Текст книги "Пять глаз, смотрящих в никуда"

Глаз второй

ШЕВЕЛЬНУЛАСЬ БЕЗМОЛВНАЯ СКАЗКА ПУСТЫНЬ,

ГОЛОВА ПОДНЯЛАСЬ, ВЫСОКА.

ЗАДРОЖАЛИ СЛОВА ОСКОРБЛЕННЫХ БОГИНЬ

И ГОТОВЫ СЛЕТЕТЬ С ЯЗЫКА…

Из стихотворения А. А. Блока «Сфинкс»

«ПАССАЖИРЫ – семейство призраков со средним уровнем опасности. Ключевая особенность: не верят, что мертвы»

Из записей П. А. Тартарова

Пролетели за окнами металлические ванты, и машина покатилась по безжизненной набережной. Когда в свете редких фонарей замелькали старые краснокирпичные корпуса и вросшие в асфальт столетние малоэтажки, Полина легонько кивнула, приветствуя родную среду. Блеснули в окне золотые кораблики Уральского моста, и вскоре машина остановилась у высокого здания со странной башней: левая сторона была квадратной, а правая круглой. Взглянув на нее, Полина сразу догадалась: вот она, студия Козлова.

Выбравшись из машины вместе с Йосей, Полина внимательнее присмотрелась к дому. Он глядел на реку разномастными окнами: где-то трехстворчатыми, где-то – немногим больше форточки. В башне окошки тоже были небольшими, но выстроились так, чтобы занимать всю окружность. Ни одно не светилось.

На листовке были указаны только улица, дом и номер телефона: предполагалось, что, прибыв на место, заказчик позвонит фотографу. Сейчас, как уже знала Полина, им это не помогло бы – Козлов не выходил на связь. Наверное, Павла Геминидовна подсказала бы, как попасть в студию, но не сложилось. Единственная дверь была затянута металлическим рольставнем. Рядом – ни кодового замка, ни домофона. Йося попытался поддеть панцирь снизу, но он не дался. Обойдя здание, они обнаружили типичный офисный вход, предсказуемо закрытый в начале пятого утра, а рядом – высокие глухие ворота. Похоже, здесь когда-то базировался завод, а теперь находились разные конторы. Полина вернулась на набережную, Йося – следом. Она видела, что он наблюдает за ней и копит вопросы.

Можно было не волноваться и не спешить: рекогносцировка – тоже часть работы. Изогнутые фонари заливали дорогу желтым светом. Полина отошла к парапету, чтобы лучше рассмотреть башню. Наверху, на самой крыше, колыхнулось что-то темное – будто ворох листьев приподнялся и опал. Полина достала из сумки бинокль, приставила к глазам, подкрутила. Ничего. За спиной плескалась вода. От нее тянуло предрассветной весенней прохладой, а в руке похрустывал мороз. Наверху точно таилось что-то. Потустороннее, злое и терпеливое. Оно тоже не волновалось и не спешило. Ждало.

– Итак, что мы имеем? – пробормотала Полина.

Так говорил папа, когда они заканчивали сбор информации. Пока он все структурировал и перечислял пункты, Полина почтительно молчала и лишь в конце добавляла пару-тройку пропущенных фактов. Папа бывал рассеян.

Йося расценил фразу как предлог к диалогу.

– Мы имеем новенькую водосточную трубу и достаточно дури в моей башке. – Он усмехнулся и постучал по виску.

– Что, простите?

– Труба. – Он указал на серебристую вздутую вену, ползущую по стыку двух зданий. – Она ведет прямо к башне. Нам же туда надо, так? Могу залезть. – Йося говорил таким тоном, будто речь шла об обычной лестнице.

Полина смерила высоту взглядом. Если упадет с середины – может быть, сломает только ноги, руки и, при невезении, позвоночник. Если сверху – верная смерть.

Предложение было безрассудным и скоропалительным. Полине оно совсем не понравилось, если не считать какого-то дальнего закутка мозга, внезапно пришедшего в дикий восторг. Он-то, по-видимому, и сгенерировал мысль: «Компаньон – человек взрослый, сам за себя в ответе, да и не рубить же на корню инициативу в новом сотруднике. Пусть лезет, а мы посмотрим!»

Было только одно но. С длинной белой челкой.

– Кто позаботится о Жеке, если вы…

– Ты.

– …если ты разобьешься?

– А я не разобьюсь. – В Йосином голосе было столько самонадеянности, что Полина почувствовала себя на перепутье: то ли отговорить, то ли согласиться, то ли заключить пари. – Знаешь, сколько раз я так лазил?

– В чужие форточки, чтобы ограбить?

– А может, в окна к любовницам?

– Не рискуй. В том смысле, что не надо карабкаться по трубе.

Здравый смысл победил. Но не у Йоси.

– Не переживай. – Он устремился к дому. – Я быстро.

– Стой, – приказала Полина. – Ты должен слушаться меня, а не…

– Смотри внимательно, шеф, сейчас пойдет титр: «Все трюки выполнены профессионалом, не пытайтесь повторить в домашних условиях». – Йося метнул в нее беспечную улыбку.

Бежать за ним и хватать за руки было выше Полининого достоинства. Да и закуток мозга, восхищенный лихостью компаньона, велел оставаться на месте. Когда еще посмотришь, как человек, точно в нем пробудился далекий гоминидовый предок, карабкается по отвесной стене.

– Не поднимайся на крышу! – крикнула она вслед, поднося к глазам бинокль. – Даже если что-то услышишь. Остановись на балконе и поищи дверь.

Полуботы-полусандалии остались на асфальте. Компаньон покачал трубу, примерился и по-кошачьи полез вверх. Со стороны это казалось несложным, но Полина на секунду представила себя на месте Йоси и почувствовала легкую дрожь в коленях. Она направила на компаньона бинокль, ловя каждое движение. Одну ногу поставить на крепление, вторую упереть в стену, руками вцепиться в ствол трубы. Плавный рывок – и вот Йося уже на уровне второго этажа. Теперь на подмогу ему пришли внешние подоконники соседнего здания. Добравшись до середины, компаньон пристроил обе ноги на отлив, обернулся и помахал. Беззаботный, как ветер.

Левая ступня на миг соскользнула с ненадежной поверхности, и Полина закусила изнутри щеки. Не то чтобы она успела привязаться к Йосе, но увидеть его размазанным по асфальту тоже не хотелось.

Добравшись до балкона, Йося перевалился через сетчатое ограждение и пропал из виду. Полина сильнее сжала бинокль, невольно отсчитывая секунды. Двадцать, сорок, минута. Балкон уходил вглубь, а нижняя часть башни нависала над ним, как большой круглый козырек. Полина все ждала, что компаньон сейчас выглянет из тени и даст знать, нашел дверь или нет. Но тот не появлялся.

Возможно, беспокоиться стоило вовсе не о подъеме, а о том, что поджидало наверху. О темном сгустке, собранном из могильного холода и застарелых обид. Полина чувствовала: потусторонец обосновался на крыше, под открытым небом, но вдруг чутье подвело ее? Ошиблось на пару метров, отделяющих балкон от крыши? Что, если тьма, почуяв живую, теплую плоть, протянула к ней щупальца? Сдернув перчатку, Полина подняла руку. Освобожденные, пальцы тотчас превратились в ищеек. Вначале настороженно замерли, а следом задрожали от предвкушения. Они перебирали воздух, как шерсть, выискивая застрявшие колючки. Подушечки закололо. Нащупала! По руке побежала вибрация, золотые лучи запросились наружу, но Полина подавила желание и быстро натянула перчатку. Главное она выяснила: потусторонец находился на крыше.

Значит, все-таки не туристы донимали Козлова. Интересно, поднялся ли фотограф наверх? Встретился ли с призраком? Жив ли?

Окно на первом этаже распахнулось, и в квадрате рамы показался довольный Йося.

– Входная дверь не открывается, но я помогу тебе залезть. Только подай кроксы. А то знаю я эти тихие районы: оставишь хорошую вещь – сопрут за секунду.

Полина догадалась, что речь идет о тех белых чудовищах, которые Йося таскал на ногах. Немного посомневавшись – стоит ли приносить обувь подчиненному? – она все-таки сходила за кроксами. Выражение ее лица явно давало понять, что она делает это в первый и последний раз.

Забрав обувь, Йося протянул руки, схватил Полину за талию и затащил внутрь. Она резко вдохнула от неожиданности и возмущения, но ничего не сказала – отвлеклась на запах. От компаньона солоновато тянуло по́том, но куда сильнее – сосновым бором на излете осени. Древесная кора, влага на прелой опавшей хвое, густое смолянистое спокойствие. То ли необычный парфюм, то ли так пахла кожа. Дикий и неуместный запах – тут, в каменной перчатке города. Полина отпрянула, развернулась и чеканно пошла к двери, поправляя на ходу выпавшую прядь. Впрыгнув в кроксы, Йося пошлепал рядом.

– Спасибо, что впустил, – сухо сказала Полина, когда они вышли на лестницу. – Но впредь слушай, что тебе говорят. Что я тебе говорю. Не стоило рисковать, был другой способ попасть в студию.

– Интересно, какой же?

– Ждать и дождаться. – Они миновали пролет. – Я видела два возможных варианта. Первый: кто-то приходит, я даю ему денег, и нас впускают без лишних вопросов. Второй: Ипполит Аркадьевич включает дома свой второй телефон, созванивается с заказчицей, и она уточняет, как попасть в студию.

– И как бы Ипполит передал инфу… – Проглотив слово «нам», Йося качнул головой. – Ну да. Жека.

Будто в подтверждение Полининых слов, из его кармана донеслось тихое «ж-жу».

– Мм. – Коротко взглянув на экран, он хмыкнул и провел ладонью по волосам. – У таких, как ты, всегда есть план, так?

– Да, есть. Его первый пункт, когда имеешь дело с людьми, – это терпение. А когда с призраками – внимательность.

– С призраками, ага, – фыркнул Йося. – Ну а с оборотнями – не забыть антигистаминное, чтобы не замучила аллергия на шерсть.

Полина пожала плечами: поводов для веселья она не видела, но кто их, медиумов, разберет. Вероятно, вызов духов и общение с ними накладывает некоторый отпечаток на людей. Даже папа порой вел себя странно…

Стиснув зубы, Полина приказала себе не думать об отце. Слишком часто она обращалась к нему в мыслях, а потом бродила по кладбищенским тропам в тревожных снах – и все искала, искала ту самую могилу. Ее поиск грозил большими и непредсказуемыми переменами, а потому искать ее не следовало. Ни в сновидениях, ни тем более наяву.

Одна лестница сменилась другой, более узкой, и Полина с компаньоном добрались до башни. Дверь в студию оказалась не заперта. Зайдя внутрь, Полина сразу заметила ступени, ведущие вверх: путь на крышу. В оконный ряд лился холодный свет: серебро раннего утра, которое иные ценят выше дневного золота.

В студии было чисто и степенно. Никаких пустых бутылок, гор окурков и пропотевших диванов, сочащихся похотью. Запах тоже стоял приятный: из ароматического диффузора тянуло цветущей липой. Легонько кольнула совесть: Полина ожидала увидеть гнездо порока, хотя совсем не знала Козлова. Помнила лишь его желтоватое лоснящееся лицо, масленый взгляд и громоздкую фигуру. А еще то, как он постоянно облизывал губы, разглядывая девушек. Может быть, это ничего не значило. Полина не была сильна в невербальных сигналах.

Она внимательнее оглядела пространство. На дубовом столе стопками лежали артбуки. Возле окон стояли кожаные кресла. С потолка свешивалась золотистая геометрическая люстра в стиле ар-деко. Во всем чувствовалась продуманная солидность. Только от горчичной тканевой ширмы с вышитыми аистами, отгораживающей часть студии, веяло непонятной тревогой. Полина заглянула за нее: там стояла аппаратура – объективы, светильники, штативы, зонтики, мониторы, громадный принтер. Много всего. В том числе черный фотофон на металлической стойке. Пальцы уцепились за плотный виниловый край, отогнули, открыв взгляду темноту между фоном и стеной. Там лежало что-то. По размеру и форме – колесико от чемодана. Предмет когда-то был ярким, но теперь зарос пылью.

Опустившись на корточки, Полина провела пальцем по находке – и на нее уставились два белых каплеобразных глаза. Ни радужки, ни зрачков, но все равно узнаваемо. Сбоку свешивалась веревочка.

– Надеюсь, ты там не дохлую крысу с таким интересом разглядываешь? – спросил Йося.

Оставив непонятный предмет, Полина выпрямилась и указала на лестницу.

– Пойдем наверх. Только осторожно.

Крыша напоминала перевернутую тарелку. Ограждение выглядело совсем ненадежным, а кое-где и вовсе отсутствовало. Легко можно было представить, как отсюда не раз и не два прыгали отчаянные самоубийцы, снося на своем пути хлипкую ограду. А вот Даниил Козлов кончать с жизнью точно не собирался, хотя находился на самом краю башни.

Полина застыла, с хмурой внимательностью изучая открывшуюся картину.

Йося лез следом и без умолку тараторил:

– Ты была на крыше Зингера? Нет? Как-нибудь проведу. Надо же хоть раз в жизни почесать пятку женщине, держащей земной шар. Кстати…

Он осекся.

Значит, тоже увидел.

На краю крыши, раскинув руки, крестом лежал фотограф. Синеватое лицо опухло и покрылось мелкими разрывами. Из-под задранной рубашки, мокрой и прилипшей к телу, набок свешивался вздутый живот. К речному запаху примешивался резкий душок сероводорода, сигнализируя, что разложение идет по плану. Трупное окоченение успело сойти на нет: вероятно, тело пролежало на открытом воздухе больше трех суток. Несмотря на жуткий вид, Полина узнала Козлова.

Вокруг фотографа валялись какие-то черно-белые листки. Он лежал в них, словно добыча в огромном гнезде. Казалось, вот-вот прилетит грифон и начнет трапезу.

Йося пробормотал: «Батат» – и странно булькнул. Полина не стала оборачиваться: если компаньона вырвет, ей лучше этого не видеть. Вспомнив про отцовскую флягу, она спросила через плечо:

– Воды?

– Н-нет.

Недалеко от трупа стоял штатив с фотоаппаратом – объектив был таким длинным, что напоминал телескоп. Направлен он был не на реку, а на дома. Возможно, Козлов снимал зеленые луковки храма Благовещения. Или ловил, как сонное рассветное солнце растекается по лоскутному одеялу крыш. А может, подглядывал за соседями.

– Когда придешь в себя, включи фотоаппарат и посмотри, не снял ли он убийцу, – проговорила Полина.

Она не надеялась на милость фортуны – скорее, хотела занять компаньона. Пусть отвлечется, пообвыкнет, а там можно будет вызвать и допросить дух Козлова. Полина украдкой вздохнула, мысленно сетуя на человеческую глупость и неосведомленность. Фотограф знал, что на крыше творится что-то неладное, даже обратился к Павле Геминидовне за контактами охотницы, а все равно полез. Почему? Не иначе, думал, что призраки приходят лишь по ночам. Частое заблуждение. Потусторонцы являются когда угодно: и на рассвете, и под полуденным солнцем, и в темной золе отгоревшего дня. Как только в воздухе разливается зло – тут-то они и слетаются, точно остроклювые вьюрки на растекшуюся кровь.

Ветер подогнал один из листков к Полининым ногам. Она наклонилась и перевернула его.

Черно-белая фотография. Мальчик, одетый в гусарскую форму, сидит на пони. Кадр мог бы выглядеть милым, если бы не закрашенные глаза. Размашистые, яростные штрихи расчерчивали лицо ребенка.

Подняв еще одну карточку, Полина увидела схожую картину: мальчик, по виду первоклассник, стоял с букетом подсолнухов. Глаза тоже были заштрихованы. Кто-то так долго черкал по снимку, что процарапал его насквозь.

Выпустив фотографию, Полина направилась к Козлову. Карточек становилось все больше: на всех – дети с замазанными глазами. Внезапно посетила мысль: если бы их не закрасили, было бы хуже. Милые детские снимки, а рядом – гниющий труп, распухший от газов. А так: и фотографии жуткие, и тело в той стадии, что без дрожи не взглянешь. Гармония.

Полина посмотрела на руки фотографа, и резкий вдох обжег горло. В мясистой ладони покоился глаз. Такой же, как у рыжеусого? Полина наклонилась. Нет, другой, но тоже чистый и блестящий – словно живой. Не пара тому, что она нашла вчера, но явно связан с ним. Странно, очень странно. Полина тронула глаз пальцем: упруг, как маленький резиновый мячик. Недолго думая, она спрятала находку в сумку. Оглянулась на Йосю. Тот, бледный до синевы, смотрел на экран фотоаппарата.

– Есть что-нибудь? – спросила Полина.

– Го… голые люди в окнах, – выдавил Йося. – Вуайеризм какой-то. Двадцать снимков. Больше ничего.

Полина вздохнула, почувствовав смесь удовлетворения и сожаления: все-таки не ошиблась в Козлове. Подойдя, она положила руку на фотоаппарат, и экран погас. Совсем скоро тот попадет в руки губернаторских помощников, а от них, может быть, к полицейским. Ни тем ни другим незачем глазеть на голых жителей Васильевского острова, снятых тайком.

– Что тут вообще… – прохрипел компаньон, мельком посмотрев на труп. – Что за жуть?

– Надеюсь, сейчас выясним. У вас… у тебя есть идеи, с чего начать?

– Есть! – нервно выпалил Йося. – Вызвать ментов и свалить. Нет, вначале свалить, а потом вызвать.

– Я про духа, – уточнила Полина.

– Про что?

Вид у него был ошарашенный: глаза в пол-лица, бескровные губы. Вначале Полина удивилась, но быстро нашла объяснение: медиумы почти никогда не контактируют с мертвыми телами. Чтобы вызвать дух, этого не требуется. Вот Йося и растерялся. Вероятно, он еще никогда не видел трупов.

– Надо вызвать дух усопшего, чтобы он рассказал нам, что случилось, – терпеливо пояснила Полина. – Только действовать надо быстро. Не ровен час, то, что его убило, придет и за нами.

Йося медленно моргнул и издал сиплый звук, похожий одновременно на стон и смешок.

– Вам… тебе плохо? Может быть, все-таки воды?

Компаньон кивнул, не сводя с Полины странного взгляда.

Сделав глоток из фляги, он прокашлялся и сказал:

– Ты же понимаешь, что я не вызываю призраков? Ну, по-настоящему. Потому что их, – он резко развел руки, и из фляги выплеснулось немного воды, – не существует.

– Что значит не вызываешь? – Полина почувствовала, как мрачная тень наползает на лицо. – Ты же сказал…

Осознание влетело в голову птицей и забило крыльями прямо по мозгу.

– Ты не вызываешь духов. Ты изображаешь, что вызываешь духов, – упавшим голосом проговорила она. – Так же, как изображал Жозефину.

Йося кивнул, а потом еще раз. Видимо, для большей убедительности.

– Вам нужно было сознаться, а не нести какую-то чушь. Оборотни, антигистаминное… – Пальцы сдавили виски.

– Я шутил! У тебя что, нет чувства юмора? И что за хрень про призраков?

Полина стиснула зубы и, глухо рыча, направилась к трупу.

Таро, хрустальный шар, толкование снов – перечисление должно было насторожить ее. Нет, не просто насторожить, а дать понять: перед ней не медиум, не будущий компаньон, а обыкновенный обманщик. Мошенник, который ради выгоды притворится кем угодно.

Прядь выскочила на лоб, и Полина, разозлившись, чуть не вырвала ее. Впрочем, куда больше ей хотелось вырвать собственную руку. Зачем она указала на лгуна?

Снимки беспокойно зашуршали и вдруг всколыхнулись, как от порыва ветра. Взметнулись в воздух, закрутились в воронку. Бледные дети с зачеркнутыми глазами заметались перед Полиной. Взгляд выхватил из вихря несколько деталей: у одного – галстук-бабочку, у другого – новогодний свитер с оленями, у третьего – щербинку между зубами. Дети, казалось, тянулись к Полине в немой мольбе. Хотели вырваться из картонного плена, выпасть в реальность и рассказать, почему оказались на этой крыше. Громкий, но бессильный шорох наполнил воздух. Охваченная снимками и предчувствиями, Полина обернулась к Йосе.

Фляга выскользнула из его руки и бахнула о кровлю. Лицо горе-компаньона посинело еще сильнее и покрылось испариной. Он смотрел не на труп, не на вихрь фотографий и не на Полину, а туда, где зияла пустота за краем крыши.

– Уходи! – крикнула Полина и, отмахиваясь от снимков, уставилась туда же, куда и Йося.

Мельтешение, мельтешение, ничего не разобрать из-за детских лиц, но тут фотографии с сухим звуком осыпались на крышу – и Полина увидела.

В воздухе, за хлипкой оградкой, висел сгусток тьмы. Полина прищурилась, пытаясь разглядеть получше. Призрак не пытался маскироваться под живого: широкая рубаха и брюки клеш висели истлевшим мешком, а на лице почти не осталось кожи. Значит, нарцисс. Или гниль. Лучше уж первое, чем второе. Если нарциссы агрессивны, но предсказуемы, то гниль…

Призрак качнулся, полетел вперед и, даже не заметив ограды, прошел сквозь нее. Он был словно смят с одной стороны: правая рука изломана, череп сплющен, часть нижней челюсти отсутствует. Бесцветные волосы сохранились только слева. Спускаясь ниже плеч, они покачивались на ветру и напоминали бумажный наполнитель, которым перекладывают подарки.

Потусторонец, правда, был тем еще подарочком. На костях висели куски гниющей плоти, в которых копошились трупные черви. В пустых глазницах колыхалась тьма: мертвое сознание, которое изо всех сил цеплялось за жизнь. На шейных хрящах болтались бусы. Внутри у Полины растеклось вязкое чувство – не страх, но его близкий родственник. Чтобы заглушить эмоции, она переключилась на аналитику.

Похоже, потусторонец упал с крыши: или сам спрыгнул, или столкнули, а может – по неосторожности. Умер раньше, не долетев до земли, иначе появлялся бы возле здания. А так, можно сказать, повезло – отхватил себе побольше пространства. Судя по одежде, смерть настигла его примерно в середине – конце семидесятых.

Призрак застыл и чуть склонил голову, словно приглядываясь к алой перчатке.

– Защита, – выпалил над ухом Йося, и Полина опалила его взглядом: почему не ушел? – У тебя есть какая-то защита? Крест, святая вода? Соль, железо? Что там еще? – Из него посыпались все знания, почерпнутые из популярных фильмов и книг.

– Есть рука и считалочка.

– Шутишь?! – Компаньона трясло.

– Сам же сказал, у меня нет чувства юмора.

– Возьму свои слова назад, если ты сейчас достанешь огромное распятие! – скороговоркой проорал Йося. – И лучше бы оно стреляло!

– Уходи отсюда, – повторила Полина и потянула за перчатку.

Призрак, тряхнув волосами, заговорил. Для человека, потерявшего кусок челюсти, это было бы проблематично, но не для потусторонца. Звук шел из смятой грудной клетки: пробирался сквозь кости, остатки плоти и ветошь одежды. Голос был легкий, как рыбацкая сеть, и такой же опасный. Того гляди запутает, затянет да и выдернет на потусторонний берег.

– Могу рассказать, от чего помер толстобрюхий. – Призрак качнул головой в сторону трупа. – Интересно?

«Гниль, точно гниль», – поняла Полина. Она быстро взвесила все за и против: стоит ли вступать в беседу? Научный интерес и здоровая осторожность схлестнулись внутри.

– Это и так ясно. – Сунув перчатку в карман, Полина сжала кулак, не давая лучам вырваться на свободу. – Ты его задушил.

– Не-ет.

Белесый червяк выпал из его тела и растаял в воздухе. Полину это не удивило: разумеется, личинки cynomyia mortuorum[5]5
  Трупной мухи (лат.).


[Закрыть] не были настоящими и состояли из той же сверхъестественной материи, что и тело призрака.

– Но я видел, кто это сделал, – продолжил потусторонец. – Могу рассказать.

– А взамен, – Полина все еще взвешивала: стоит ли продолжать разговор, – попросишь не отправлять обратно в ад?

– Ада нет, милая герлица, как и рая. Все мы остаемся тут: где родились, там и пригодились, а где отдали концы, там навеки мы жильцы. – Призрак издал свистящий смешок.

Полина удивилась его осведомленности, но виду не подала. Действительно, любое место, где когда-либо умирали люди – то есть буквально каждый уголок планеты, от Северного до Южного полюса, – сохраняло на себе незримый отпечаток былой жизни. Своеобразную вмятину, которую, как форму для гипса, могла залить призрачная материя.

Это и усложняло, и упрощало жизнь охотников. С одной стороны, потусторонец мог появиться где угодно, стоило лишь там вырасти градусу негатива. С другой, призрак всегда оставался привязан к месту смерти.

– Хотя бывает и по-другому, – вдруг добавил потусторонец.

Направив на Полину подвижную тьму глазниц, он проскрежетал:

– Ты же убийца. Серийная убийца таких, как я. А убийцы всегда знают своих жертв. Это мне и надо: чтобы ты поделилась информацией.

Как осмысленно, как гладко говорила гниль. Пассажиры и нарциссы так не умели. Зацикленные на своем состоянии, они бесконечно отыгрывали одни и те же сценарии. Гниль была умнее, хитрее, и это Полине совсем не нравилось. Она встречалась с этим семейством всего трижды за десять лет.

Папа называл их гнилью за внешний вид, но Полина вкладывала дополнительный смысл: гнилыми были не только тела, но и слова.

Они знали, что мертвы, в отличие от пассажиров. Они не упивались своим состоянием, в отличие от нарциссов. Гниль хотела что-то изменить. А каждый, кто жаждет перемен, потенциально опасен.

Полина, осторожно пошевелив пальцами, крепче стиснула кулак. Руку грызло и морозило изнутри: магия чуяла потусторонца и хотела с ним покончить. В черных венах пульсировала золотая сила.

– Я могу избавить тебя от страданий. Может, рая или ада нет. Покой – есть. – Полина внимательно наблюдала за призраком. – Расскажи, что здесь случилось, и тебе больше не придется сидеть на этой крыше.

Потусторонец качнулся. Левый край рта пополз вверх и приоткрылся, обнажив пару целых зубов и ряд жалких осколков.

– Нет, герлица, ты не поняла. Я не ищу покоя. Мне нужно знание. – Призрак дернул остатками шеи, точно разминаясь после тяжелого дня, и бусины тихо стукнули друг о дружку. – Я хочу знать, как он это делает? Тот, кто пришел сюда. Тот, кто прикончил толстобрюхого. Тот, у кого много лиц.

– Многоликий? – выдохнула Полина.

Призрак дернулся, и тьма плеснула из глазниц, точно крепкий кофе из крохотных чашек. Рот снова пришел в движение, изогнувшись кривой и дрожащей волной. Кисти рук, обглоданные временем, дважды провели по штанам: потусторонец будто вытер с ладоней несуществующий пот.

– Зна-аешь. В ку-урсе… – протянул он. – Расскажи. Расскажи мне все!

Призрак раскачивался из стороны в сторону – так люди, нетерпеливо ожидая чего-то, переминаются с ноги на ногу. Черви бешено вертелись на кусках мяса, точно их бросили на сковородку. Волосы шевелились – теперь они напоминали не бумагу, а мелких, проворных змей.

Раскачиваясь влево-вправо, потусторонец понемногу продвигался вперед, и это не ускользнуло от внимания Полины. Внезапно она почувствовала, что ток энергии в руке снизился. Золотые нити, будто устав ждать, начали затухать. Раньше такого не случалось. Впрочем, прежде Полина никогда не сдерживала их так долго. Увидев призрака, она пускала в ход оружие. Даже пассажирам, которых можно было одолеть без помощи руки, нередко доставалось по лучу или парочке.

Гниль подтвердила Полинину догадку: не Ромаша и не его супруга задушили рыжеусого. Похоже, это сделал Многоликий. Он пришел в дом с привидениями, заманил туда следователя и велел хозяевам не убивать его – так как хотел сделать это сам. Полина нахмурилась: ерунда какая-то. Потусторонцы не будут слушаться человека, если тот, конечно, не угрожает им расправой. Многоликий сумел запугать их. Вероятно, у него есть для этого средство.

А еще эти вырванные глаза…

Загадка сгустилась, как туча. Только одно оставалось очевидным: Многоликий был человеком. Иначе не смог бы побывать и за городом, и на крыше Васильевского острова.

– Расскажи, что здесь случилось, – потребовала Полина. – Все, что знаешь о Многоликом.

– Не-ет, – напряженно протянул призрак, – ты первая.

Полина поморщилась, чувствуя растерянность и раздражение. Вести переговоры с потусторонцами она не умела. Не продолжать же, право, как заведенная: «Нет, вначале ты!» К тому же Полина ничего не знала о Многоликом, но не спешила признаваться: неизвестно, как на это отреагирует гниль.

Можно решить все привычно: оглушить, лишить сил и посмотреть, будет ли призрак упорствовать дальше. Полина слегка тряхнула рукой, приводя ее в чувство, и от гнили не ускользнуло это движение. Левая сторона рта оскалилась, взметнулись волосы-змеи. Воздух наполнился удушливым напряжением. Полина изготовилась.

– Пис, ч-чувак. К-клевое у тебя «море разливанное», – раздалось сзади.

Йосин голос дрожал, а сказанное, очевидно, было бредом насмерть напуганного человека. Сленговое словечко «клевый» Полина знала, но при чем тут море? Что ж, не каждый разум способен выдержать встречу с потусторонцем.

Слова компаньона, безвременно сошедшего с ума, подействовали на призрака удивительным образом. Он застыл, повернул к Йосе голову и слегка обмяк. Пропал оскал, волосы покорно улеглись на плечи. Даже тьма в глазах стала мягче и светлее, будто ее заволок туман.

– Клевое, – повторила гниль. – Сам распарывал и вшивал клинья.

– Там цветы на вставках? Незабудки?

– Не видно уже, но это ландыши. – Призрак провел по штанам снизу вверх и коснулся пояса. – А тут ксивник был, из мешка из-под картошки, но сгнил.

– А я шить не умею, только вот, – вжикнула молния, – акрилом нарисовал.

– Ка-айф.

– Ага.

Не выдержав, Полина бросила взгляд через плечо. Йося стоял в расстегнутой куртке и показывал призраку пацифистский символ, изображенный на футболке. Лицо у компаньона по-прежнему отливало вечерней синевой, но в глазах не было прежнего ужаса. Если бы Полину спросили об эмоциональном составе его взгляда, она бы сказала: двадцать процентов страха, двадцать – сомнения и шестьдесят – решимости. Совсем неплохо для того, кто впервые столкнулся с потусторонцем.

– Вообще, мы искали вот этого чувака, – Йося указал рукой на труп, – и не ожидали, что встретим тут тебя. Ну, я точно не ожидал. Но, как пел Скотти, «you're gonna meet some gentle people there».

Во тьме глазниц шевельнулось узнавание, и звук просочился сквозь ребра: «If you're going to San Francisco»[6]6
  San Francisco – песня 1967 года, исполняемая американским певцом Скоттом Маккензи. Считается одним из гимнов движения хиппи.


[Закрыть].

– Нам бы понять, что с ним случилось. Поможешь? А потом мы тоже инфой поделимся. – Компаньон бросил вопросительный взгляд на Полину, и она кивнула.

Покачиваясь из стороны в сторону, призрак заговорил:

– Тот, у кого много лиц. Многоликий, как сказала герлица. Он убил толстобрюхого.

– Почему? – спросила Полина.

– Не знаю, – выдавил потусторонец. – Многоликий ненавидел его, и было за что. Думаю, было. – Он медленно кивнул. – Толстобрюхий делал плохие вещи. Не знаю какие, но чувствую: мерзкий был тип. Эта мерзость, его мысли, чувства… его поступки… они-то и пробудили меня. Почему нас притягивает все безобразное? – с философской задумчивостью пробормотал он.

– Как Многоликий попал на крышу? Фотограф впустил его?

Сплющенная голова нервно дернулась, и остатки кожи на лбу пришли в движение: казалось, призрак нахмурился.

– Многоликого не надо впускать, он приходит сам. Куда хочет, когда хочет. Он свободен. – Тьма в глазницах сгустилась. – Я хочу быть как он. Стать как он.

Полина почувствовала, как напряжение сковывает плечи и ползет дальше вдоль позвоночника. В желудок будто упала гиря, вторая, чуть меньше, опустилась на лоб. В левую руку вернулся холод – и закрутил, задергал изнутри. Все, что сказал призрак, вело к короткому, простому и невозможному выводу.

Многоликий не человек.

Полина знала: этого не может быть. Потусторонцы не разгуливают по Петербургу, вольные, как сквозняки. Они остаются прикованными к местам своей смерти. Это незыблемо, как законы физики, химии и биологии. За все десять лет, со времен первой охоты, Полина не сталкивалась ни с чем подобным. Ни одна запись отца, ни одно его слово не давали ей повода усомниться: призраки не способны перемещаться по городу. Даже главный папин тост звучал так: «Выпьем за то, что мы входим в клетки к хищникам, а не хищники – в наши дома». У Полины пересохло во рту.