старшая сестра, которая… Она не со зла вам руку ампутировала. Значит так надо было, не спасти значит. Она мне рассказывала о вас, переживала, ночи не спала. А Вв так к ней… Она – хороший врач. Зоя и там была на хорошем счету, людей лечила… А что не в Москве, так что ж… Не всем в столице -то работать! (она заломила руки) Я вас прошу, спасите девочек. Хотите на колени перед вами встану?! Они настрадались вдоволь, хотят в Москве жить. Трудиться!

Жлудов листал дело и сверлил Лилю глазами:

– А Растопчин Василий Андреевич был осужден по какой статье? Враг народа? Яблоко от яблоньки, как известно недалеко падает. Жлудов хмурился, хмыкал, а потом бросил дело в выдвижной ящик. Казалось, что ждать больше нечего! Тетя Лиля встала, направилась к выходу, совсем забыв о телеграмме с Мосфильма. Ее остановил окриком бывший майор: – Эй, гражданочка! Забыли… Нам чужого не надо.

Жлудов взял в руки телеграмму, протянул ее тете Лиле, но неожиданно для нее внимательно вгляделся в текст на бланке. Увидев солидную государственную печать, опять решил налить себе воды из графина. С протезом он не справлялся, правая рука тряслась так, что вода в стакане чуть не разлилась на его письменном столе, пытаясь замочить уголок телеграммы. В этот раз его спасла тетя Лиля. Она быстро положила телеграмму в сумочку, решительно налив себе и Жлудову по стакану воды. Жлудов махнул на нее рукой:

– Ладно. Пусть они зайдут ко мне, когда приедут. В их когда ожидаете?

– Летом, пишут вот летом приедут…

– Жлудов вытащил из папки справку и написал на ней: «Растопчина Мария Васильевна. Растопчина Галина Васильевна. Явиться в июне 1953 на прием». Жлудов посмотрел на календарь, задумался, написал дату: «14 июня 1953», протянул бумагу тете Лиле и быстро произнес:

– А вы тоже артистка, значит? Не знал (сдержанно) В следующий раз возьму автограф!

– Да! Союздетфильма! А надеюсь и на Мосфильм возьмут.

Жлудов зло хмыкнул, указав ей на дверь. Чуть позже тетя Лиля быстро вошла во двор своего дома, а бабки, как обычно судачили, сидя на лавочке. Белобрысова, вечная сплетница, подбежала к ней и стала говорить быстро-быстро:

– Ну, что рады? Что Сталин умер? Вольная для вас и для ваших ссыльных. Разгуляетесь теперь не на шутку!

Тетя Лиля поджала губы, ей хотелось накричать на Белобрысову, однако она не решалась сказать ей в лицо то, что думала о ней. Она сделала шаг к двери, открыла ее и в дверях произнесла:

– Сколько в вас ненависти и злости! Слово «разгуляться» ко мне не подходит, а вот родные мои девочки ко мне скоро вернутся, не смотря на вашу злобу.

Белобрысова фыркнула, села к своим подругам на лавочке у дома, громко сказала так, что и тетя Лиля услышала:

– Ссыльных нам тут не хватало!

Тетя Лиля хлопнула дверью, и через полчаса уже пила чай на своей собственной кухне вместе с Иваном Павловиче, слушая радио, который передавало прямую трансляцию с похорон Сталина. Иван Павлович– гражданский муж Лили Шварц, все так же ее любил и побаивался. Тихий, выдержанный, интеллигентный человек старался во всем ей потакать. Седина тронула его кудрявые волосы, добрые, зеленые глаза как будто выцвели, а ироничная улыбка вовсе не портила его лицо, а придавая ему какую-то особую тонкость. Он все так же любил сражаться с Лилей Шварц в карты, все так же играл ей на тромбоне и все так же оставался самым преданным для нее человеком. Официально они так и не поженились, но зачем? Смерть главного человека в стране они переживали каждый по своему. Иван Павлович грустил: какие времена теперь ждут всех после смерти вождя? А вот Лиля Шварц ехидничала, не стесняясь. Эти черные для всей страны дни 1953 года стали для нее подарком судьбы, Сталина она ненавидела всем сердцем:

– Собаке собачья смерть! Эх, не дожил Василь Андреевич до этого светлого дня! И зачем он его загубил? Умница! Профессор! – Тише, Лилечка… И у стен есть уши. Не Сталин загубил папу Зоеньки, Гулиньки и Мусечки. Вовсе не он. А Педин. Подсидел и донес, при чем тут Иосиф Вис сарионыч?! – Ладно, Палыч, прекрати… Не надо его защищать. «Каков поп, таков и приход…»

– Лиля, могу сказать следующее, он был герой вовсе не твоего романа.

– Конечно, не моего, но к религии относился с пиететом, особенно под конец жизни. Коба учился на священнослужителя. Если бы не революция, он служил бы в родном Тбилиси в церкви.

Тетя Лиля взволнованно встала, подошла к шкафу, достала графинчик с водкой, хрустальную стопку, выпила залихватски, быстро крякнув от ударившего в нос спиртового запаха:

– Все! Не могу больше! Черт с ним! (машет рукой) Есть божий суд, пусть он его и судит. Хоть и некрещеная я, а сегодня вечером еще и в церковь зайду и свечку поставлю. За упокой Васеньки, Веруни– его жены, моей подруги Лизы, ее внучки: Зои. Да и Дину помяну… Царство им небесное! (залезла в сумку) Вот письмо от Муси! Дошло только… Эх!

Иван Павлович замолчал, взял письмо в руку, быстро развернул, прочел печальную новость, обнял ее крепко, сказал быстро:

– Что же ты раньше молчала… Горе-то какое!

Иван Павлович сел на диван, вздохнул, обнял тетю Лилю за плечи, налил ей и себе еще водки в рюмки. Они дружно чокнулись и выпили еще, закусывая маринованным огурцом. Тетя Лили заплакала, уткнувшись в его плечо.

– Эх, умерли они горемычные, умерли от холеры! Пусть земля им будет пухом! Дина… Зоя…

Иван Павлович долго смотрел на тетю Лилю, затем вздохнул, пытаясь осознать сказанное:

– Пусть земля им будет пухом! (через паузу) Лиля! Я спать! Устал сегодня после концерта в филармонии.

Тетя Лили удивленно посмотрела на него и сказала быстро:

– Что играли? Баха? Бетховена? Чайковского?

– Грига.

Иван Павлович взял в руки тромбон, лежащий на столе, но играть почему-то не хотелось. Что еще ждет впереди? И будут ли еще хорошие новости? Одному богу известно!

10 марта 1953 года в СССР назначили уже обычным рабочим днем. Казалось, что память о Сталине начала медленно угасать. Исчезли толпы поклонников с траурными венками и цветами, опустели трибуны, замолчало о смерти вождя и радио. Лишь флаги с черными лентами и портреты Сталина в черных рамах сурово напоминали о произошедшем. Анри Тевье улетел военным самолетом со своим другом-помощником посла Франции в Париж. Никаких регулярных рейсов из Москвы еще не пустили, и некомфортные самолеты стали неприятной необходимостью. Жан остался один в Москве и когда проводил Тевье до аэропорта, он будто выдохнул. Ему очень хотелось погулять по Москве, рассмотреть ее, а постоянные одергивания бдительного фотокорреспондента его начали раздражать. Кроме того, он очень хотел узнать адрес таинственной Растопчиной, о которой он так и не поведал своему опытному коллеге. Рассказывать от чего-то не хотелось, а отец не понял бы, если бы он не попытался навести о ней справки. Да и добыть новости о Поле Анджи оказалось нелегкой задачей. Какой советский лагерь разместил у себя его соотечественника? Жив ли он?

По этому 10 марта Жан Мишо с утра встал рано и пошел стучаться в дверь Комиссии по репатриации советских и интернированных граждан, которой руководил генерал-майор П. И. Голиков. Запрос по всем французским гражданам, которые находились после 1939-го на территории СССР, правда, ничего не дал, а бумага от газеты «Париж» за подписью месье Леблана почему-то сработала. Комиссия работала до 15:00. И когда Жан попросил сообщить место пребывания Поля Анджи, архивистка, пожилая женщина с усталым лицом, посмотрела внимательно на месье Мишо и сказала, тщательно подбирая слова:

– Молодой человек? Вы что? Глухой? Что вам нужно? Какой список? Каких французов?

Благодаря мадам Франковской Жан очень сносно говорил по-русски, поэтому он выдержал паузу и сказал:

– Мной движет профессиональный интерес. Мне нужны адреса всех французских граждан, пропавших в СССР с 1939 по 1953 годы! И особенно вот этого: Поля Анджи

Архивистка крякнула, перебирая все карточки, а потом сказала:

– Уважаемый, все данные засекречены. Услуг по выдаче адресов перемещенных лиц я не оказываю. Вы издеваетесь? Да у меня семеро по лавкам. Муж погиб на войне, кормлю двоих детей. Я в ГУЛАГ не хочу!

Жан пожал плечами, он не понял архивистку:

– Я не понимаю Вас, извините! У меня есть бумага от газеты «Париж»!

Архивистка посмотрела в нее, замолчала, вздохнула и вышла. Через пятнадцать минут женщина подошла опять к окошку и выдала Жану папку со всеми карточками иностранцев из Франции. Мишо сел за стол и начал выписывать на отдельную бумагу адреса тех, кто его интересовал. Работать приходилось со словарем, русские слова давались ему с трудом, однако французско-русский словарь, предусмотрительно взятый им из гостиницы, ему очень даже пригодился. Французских военнопленных в СССР оказалось немного, и вот -удача! Жан быстро нашел информацию о Поле Анджи. Его выслали вместе

с немецкими военнопленными в Рыблаг еще в 1945-м. Теперь оставалось найти Мусю. Он подошел к деревянному окошку, наклонился и постучал. Дверца приоткрылась. Женщина уже обедала, из окошка пахло русской кислой капустой. Жан уверенно назвал это блюдо, глядя в слюдянистые глаза архивистки:

– О! Русские щи! Очень вкусно… Приятного аппетита! С одним из французских граждан находилась интернированная советская гражданка. Ее имя (он сделал вид, что смотрит в блокнот, хотя знал ее имя наизусть) Мария Растопчина. Вот отечества я не знаю. Помогите мне с ее карточкой. Это нужно, чтобы найти французского гражданина: Поля Анджи.

Женщина зло хлопнула дверцей окошка, закрыв ее перед носом Мишо. У Жана даже сердце ухнуло в пятки, неужели откажет? Но архивистка сунула в приоткрытую дверцу еще одну коробку с карточками. Она явно хотела побыстрей отделаться от иностранца: – Держите. Только у вас ровно десять минут, потом я закрываюсь. И завтра вашу бумагу я отправлю, куда следует по почте. Если мне запретят давать эту информацию– я не смогу ничем помочь. Скажите спасибо, что наш начальник в отпуске. Какая удача! Жан с вожделением смотрел на деревянную коробку с большой нарисованной буквой Р. Адреса с регистрацией бывших интернированных он стал медленно выписывать в блокнот. А потом понял, что не успеет, и быстро пролистал карточки до фамилии: Растопчина. И вот оно – долгожданное: Растопчина Мария Васильевна зарегистрирована в Москве, на Покровке, 45,у гражданки: Лили Ильиничны Шварц. С ней – зарегистрована дочь: Дина, 1942 года рождения. Он замер, в графе отчество стояло: Стефановна. В графе отец: Стефан Мишо, француз, место рождения: Париж, но о нем ли шла речь? Столько совпадений быть просто не могло! Речь в анкете Марии Растопчиной шла явно о нем, откуда же взялась дочь? Значит Стефан Мишо познакомился с ней раньше, вовсе не на ферме фрау Якобс! У Жана закружилась голова, нешуточное волнение охватило его. У него есть сестра? Но почему отец ничего не рассказал о ней? Жан вглядывался в карточку Муси. Она выбыла из Москвы в Харовск вместе с дочерью, вернее в Харовский район в 1946. Но где она сейчас? В Харовском районе и как ее там найти? Жан вздохнул, постучал в окошечко и не дожидаясь, когда оно откроется, пошел на выход. Спросить о Мусе можно только у этой неизвестной Лилии Шварц с Покровки,45, но жива ли она? Придя в гостиницу, Жан позвонил в редакцию своей газеты «Париж». Трубку подняла мадам Эндрю:

– Жан, как хорошо, что Вы еще в Москве. В СССР с визитом должен приехать президент Франции: Жюль Венсан Ориоль! Нам нужен свой человек в Москве, однако визит под вопросом. Все решится с минуты на минуту.

Жан выдержал паузу, известие было и впрямь удивительным:

– Вряд ли стоит ожидать здесь главу Четвертой республики Франции, мадам Эндрю. В стране грядут отставки. Кроме того прощание со Сталиным закончено, это будет как-то странно, если Ориоль приедет с запозданием. – Ничего странного. После восстановления дипломатических отношений с СССР нашим несравненным Де Голлем, никакие визиты главы нашего государства не кажутся странными… Кроме того, грядет назначение нового руководителя страны Советов. В общем, вы можете побыть еще в Советском Союзе. Погуляйте, наслаждайтесь архитектурой. Я сообщу вам, когда все решится.

– А как месье Леблан? Ему лучше?

Однако в трубке уже зазвучал голос советской телефонистки: – Товарищ Жан Мишо? Париж прервал связь. В следующей раз– будьте на проводе после первого звонка с телеграфа. Всего вам доброго! В трубке запищали короткие гудки, Жан вздохнул, ему опять не удалось ничего узнать о здоровье главного редактора. Он встал, подумал и включил телевизор.

Маленький «КВН» с лупой даже в гостинице такого класса, как «Националь», тогда казался в новинку, первые телевизоры появились во Франции уже в конце войны, однако стоили очень дорого и приобрести их могли далеко не все. То что в номере «Националя» можно смотреть телевизор, Жану как раз нравилось. Вот и сейчас он включил его, чтобы посмотреть новости, однако советский диктор ничего нового о том, кто же сменит великого вождя СССР, не сообщал. Жан переключил канал и неожиданно попал на французские новости, где ведущий быстро говорил в кадр, а потом брал интервью у эксперта:

– Страну сотрясают отставки правительства. С 1947 Жюль Ориоль сменил шестнадцать раз кабинет министров. У нас в студии наш эксперт: месье Реон (эксперту) Скажите, французская империя трещит по швам, страну сотрясают бесконечные стачки и массовые беспорядки трудящихся. Ваш прогноз?

Жан с интересом ждал ответа месье Реона. Франция воевала в Индокитае, на Мадагаскаре и в Северной Африке. Ему вовсе не нравился Ориоль, но что будет с газетой «Париж», если сменится власть? Неожиданный телефонный звонок помешал ему досмотреть передачу. Это опять звонила телефонистка, и на этот раз он быстро схватил трубку, почти после первого звонка. Ее голос звучал отрывисто:

– Месье Жан Мишо? (откашлялась) Товарищ Мишо? Париж на проводе.

С вами будет говорить (пауза, она явно смотрела фамилию) Товарищ Тевье. Анри Тевье. Соединяю.

Жан обрадовался, быстро они долетели, подумалось ему. Что значит лететь с посольскими людьми! И самолет дадут скоростной и обслуживание по высшему разряду! Мишо заглушил звук телевизора, но не выключил его совсем. Тевье захрипел в трубку:

– Жан, тебе просто повезло, что ты оказался в этот момент в СССР.

К тебе летит сам Ориоль. Как я жалею, что улетел.

– Ну, фоторепортаж с похорон и прощания важнее. Я, честно, валюсь с ног, сказались бессонные ночи и наши… выпивки. Водка– адская штука. Голова болит до сих пор.

– Пока мы снимали и делали материал о переменах в СССР, наметились перемены во Франции. Ориоль задумал приехать и познакомиться с новым человеком в Кремле! Говорят, это будет Берия! Лаврентий Берия… Я показывал тебе его на похоронах Сталина. Вообщем, держи руку на пульсе! Кстати, как твой французский летчик в лапах ГУЛАГА?

В этот момент что-то сильно щелкнуло в трубке и связь мгновенно прервалась. Жан напрасно кричал в трубку:

– Алло, алло, Анри!

Жан тщетно раздраженно хлопал по рычагу красивого, старинного телефона, связь прервалась, не смотря на то, что аппарат отлично работал. Юный корреспондент боялся, что от злости разобьет золотые рога аппарата, но тут опять вклинилась советская телефонистка: – Париж отсоединился. Приношу извинения, но до утра связи не будет. Вы говорили пять минут и 23 секунды. Оплата разговора за счет французской стороны. Вам ничего платить не нужно. Спокойной ночи! Жан со злостью опустил трубку на рычаг и прибавил громкость на телевизоре, продолжая смотреть новости о Франции. Ощущение грядущих перемен в собственной стране его не оставляло. Вскоре в его номере погас свет: вставать завтра опять надо рано!

Когда на другое утро в дверь позвонили, тетя Лиля вздрогнула, села на диване, протирая глаза. А Иван Павлович пошел открывать. На пороге стоял: корреспондент Жан Мишо. Иван Павлович удивленно смотрел на хорошо одетого молодого человека с черной шевелюрой кудрявых волос и яркими черными глазами. Иван Палыч протянул руку, которую пожал Жан:

– Здравствуйте! С кем имею честь говорить?

– День добрый, я – французский корреспондент газеты «Париж», пишу статью про военнопленных и разыскиваю тех, кто был на оккупированной территории во времена Третьего Рейха. Я хотел бы попросить вас ответить мне на несколько вопросов. Мне дали ваш адрес и сказали, что здесь проживала мадам Мария Растопчина, которая прошла немецкий плен.

Иван Павлович охнул: на лестничной площадке говорить небезопасно, и он сделал приглашающий жест рукой. Они вошли с Жаном внутрь квартиры, и Мишо протянул ему бумагу со своими данными на французском. Иван Павлович с трудом разбирал слова, но понял сразу, что это бумага от газеты «Париж». Французской газеты. Неожиданный голос Лили Шварц из глубины квартиры прервал их диалог:

– Палыч, кто?! Приглашай внутрь.

Иван Павлович кивнул Жану, открывая дверь шире, и чтобы не показаться невежливым человеком, решился запустить иностранца в гостиную:

– Лилечка, веду гостей к нам! Французский товарищ из газеты «Париж» пришел брать у тебя интервью! По поводу Муси…

Жан прошел внутрь и увидел эффектную пожилую мадам в боа на плечах. Чем-то она напомнила ему эмигрантку Франковскую! Он с интересом рассматривал Лилю Шварц. Любимое боа и платье с белыми розами на груди– все это Лиле несказанно шло, в ушах горели желтые топазы, украшая массивные серьги. Обстановка дома то же экзотична: картина на пюпитре, книги на полках – все говорило о том, что Жан Мишо попал в квартиру к местной московской творческой интеллигенции.

– Меня зовут Жан! Мадам, я рад встречи с Вами. Мне сказали, что Растопчина Мария Васильевна жила в этой квартире. Мой отец, Стефан Мишо из Франции, разыскивает эту девушку.

Жан быстро достал из своего портфеля и показал тете Лиле фото Муси. Шварц охнула. Француз говорил быстро, по-русски, но с акцентом, а когда договорил, то галантно поцеловал руку Лиле. Она взяла из его рук фотографию, долго ее рассматривала. Конечно, она сразу узнала Мусю в клетчатом платье с отложным белым воротничком и нагрудным знаком OST, посмотрела и подпись сзади: 1943 год, фото подарено Мусей Стефану, но что сын того самого француза: Стефана Мишо, о котором рассказывала Муся, корреспондент французской газеты – в это трудно поверить! Тетя Лиля вздохнула и сказала тихо и проникновенно, глядя на фото Муси Растопчиной:

– Господи, какая красивая! Откуда это у вас?!

– Мой отец, Стефан Мишо, когда был в плену Третьего рейха, сохранил эту фотографию. Ваша внучка Муся подарила это фото ему.

– Я очень польщена Вашим визитом. Муся Растопчина – не моя внучка, она-родная внучка моей лучшей подруги Лизы, и она мне, как родная дочь. Она, к сожалению, уехала вместе со своими сестрами в Харовск, в ссылку. С теми, кто был на оккупированной территории, не очень-то церемонятся. Ей пришлось! Впрочем, предлагаю вам пройти к столу.

Тетя Лиля вошла в другую комнату и перешла на французский язык. Жан удивился, услышав родную речь, но виду не подал. Лиля Шварц говорила очень сносно. Она сделала приглашающий жест рукой, и Жан увидел накрытый стол с салатом и нехитрой закуской. Они как раз завтракали с Иван Павловичем. По своему обыкновению, Лиля Шварц всегда накрывала на стол: ставила тарелки, раскладывала ложки и вилки, напротив тарелок– всегда стояли бокалы и по утру часто не с вином, а просто с водой. Салат томился в специальной хрустальной вазочке, маринованные огурцы и помидоры – в стеклянном блюде. У каждого блюда лежала своя ложка или специальная вилочка. Лиля махнула Палычу рукой: – Палыч, поставь приборы и нашему гостю! И графинчик с водочкой достань по такому случаю (Жану) А Вы присаживайтесь к столу! Они сразу сели за стол. Иван Павлович разлил водку по стопкам, затем они все вместе лихо выпили, закусили огурцом. Жан Мишо, наученный Арни Тевье уже привык что пить водку в России принято по каждому случаю и часто без повода, и совсем не сопротивлялся. Жана очень волновала история Муси Растопчиной и ее дочери Дины, ведь она была связана с его отцом Стефаном. Однако тетя Лиля предложила ему встать, она решила сделать экскурсию в соседнюю комнату, изъясняясь по-французски:

– Посмотрите на это зеркало, там в углу видимо фотография вашего отца: Стефан Мишо? Так вы его назвали?

Жан замолчал, в деревянном окладе торчала фотография старшего Мишо. В кепи, в белой рубахе, он казался совсем молодым, младший Мишо перевернул фото и увидел надпись: «Любимой Мусе Растопчиной от Стефана Мишо. 1944». Корреспондент растрогался: отец так молод, так хорош собой, залихватский кепи, галстук, рубашка:

– Да! Это– мой отец. А где же Муся? Она сейчас в Харовске? Вместе с дочерью? Расскажите о ней…

– Да, поехала вместе с дочерью Диной и сестрой младшей Гулей

в ссылку к Зоеньке. Это – старшая из сестер Растопчиных, но, увы, умерла там от холеры. И Дина то же… Царствие им небесное! (она поджала губы) Вы не думайте, она ее в белорусской деревне нашла, удочерила, и записала, как от вашего отца. Отцом его сделала, чтобы девочка не была сиротой. Сколько Муся горя натерпелась из-за этого! Вы сами представьте, привезла из Германии. Чего только ей не говорили: и подстилка немецкая, и шлюхой обзывали.

Тетя Лиля махнула рукой, сморкаясь в платок. Жан смотрел на нее во все глаза: – Расскажите мне о ней. А я запишу. Давайте я сейчас возьму ручку и блокнот и буду записывать с Ваших слов, или запишем на магнитофон Ваш рассказ, если Вы– не против!