Текст книги "Журнал «Рассказы». Темнее ночи"

– Спрячьтесь. У меня есть оружие. – Не сводя глаз с темного угла, он поднял короткоствольный пистолет.

– Всегда с собой пистолет носите? – спросил сердито Бойко. – Вы не предупреждали об этом, когда с нами о приезде договаривались.

– У меня лицензия. Не бойтесь, хорошо стреляю. Главное, стойте где стоите.

– Не надо! – еще раз попросила Мария. – Пожалуйста, вернитесь к себе, мы сами…

Силуэт в тени угрожающе двинулся, увеличился в размерах и разделился надвое.

– Твою ж… – выдохнул риелтор и пальнул. Утробный рык в углу смешался с коротким взвизгом. Мария не выдержала, зашипела громко, как дикая кошка. Черты лица исказились: обострились скулы, неестественно вытянулась челюсть, полная нечеловеческих зубов, сверкнули красным пламенем глаза.

– Нельзя с оружием в мой дом! – От крика зазвенели стены.

Риелтор снова выругался. Руки у него затряслись, ствол пистолета дернулся в сторону:

– Вы… вы… что…

Бойко молниеносно оказался рядом. Вышиб из руки пистолет и одним движением свернул мужчине шею. Оглянулся на жену:

– Не охотник он. Зачем себя показала?

– А зачем он стрелял? – огрызнулась Мария, и ее лицо тут же вернуло себе человеческие черты. – Разве с оружием в чужой дом ходят?

Бойко хмыкнул. Посмотрел в сторону выступивших из тени оборотней:

– Целы?

– Может, и не охотник, а стреляет нормально, – прорычал Андрей и выплюнул пулю. Глухо звякнув, она покатилась по полу. – Хорошо, что не серебро.

– А у нас тут нет нигде серебра. – Мария отвела глаза, чтобы не смотреть, как деформируется мохнатая туша волколака, возвращаясь к человеческому облику. – Безопасное все.

– А зеркала как же? – тихо спросила Кристина. Звериные черты растаяли, как воск, кожа влажно блестела. Клок черной шерсти, прилипший к щеке, она небрежно стряхнула на пол, а наготу прикрыть и не подумала. – Разве вы в зеркалах отражаетесь? Да и не похожи вы, баба Маша… То есть Мария… Упыри стареют?

– Случается, что стареют, – ответил за жену Бойко. – А зеркала раньше другие были. С серебром. Вы зачем напасть хотели? Что вам не понравилось?

– Поесть бы. После обращения аппетит зверский, – перевел тему Андрей, взял Кристину за руку и повел к спальне. – И это… Извините. – Он указал в сторону неподвижного тела. – Мы думали, он крепко спит и нас не заметит.

– Встретимся в столовой, там и поговорим, – согласился Бойко, взваливая труп на плечо. Потом оглянулся на Марию: – Оденься, душа моя, и спускайся тоже. Ты пить хотела. Сцежу кровь, пока не остыла.

На этот раз атмосфера за столом была иная. Мария откинулась на спинку стула, пила из бокала маленькими глотками. Бойко осушил свой залпом и теперь сидел неподвижно, рассматривал гостей. Андрей без стеснения доедал остывшего гуся, и только Кристина выглядела смущенной: теребила пальцами край скатерти, уворачивалась от прямых взглядов.

– Спросить хочешь – так спрашивай, – сказал ей Бойко, когда она в очередной раз отвела глаза.

– Вы про нас сразу поняли? – не стала тянуть Кристина. – Встречали раньше оборотней?

– Встречал, – ответил Бойко. – С сородичем вашим всю войну бок о бок прошел, верный был товарищ. Вас, правда, сразу не признал. Старый стал, чутье не то уже. А душа моя, – он глянул на Марию, усмехаясь, – так вообще решила, что вы охотники и убить нас пришли.

– А запаха и нет! Мы его давно научились скрывать. Крис маслами всякими пользуется, а у меня – вот… – Андрей достал из кармана вейп и положил на стол. – Этот дым кому хочешь чуйку перебьет.

– Умно, – согласился Бойко. – А главное, работает.

– Я про вас сразу поняла. – Кристина снова занервничала и смяла в руке льняную салфетку. – Ну то есть не то, что вы упыри… а вообще, что нелюди. Непонятно было, зачем вам тогда в город… и дом такой большой на квартиру менять. Вот мы и… мало ли.

– Трупы в подвале, значит, все-таки были? – Андрей покосился на бокал в руках у Бойко. – Честно скажите: случайно захожие или вы их специально отлавливали?

– Захожие, – соврал Бойко не моргнув глазом и поставил пустой бокал на стол.

Во дворе снова завыл Дунай. Мария посмотрела на мужа, вздохнула:

– Жалко пса. Давай в дом впустим.

– Ой, не надо, пожалуйста! – Кристина замотала головой. – Нас зверье не любит, сами понимаете. Особенно собаки! И что теперь с нашим бартером будет? Раз агента по недвижимости вы уже допиваете.

– А что будет? Мы по-прежнему в город перебраться хотим. Так ведь, душа моя? – Бойко взглянул в глаза жене. Мария поджала губы и не ответила.

– Договор составлен, с печатями. Подписи надо поставить. – Андрей огляделся, высматривая портфель риелтора. – Скажем, что наш агент укатил сразу, а куда – знать не знаем. Вот только с машиной что делать?

– Неподалеку озеро есть, – сказал Бойко. – А вокруг болото топкое. Там точно искать никто не будет.

– Тогда решено! – Андрей протянул через стол ладонь для рукопожатия. – Сделаем, пока не рассвело. А потом документы подпишем.

– Ничего не решено пока! – занервничала Мария. – Нам бы обговорить сначала наедине, раз вы не люди оказались… Свои вроде как. А какие сделки со своими?

– Нечего обговаривать, – перебил ее Бойко. Сверкнув глазами, протянул руку Андрею в ответ. – Так даже лучше.

– И я так думаю. – Андрей широко улыбнулся. – Со своими дело проще иметь, чем с людьми.

Мария горестно вздохнула, подчиняясь решению мужа.

– Лучше так лучше, как скажешь, любовь моя.

– Вы так и не ответили, зачем вам в город, – вмешалась Кристина. – Разве тут нелюдям не безопаснее?

– Пора за дело. – Бойко встал из-за стола, оставив без ответа заданный вопрос. – Мы приберемся и документы подпишем. А вам, хозяюшки, – он стрельнул глазами в сторону Марии, – тоже есть чем заняться.

Оживленно переговариваясь, как старые знакомые, мужчины оделись и покинули дом. Мария не спеша убрала со стола, сложила грязную посуду в раковину, напоследок слизнув с края бокала подсохшую кровь.

– Вас не раздражает, когда он командует? – спросила ее Кристина.

– Кто?

– Ну, муж ваш. Вы вроде хотели что-то еще обговорить, а он сам решил, и все.

Мария отвела глаза:

– Когда любишь, не грех и послушать иной раз любимого. Не всё же на себя одеяло тянуть.

– Вы, наверное, долго уже вместе?

– Долго.

– Счастливы?

– Да.

Пока Мария гремела посудой, Кристина с нескрываемым любопытством осматривала кухню.

– А это что? – Она дотронулась пальцем до стоящей на полке кованой фигурки. Змея выползала из разбитого яйца, закручивалась восьмеркой и скалила острые зубы. – Оберег какой-то?

– Символ Мамниче. – Мария закончила с посудой и вытерла руки о полотенце. – Того, кто от беды хранит, охотников отведет от дома, с голоду умереть не даст. Он много лет нас берег.

– Это вы ему в лес голову гуся носили, значит?

– Да.

– И как вы без него в городе будете? Не заберете же с собой.

– Любопытная ты какая! – вздохнула Мария. – А вот дай я полюбопытствую тоже. Скажи, как у вас, волколаков, со здоровьем? Сколько живете, скоро ли старитесь?

– На здоровье не жалуемся, – хмыкнула Кристина. – Живем долго. Болезни не берут. Ну старимся, да. Но тоже не как люди, гораздо позже.

– Это хорошо. – Мария склонила голову набок, рассматривая девушку. – И тела у вас сильные. Прав Бойко, вы лучше подходите.

– Подходим для чего? – не поняла Кристина.

– Для жизни здесь. Не заберем мы Мамниче. Оставим. Это часть дома, а раз дом будет ваш, то и Мамниче тоже.

Кристина снова занервничала, опустила глаза:

– Слушайте, баба Ма… То есть Мария. Вы мне тогда расскажите про этого своего Мачи… как…

– Мамниче.

– …как с ним ладить. Потому что мы тоже так хотим жить, как вы. Долго и в согласии.

– Ладно, – кротко согласилась Мария, словно только этого и ждала. – Одевайся, пошли.

– Прямо сейчас? Куда?

– Ты хочешь стать хозяйкой этого дома. Чего тянуть?

– Хочу. Но, может, Андрея подождать?..

– Это женская часть сделки. У них – своя, мужская.

На этот раз Мария повела Кристину дальше, в глубь смыкающегося с лесом сада. Рассветные сосны пахли приближающейся осенью, сыро и сладко; скрипели пушистыми верхушками, словно переговариваясь вполголоса. Мария слушала их и кивала.

– Участок какой большой! После города кажется, что половина леса, а не сад. А сколько лет дому? – спросила Кристина, ежась от утренней прохлады. – Выглядит старым. Не подумайте, я не придираюсь. Чтобы знать, что ремонтировать. Забор все равно будем ставить, можно сразу еще кое-какие стройматериалы прихватить…

– Не знаю, – отозвалась Мария, не глядя на свою спутницу. – Его не мы построили. Когда приехали, он такой же был, как сейчас. Ты не бойся, дом крепкий, зачарованный. Мы с Бойко ведь его не просто так во владение получили, а тоже меной. По-другому его передать нельзя.

– Вот как? – удивилась Кристина. – А на что вы его обменяли?

Мария остановилась, потом прислонилась к широкому сосновому стволу:

– Знаешь, как появляется Мамниче? У нас на родине говорят, что ведьма должна взять яйцо черной курицы, обкатать им мертвого младенца, но чтоб тому было семь месяцев, ни днем больше, ни днем меньше. А потом носить это яйцо под мышкой сорок дней. Тогда из него вылупится Мамниче.

Кристина недоверчиво хмыкнула, а Мария продолжила:

– Сначала Мамниче слабый, как ребенок. Ведьма его кормит своей кровью и коровьим молоком. Чем старше и сильнее ведьма, тем могущественнее будет Мамниче.

– А потом?

– Находит хозяина. Заключает договор. Как с нами много лет назад. Сделка не навсегда, ее можно разорвать.

– Звучит вроде не страшно. И что нам нужно будет ему взамен отдать?

– Только тебе. Пустяк, разговоров не стоит. Будешь с мужем жить долгие годы в согласии, сытости и безопасности. Мамниче все для вас сделает. Исполнит твои желания. Но помни, что всякому новому желанию есть цена.

– Поэтому вы состарились? – догадалась Кристина. – Заплатили ему за что-то молодостью!

– Да. Но тебе это не грозит, если не станешь просить о сложном.

– Например?

– Например, оживить мертвого.

– Он и такое может?! И кого вы попросили оживить?

Мария оттолкнулась от сосны. Села прямо на мокрую от росы траву, расправив юбку. Жестом указала Кристине сесть рядом.

– Пса своего, Дуная.

– Вы отдали молодость за жизнь собаки? – поразилась Кристина. – И свою, и мужа?

Мария вздохнула:

– Не важно. Ведь ты не станешь о таком просить, ты другая. Что бы сейчас ни произошло – не пугайся. Это и будет договор, который свяжет тебя с Мамниче.

Кристина собиралась спросить что-то еще, но Мария приложила палец к губам. Потом зашептала нараспев, и лес, казалось, повторял за ней шуршащим эхом каждое слово:

– Ела и ме пусни. Доведох ти нова господарка, млада и силна. Приеми я, погрижи се за нея и ме остави да си продължа по пътя[3]3
  Приди и отпусти меня. Я привела тебе новую хозяйку, молодую и сильную. Прими ее, заботься о ней, а меня отпусти восвояси. (болг.)


[Закрыть].

На рассветное солнце набежали тучи. Мелко задрожали листья на деревьях. Из нутра леса дохнуло гнилью и прелостью, земля перед женщинами дрогнула и выпустила из себя треугольную голову змеи.

– О боже… – пробормотала Кристина и подалась назад, но Мария вцепилась ей в плечо, не давая встать.

Мамниче, извиваясь, выбрался на поверхность. Комья сырой земли ссыпались с черного глянцевого тела, веки задрожали, а потом распахнулись ярко-желтые глаза. Приподнявшись на конце хвоста, змея оказалась напротив лица Марии.

– Пусни ме… пусни… – зашептала Мария и вдруг резко толкнула Кристину вперед, так, что та едва не упала лицом на землю. – Вземете я, къщата вече й принадлежи[4]4
  Возьми ее, дом теперь принадлежит ей. (болг.)


[Закрыть].

Мамниче зашипел. Медленно, скручивая туловище кольцами, изогнулся и посмотрел в лицо Кристине. Девушка зажмурилась.

– Размяна[5]5
  Обмен. (болг.)


[Закрыть], – выдохнула Мария и дернула Кристину за руку. – Скажи ему, скажи сама, что согласна! Сделка!

– Сделка… – едва слышно повторила Кристина, не открывая глаз. – Я согласна.

Змея плавно моргнула. А потом резко метнулась и укусила Кристину за запястье.

От неожиданности девушка взвыла и упала на спину, задергалась в конвульсиях. Мария изо всех сил прижала ее за плечи к земле, не давая ускользнуть. Змея погрузила зубы глубже в плоть, выпустила яд. А потом медленно отползла, снова погружаясь под землю.

Когда мох сомкнулся над змеиной головой, Мария не сдержала всхлипа, отпустила Кристину и поднесла ладони к лицу. Старый, переспелый яд выступил через поры на морщинистой коже. Как пожелтевший бисер, блеснул в лучах вновь появившегося в небе солнца и стек вниз, будто живой, где его тут же поглотила земля.

Кристина застонала, поднимаясь. Мария бережно подхватила ее за локоть, но девушка сбросила с себя чужую руку.

– Не трогай… меня… – прорычала Кристина почти по-звериному. Взбугрились мышцы на спине, силясь обратиться, выступила черная шерсть. Мария на всякий случай отстранилась, замерла поодаль. – Ты знала… знала! И не сказала! – Кристина, тяжело дыша, поднялась на ноги. От яда ее зрачки расширились, тело сотрясала дрожь. – Знала, что он укусит меня… попытается убить!

– Но ты не умрешь. – Мария склонила голову, признавая свою вину. – Пока остаешься на этой земле и в этом доме. Мамниче теперь служит тебе и твоему мужу. Твоей семье и всем, кого ты назовешь семьей.

– Что это значит? – Кристина оперлась о древесный ствол. Дыхание выровнялось, но руки и ноги все еще дрожали. Волколачье тело справилось с ядом, приняло сделку.

– Значит, здесь вы будете счастливы и в безопасности. Взамен ты не сможешь покинуть это место. Шаг за пределы – и яд Мамниче начнет действовать. Это цена договора. Если бы я сказала, ты бы не согласилась. Мне жаль. Но иначе нам с Бойко отсюда не уехать. Мы уже пробовали, ничего не выходило. Люди яда Мамниче не выносят. Бойко прав, нужен был кто-то из своих. Нелюдей. На этот раз нам повезло.

– Те трупы в подвале… Не ваших жертв, верно? Тех, кого вы подсовывали этой змее, когда пытались разорвать договор.

– Не только, – сказала Мария. – Все же мы упыри, не забывай. Но ты умная. Будешь хорошей хозяйкой. Заботься о доме, я очень любила его.

Кристина фыркнула зло, как будто плюнула. А потом, качаясь, побрела в сторону дома. Мария, держась в стороне, последовала за ней.

Губы против воли улыбались. Все в ней ликовало, сердце ритмично выстукивало по слогам: сво-бо-да! Не было больше цепей, приковывающих ее к этой земле. Собственное тело казалось легким, как пушинка, а заросший сад – незнакомым, словно дом сразу отверг бывшую хозяйку.

С крыльца спускались Бойко и Андрей. Завидев женщин, Бойко остановился, а Андрей, наоборот, прибавил шагу навстречу.

– Что с тобой? – Он попытался взять за руку Кристину, но она дернулась в сторону. Озлобленно взглянула на Марию, потом на Бойко. Вместо ответа хрипло спросила:

– Подписали документы?

– Да. – Андрей похлопал себя по куртке, где за пазухой лежали документы. Бойко показал ключи от квартиры и спрятал в карман. – От машины риелтора тоже избавились. Тут такое болото! И озеро! Как с картинки. И поле рядом, со стадион… Красота!

– Рада, что тебе нравится. – Кристина отвернулась и медленно поднялась по ступенькам. Проходя мимо Бойко, грубо задела его плечом. – Пошли в дом. А вы… оба. Убирайтесь с моей территории. И псину прихватите.

Андрей изумленно посмотрел вслед жене, перевел взгляд на Бойко:

– Что произошло?

– Иди с ней и не волнуйся. Все у вас хорошо будет, – откликнулся Бойко.

Андрей непонимающе повел плечами. Потом заторопился за Кристиной.

Мария наблюдала в стороне, обхватив себя руками. Когда пара волколаков скрылась в доме, сказала мужу:

– Спусти Дуная. И пойдем, до города путь неблизкий.

– А не замерзнешь? Вещи взять никакие не успели. – Бойко подошел к шиповнику, под которым прятался на цепи пес. Одним движением отстегнул карабин. Дунай, радостно тявкая, завертелся вокруг хозяина, а потом подлетел к Марии и облизал ее протянутые ладони. – И запасов крови нет. А нам нужно есть, чтобы одолеть такой путь.

– Ничего. По дороге кто-то да попадется. Дунай для нас, как всегда, добычу загонит. – Мария ласково потрепала пса по голове.

– Как скажешь, душа моя. – Бойко взял жену под руку.

Мария вдохнула полной грудью перед тем, как выйти на дорогу. Замешкалась, не веря, что действительно это делает. Лес вокруг стал непривычно чужой, будто говорил теперь на другом, недоступном ей больше языке. Первый шаг отозвался паникой, второй – покалывающей в пальцах тревогой. Третий вышел сам собой, а дальше страх растворился в волнующем предвкушении.

Сопровождаемые псом, Мария и Бойко миновали невидимую границу. Дом остался стоять неприступной, вросшей в чащу громадиной, и шепчущие сосны сомкнулись над его крышей.

Десятая жизнь
Андрей Миля

Звезды меркли, точно рассвет слизывал их с небосвода. Блекла рогатая луна. Ветер облетал село, скрипел ставнями, шелестел листвой. Ночные твари прятались по норам, могилам да по душам пропащих.

Васька спал и видел грезы о прошлой жизни, когда в предрассветных сумерках из-за печи выскользнул силуэт, маленький и коренастый. Он бесшумно подкрался к спящему. Рука с растопыренными пальцами хищной тварью потянулась к Ваське и… цапнула за хвост.

Васька зашипел, ударил лапой, но лишь вспорол воздух – домовой уже хихикал за печкой. В ответ на бранное «мяу» покровитель дома пробубнил примирительное «не дождешься». Так и порешили, и расстались миролюбиво.

Черный кот машинально облизнулся, спрыгнул с печки и стал лакать из блюдечка молоко. Хата наполнилась урчанием.

Домовой, все еще похихикивая, подошел к нему и запустил пальцы в холку. От почесывания Васька заурчал еще сильнее.

– Пей, друже, пей. Что б я без тебя делал! Но на дитятко сердито так больше не косись. Знаю, шумный он, но то ли еще будет. Твой век короткий, тебе невдогад, а я помню, как Иван родился в этой хате, вот тот горлопаном был с первых минут и до самой свадьбы.

Словно в несогласии с этими словами в колыбельке зародился плач, споро переросший в настоящую истерику.

– Ну вот, разбудили. Сейчас Маруся встанет. Ты, если время будет, сходи к речке. Поспрашивай там про водяного, выздоровел он или как. А то смердеть перестало оттуда.

Заскрипели полати.

– Все, пора мне, друже. – С этими словами домовой дернул Ваську за хвост и, хихикая, метнулся на свое законное место.

Васька быстро управился с молоком. Мяукнул. На зов тут же прибежала мышь. Он аккуратно взял ее в рот и уселся под дверью, ожидая, когда хозяин похвалит и выпустит на улицу.

* * *

Улица встретила кудахтаньем, мычанием, дальним гавканьем и редкими голосами людей.

Как только дверь захлопнулась, Васька выпустил мышь. Та посетовала, что в винограде завелся ужасный змий, и попросила поиграться с ним по-своему, по-кошачьи. Васька согласно мяукнул. На том и разошлись.

Они еще в прошлом месяце заключили договор. Мышь не шкодит и отваживает других мышей. Васька же почти каждое утро ее «ловит», тем самым оправдывая свое пребывание в хате.

В винограде что-то зашуршало, но Васька решил оставить на вечер «забаву» со змием.

Он сел на ступеньку, оттопырил в небо заднюю лапку – знак исповедания веры в Котобога – и, делая вид, что вылизывает низ живота, заурчал короткую молитву.

Все животные – от людей до тли – имеют своих богов. Коты поклоняются Котобогу. Коровы – Млечному Быку. А блохи – Блоху.

Спустившись со ступенек, Васька принюхался. Из-под земли тянулся слабый аромат чеснока. По велению домового Васька зарыл там целую головку еще в пору Марусиной тягости.

Четвертой.

Первые две оборвались на середине срока: одна в поле, другая той ночью на зеленые святки, когда Ивана соблазнила мавка.

Третий ребеночек вылез из утробы на девятом месяце. Мертвый. Припало это все на ту же русальную неделею. Иван так и не уразумел, что это была плата за его прошлогоднюю измену. Не увидел, как из мертвого тельца явилась лоскотуха – порождение той мавки, что возлегла с ним на берегу Сейма. Домовой бешеным зверем выскочил из-за печки, вцепился в тощую шейку и душил новорожденную навь, пока та не истаяла в воздухе.

Теперь же по всей хате и вокруг были спрятаны разномастные обереги. Они, конечно, и раньше тут водились, но не в таком разнообразии.

Васька изогнулся до хруста в косточках и пошел по селу.

На крыше одного кривобокого сараюшки встретил ученого Хвостика. Поздоровался с ним уважительным «мяу». Хвостик хоть и на год младше Васьки, но это только в этой девятой жизни. Разумеется, если верить ему на слово. Иногда коты могли приврать не хуже человека.

Ваське вот снились шесть жизней, поэтому и считал до поры до времени, что проживает шестую. Первая жизнь была самой сладкой. Был он любимчиком фараона: и кормили, как божка, и гладили, как божка. Во второй жизни был диким котом, не встречавшим людей. В третьей во время праздника посадили его французы в железную клетку к сородичам да под веселый гомон опустили ее в костер. Следующие две жизни были под стать нынешней. Позапрошлую он в этом же селе прожил, правда на другом его конце, у одинокой, бездетной старухи.

Тут справедливости ради стоит уточнить, что коты не все свои жизни за один сон видят, а лишь куцые обрывки. Обычно к году пятому набирается у них снов, чтобы примерно понимать, что там было. В Васькином же случае со снами домовой подсобил, хотя и не без лукавства. Не хотел сперва расстраивать, что еще три жизни Васька и не пожил толком. В одной мамка его сразу после того, как окотилась, померла, а котят следом голод прибрал. В другой глаз открыть не успел, как хрустнул под ногой хозяина. А в еще одной этот же хозяин утопил его.

Однако заметил домовой, что Васька излишне легко стал к жизни относиться, испугался и рассказал, что это девятая.

С тех пор Васька с Хвостиком стали на селе уважаемыми котами.

Помяукав с другом о бренном и вечном, отправился Васька дальше.

С отвращением обошел слипшихся суку с кобелем. Специально перебежал носастой бабке дорогу: нравилось ему смотреть, как та всякий раз роняет коромысло с ведрами, крестится, плюет через плечо, визжит хряком резаным и яростно топчет ногами землю.

Вдоволь натешившись уморной сценой, пошел Васька дальше. Но стоило свернуть за хатку с измазанной дегтем дверью, как перехватило дух. Выцепил острый взор притаившуюся под размашистым лопухом Мурку, кошку цвета парного молока.

Ёкнуло в кошачьей груди. Вспомнилось былое.

Как в мае сидели с ней на крыше, прильнув друг к другу, смотрели на луну и мурлыкали нежности. Дали они тогда – белая кошка и черный кот – клятву, схожую с той, что люди в церквах дают, и обвенчало их небо, осыпав лунным серебром.

Как, проходя мимо, она игриво задевала его хвостом. Как называл ее «Сырочком» и облизывал розовый носик; приносил мышей, а иной раз исхитрялся и салом побаловать. Даже курчонка, было дело, цапнул для возлюбленной, да квочка так клювом под хвост ткнула, что от боли чуть не кукарекнул, а курчонок выскочил из раззявленного рта и к мамке под крыло спрятался.

Как, нежно покусывая за загривок, любил ее до изнеможения. Как округлилась Мурка после любовных утех. Разнесло, точно корову, – любо глянуть было. Ходил тогда Васька по селу гоголем, и, казалось, все его уважают – от старосты до жука навозного.

А потом Мурка окотилась. Рыжими выблядками окотилась.

Увидев тогда пушистые комки цвета гарбузяной каши, Васька попятился, зашипел матерно, как черт в церкви на Троицу не матюкается. Застлали слезы очи котячьи. Разлился внутри пламень. Шагнул вперед, дал Мурке по морде, точно врагу клятому, и убежал в закат. Метался, нюхал, мяукал грозно, искал суку-Рыжика. Но тот хахаль Муркин как сквозь землю провалился.

В ту ночь выместил всю злобу Васька на Дружке соседском. Бедный пес в будку забился, а Васька следом зашел и там когти о шкуру собачью точить продолжил. Бил скулящего, пока сил не осталось лишь на то, чтобы уйти на хозяйский сенник и забыться мертвым сном. К нему той ночью домовой пришел. Гладил, шептал успокаивающе да добрые сны в голову подсовывал.

Дружок с той поры в отместку часто оставлял пахучий след у крыльца хозяйской хаты.

Встречал Васька после и Рыжика, и Мурку с потомством, но уже не осталось злости – истлела она, зарубцевалось и порванное сердце.

Однако каждый раз, видя рыжую морду, желал твари пуд блох на яйца или оказаться на барской псарне, а его выблядкам – мешок и полное воды корыто. В самых лютых проклятиях (с плохого настроения) мысленно нарекал Рыжику тесное знакомство с бобылем-Сашком. Про того разная молва средь людей ходила. Молва молвой, а Васька самолично видел, как тот, стоя на оглоблях, с кобылой любился; как чуть было не порвал с охотки гуске гузку.

Васька часто с домовым про Сашка судачили, смеялись и урчали до коликов, мол, понавылупливаются из яиц крылатые Сашки с клювами да полетят по белу свету любвеобильность свою нести.

Сейчас же Васька остановился. Захотелось стереть из памяти былое, начать сначала. Подойти к Мурке, поздороваться, обнюхав где положено, услышать в ответ сладкое мурчание. Но тут рядом с ней появился рыжий котенок, а в следующую секунду прыгнула Мурка и поймала воробушка. Учила чад ублюдочных охоте. Прелюбодеица.

* * *

Гулял Васька почти до самого вечера. Общался с котами, ругался с собаками, гусаку задиристому пригрозил, что если тот и дальше на всех кидаться будет, то бабка его еще до осени на холодец пустит.

Наблюдал, как маленький мальчик тыкал пальцем в сторону креста на церкви и кричал матери, что на нем ангел сидит. Васька мысленно поправлял, что не ангел, а алконост. Но разве ж люди кроме людских наречий (и то не всех) понимают чужие? Да и понимай они, что толку? Мальчишке на вид года четыре, странно, что до сих пор навий видит. Хотя, быть может, просто семя юродства в нем корни пустило.

Алконост же смотрел по сторонам тоскливо, пока не расправил крылья и не вознесся в Ирий.

По пути до хаты Васька задумался, что же там, после девятой жизни, ждет кошачье племя? Царство Котобожие или ничто?

За этими думами чуть не забыл про виноград. Остановился близ него, прислушался. Тишина. Хотел было мяукнуть, мол, время тебе до утра в другое место переползти, но тут открылась дверь хаты, и Васька отложил змеиный вопрос на завтра да юркнул под ногами выходящего Ивана.

В хате что-то поменялось.

Как всегда, пахло кашей, огонек подрагивал на лучине, сдерживая темноту. Маруся кормила грудью младеню. Но чего-то тут недоставало. Будто поменяли что-то, и не понять сразу что.

Позвал домового, тот не ответил. Спит небось, как всегда в это время.

Пришлось обойти все углы, принюхаться, прислушаться. Ответа не сыскалось.

От дурного предчувствия приподнялась шерсть, хвост и вовсе распушился черной елкой. Нужно будить покровителя дома, а то проспит неладное.

Убедившись, что ребенок причмокивает материнскую грудь и ничто ему не угрожает, пошел за печь, едва сдерживая сердитое шипение. За печью близ вороха каких-то лоскутов лежал домовой. Васька зашатался, точно подкошенный.

Выше шеи домового ничего не было. Точнее, было, но не голова с бороденкой и вечной улыбкой на лице, а месиво. Будто телега гарбуз переехала.

Васька кое-как подошел к покойнику, сморгнул влагу с глаз. Беззвучно мяукнул. Лег и уткнулся в мертвого друга. Тот больше не пах стариковской кислинкой. От него несло горечью. А в следующий миг тело домового пошло трещинами и рассыпалось в прах.

Васька понял, что убили того совсем недавно. Зашипев, он вышел из-за печки, готовый встретить ворога мордой к морде или к лицу.

Скрипнула дверь, впуская Ивана.

– Васька! – крикнул тот, увидев неподобающее поведение кота, тем паче когда в хате столь уязвимый младеня. – А ну вон отсюда!

Васька не успел сообразить, что произошло, – тяжелая нога влетела в бочину. Закричала Маруся, расплакался Никитка.

– Зараза, ты на кого шипеть вздумал?

Еще пинок. Васька хотел было ударить в ответ, но вовремя опомнился. Хозяин этим временем схватил его за шкирку, поднял, чуть не стукнув о ведро с надоем, и вышвырнул на улицу.

Васька приземлился на лапы. Бросился обратно, но дверь закрылась перед самой мордой, еще бы секунда – и эта жизнь обратилась бы в сон. Остановился. Жалобно мяукнул: бочина полнилась тупой болью. Стало тяжело дышать. Чуть успокоившись, спустился со ступенек и принюхался. Чесноком больше не пахло. Начал рыть. Прорыл дальше, чем нужно, но так и не нашел спрятанную головку. Кто? Хозяин по глупости? Не важно!

Кто же проник в дом и почему не сработали другие обереги? Словно охотничий пес, начал нюхать землю, метаться, ища подсказки. Юлил близ крыльца, но, кроме знакомых запахов, ничего больше не нашел. Мышь, Дружок, хозяева… а это что? Отчетливо уловил он запах змия.

Вздыбилась шерсть. Вылезли когти, оскалились зубы.

Бесстрашной поступью двинулся он к винограду, не собираясь щадить даже ужат, если бы таковые там оказались.

Смрад смерти вполз в нос раньше, чем глаза увидели поруганного змия. Складывалось ощущение, что тот выблевал себя наполовину. Но пусть кошачий ум и слабее людского, хотя далеко не всегда, Васька понял, что на самом деле кто-то вывернул ужа наизнанку. Не полностью. Лишь до середины явив миру розовое нутро. Васька обнюхал убиенного. От того несло уже знакомой горечью.

Бросился к хате, прыгнул к окну и… зашипел, оскалившись.

Из ведра с надоем тянулись вверх серые руки. Три. Две толстые и тонкая. Толстые тонкую схватили да утащили обратно в молоко, затем снова выпрямились. Начали вокруг щупать воздух, пока не нашли край ведра. Вцепились в него и потянули наружу навь мерзкую.

Сперва голова показалась. Без глаз, без ушей. Следом сразу пузо, как у попа. А за ним – ноги в полфута, да такие тоненькие, что прутики. И когда навь вышла из ведра (как только ноги эти голову с пузом выдерживали!), на кривой ее морде раззявился рот безъязыкий, пустой.

Не ведая об опасности, Иван так не вовремя проходил мимо. Навь тут же прыгнула ему на плечи, опоясала ногами шею, точно удавкой диковинной, в три петли и прильнула ртом к уху.

Васька сразу понял, что это злыдень. Рассказывал домовой про этих духов.

Этим временем из ведра еще один вылез. Меньше первого раза в два и безногий. Он сразу пополз к Марусе – видать, по запаху чуял, где она. Вцепился в ногу, открыл рот и выпустил тонкие нити, которые побежали по телу вверх: какая под исподнее забралась, какие – в рот и уши с носом, даже в глаза пара вонзилась безболезненно.

Васька застучал лапой в стекло. Да разве ж люди поймут, чего он хочет?

Иван подлетел к окну, зыркнул глазами, так непривычно злыми, да как закричал, как ударил, что аж трещина перед котьей мордой расползлась. Васька спрыгнул на землю. За стеной началась ругань на фоне детского плача, и стало темно.

Под вздыбленной шерстью гудели злость и ярость, не давая собраться с мыслями.

Как с ними бороться? Плотские когти не всегда дух вспороть могут. С досады Васька ударил по молодому лопушку так, что тот разлетелся зелеными кусками. Легче не стало.

Тем временем в хате запалили новую лучину. Васька подпрыгнул. Вцепился передними лапами за бревно под окном и подтянулся тихонько – не дай Котобог хозяин увидит. Нутро хаты он начал видеть с потолка, а больше и не надо было.