Текст книги "Скажи, что ты моя"
![](/books_files/covers/thumbs_240/skazhi-chto-ty-moya-165978.jpg)
Автор книги: Элизабет Нуребэк
Жанр: Триллеры, Боевики
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Фредрик стройный, чуть повыше меня ростом. У него подстриженная наискосок густая светлая челка, которую он отбрасывает в сторону движением головы или запускает в нее пальцы. Он часто улыбается – могу себе представить, как он выглядит на школьной фотографии в первом классе. Примерно как сейчас, только верхних зубов не хватает.
Носит он джинсы или чинос, сидящие низко на бедрах, и почти всегда – футболки с принтом. Он катается на лонгборде и однажды даже уговорил меня попробовать. Сам бежал рядом, держа меня за руку, и хохотал. Я спросила, почему, и он ответил, что я визжу, как девчонка. Красивый, крутой, классный парень. И танцует отлично – в этом я могла убедиться на тусовке первокурсников. (Он никогда не узнает, какая я на самом деле.)
Рядом с ним сидела стройная красивая брюнетка. Она встала, потянула его за руку, и он обернулся к ней. Смеясь над чем-то, что она рассказывала, он вместе с ней спустился и пошел к выходу. Я ему надоела. Или он догадывается. Или он знает.
Ведь люди наверняка чувствуют, что со мной что-то не так, да?
Я снова села на свое место. Как же мне хотелось, чтобы моя жизнь сложилась по-другому: чтобы я могла вписаться в компанию и быть как все. И на дне души не таилась бы черная тень. И не надо было бы скрываться. Но моя жизнь не похожа ни на чью другую.
И во всем этом виновата она.
Ах, если бы я могла отомстить.
Если бы ей пришлось страдать, как страдала я.
Как я хочу, чтобы ее вообще не стало.
Пусть бы она умерла.
Стелла
Бум, бум, бум. Баскетбольные мячи ударялись о пол и стены. Время от времени они с грохотом попадали в корзину. Шум стоял совершенно оглушительный. Я спустилась по ступеням на трибуне спортивного зала, сжимая в руке бумажный стаканчик с обжигающе горячим кофе. Села, кивнула знакомым, но потом уткнулась в телефон, чтобы избежать необходимости общаться. Целую неделю я ходила на работу, выслушивала своих пациентов, делала покупки, готовила еду, стирала. Играла сама с собой в игру, притворяясь, что все, как обычно. И все же на уме у меня была одна лишь Изабелла Карлссон. Я думала о ней постоянно. Меня нисколько не огорчило, что Хенрик каждый день задерживался на работе, а Эмиль был занят со своими друзьями.
Пришла эсэмэска от Маркуса: «Ужин в среду, все срастается? Мой брат отправил меня к тебе». Младший брат Хенрика мне всегда нравился, но сейчас у меня не было никакого желания с кем-либо общаться. Тем не менее, я ответила, что мы мечтаем познакомиться с его новой девушкой. И ждем его с детьми.
Одна из знакомых мам спросила, можно ли присесть рядом со мной. Я пододвинулась на скамье и стала смотреть на поле. Где-то далеко стучал мячом Эмиль. Я помахала ему рукой, но он не заметил меня. Тогда я достала из сумки дневник и положила его себе на колени. В подростковые годы я делала записи почти каждый день. Эта тетрадь последняя.
Конечно же, там много о Даниэле, но еще и о моих планах на жизнь. О чем мечтает, о чем думает девочка-подросток? Я хотела стать закройщицей. Или художником-керамистом. А может быть, дизайнером и проектировать интерьеры. Мне хотелось всего. Всему я хотела научиться, мечтала творить, объехать весь земной шар, останавливаясь на месяц-другой то здесь, то там.
Даниэль не разделял мои мечты. Ему не хотелось ни путешествовать, ни узнавать новое, ни учить иностранные языки. Он собирался остаться в Кунгсэнгене, чтобы со временем открыть свою автомастерскую. Ему нравилось заниматься своими машинами, гонять по улицам и пропускать в выходные пару стаканов пива с друзьями. Казалось бы, что у нас могло быть общего! Но я была влюблена, и нас ждало счастье.
Осенью 1992 мы с Даниэлем были неразлучны. Мы катались на его красной «импале», наслаждаясь жизнью и не подозревая о том, что нас ждет. И оба хотели этого ребенка. Мы даже обсуждали, что потом заведем еще.
Я писала о беременности, о своих ожиданиях и страхах. О том, как на нас косились окружающие. Двое подростков, готовящихся стать родителями, – далеко не все разделяли наше мнение, что это здорово.
Роды. Первый раз я прикладываю ее к груди. Даниэль со слезами на глазах и Алиса у меня на руках.
Первое время, когда мы только знакомились с маленьким человечком, перевернувшим нашу жизнь. Ее запах. Я могла вдыхать его бесконечно. Ее чудесный маленький ротик. Ямочки на щеках.
Честно говоря, я ожидала испытать более сильные чувства, читая это. Думала, что каждое слово будет впиваться в меня, вызывая радость и смех или горе и слезы. Оказалось, что я даже не помню многого из того, что тогда писала. Словно знакомая или дальняя родственница делилась со мной воспоминаниями.
Но пока я отказывалась думать о том дне, который наступил год спустя. Пока мне удавалось держать дверь в ту комнату закрытой. Я не знала, хватит ли у меня сил снова встретиться с этой болью, снова услышать обвинения. Мне казалось, я не смогу вернуться назад, позволить чувству вины снова навалиться на меня всей тяжестью.
Почему тебя не было рядом с ней?
Я вздрогнула – мяч попал в корзину, и мужчина, сидящий позади меня, вскочил и оглушительно заорал.
Эмиль принял подачу и побежал с мячом по полю.
Когда он был помладше, я не пропускала ни одной тренировки, ни одного матча. И по баскетболу, и по теннису. Хотя сейчас это уже ни к чему, я все равно часто хожу с ним. Ему тринадцать. И я слишком его опекаю. Он мой единственный сын.
Когда же я перестала думать о нем, как о своем втором ребенке?
Оба получили от меня в наследство ямочки на щеках. У Эмиля мои курчавые волосы, а у Алисы мои глаза. Но в остальном они очень похожи на своих отцов.
Алиса. Даниэль.
Эмиль. Хенрик.
Две разные жизни.
Неужели они столкнутся?
Что теперь будет со мной? С моей семьей?
Это всего лишь случайность. Мне просто показалось.
Слишком много времени было потрачено на ожидания и надежды. Я больше не выдержу давящей тоски и бессмысленного томления. Никто не может изменить того, что произошло. Потерянные годы не вернуть.
Уходя со стадиона, я выбросила дневник в мусорную корзину.
29 июля 1993
Я стала мамой!
Сегодня моей дочери Алисе Мод Юханссон исполнилась неделя.
Раньше я даже представить себе не могла, какие чувства на меня нахлынут, – поняла это только сейчас. Моя жизнь в корне изменилась.
Подумать только, что тебя может охватить такая любовь к маленькому существу. Она самая прекрасная малышка, какую только можно себе представить. Крошечные пухленькие пальчики на ручках и ножках. Пышная шевелюра, торчащая во все стороны. Даниэль говорит, что у нее от рождения на голове меховая шапка. Как у него. Густые черные волосы.
Самый очаровательный ротик на свете. Мне кажется, у нее на щеках ямочки. Особенно с левой стороны, как у меня. А правое ухо – в точности как у Даниэля и Марии. Треугольное эльфийское ухо. Это передается по наследству.
Больше всего она похожа на отца, однако у нее мои глаза. Она вобрала в себя черты нас обоих. Никогда в жизни я не была так счастлива.
Она такая маленькая и беспомощная, во всем зависима от меня.
Какая ответственность!
Совсем недавно я тащилась домой с пакетами продуктов в руках, а потом Даниэль ругал меня. Он не разрешал мне поднимать тяжелого – даже пакет молока или буханку хлеба. Часто лежал, приложив ухо к моему животику, и слушал. Пел песни Элвиса: Love me tender, Teddybear. Однажды он вдруг замолчал, уставившись на меня большими глазами, – и прошептал, что он ощутил ее толчки. Потом он гладил мой живот руками, искал нашу малышку, пытаясь нащупать ее ножки. Все это происходило всего пару недель назад. А кажется – совсем в другую эпоху.
Роды продолжались всю ночь. Мне было ужасно больно, и казалось, что она никогда не вылезет. Это самое ужасное и одновременно самое прекрасное событие в моей жизни.
Даниэлю было очень тяжело видеть, как мне больно. Я так крепко сжимала его руку – потом он сказал мне, что сам все время боялся упасть в обморок.
И в конце концов упал! Как раз когда Алиса родилась, он рухнул, как подрубленное дерево, и ударился головой о край стула. Задним числом он неохотно говорит об этом, но пришлось даже зашивать рану – ему наложили пять швов. Мой любимый. Мой бесстрашный герой.
Я обожаю его больше, чем когда бы то ни было.
Сегодня к нам приходили мама с Хеленой. Хотя мама была против, считая, что мы слишком молоды, она все время просидела, держа Алису на руках, и не желала с ней расставаться. А вот Хелена вела себя сдержанно – и со мной, и с Даниэлем. В его присутствии она по-прежнему чувствует себя напряженно. Дочь мою она взять на руки не захотела. Я расстроилась.
Чем дальше, тем меньше в нас общего.
Я много над этим размышляю и, возможно, иногда кажусь замкнутой. Однако как к чему-то прийти, если никогда не размышлять? У моей сестры дело прежде всего, она не тратит времени на размышления. Она идет вперед, не обращая внимания на эмоции. Я незапланированно забеременела и теперь не знаю точно, что мне делать в будущем, у нее же вся жизнь продумана до мелочей.
Хотелось бы мне быть такой же, как она? Как я могу этого хотеть? Тогда это была бы не я.
Жизнь непредсказуема. Может произойти все что угодно.
Как бы я ни размышляла, как бы Хелена ни планировала. Никто из нас не знает, что нас дальше ждет. Наверное, в этом и заключается главная прелесть жизни. Понимаю, что я сейчас выгляжу глупо. Размышления подростка, пытающегося казаться умным.
Мне пора спать. Даниэль и Алиса лежат рядом со мной и спят как сурки. Моя семья.
Стелла
Сегодня среда. Время тянулось невыносимо медленно.
Я допила кофе, поставила чашку в посудомоечную машину и захлопнула дневник, лежащий на кухонном столе. Выбросить его было совершенно идиотским поступком. Словно это могло что-либо изменить. Когда мы уже сидели в машине возле спортивного зала, я велела Эмилю подождать меня. Бегом вернулась назад и достала дневник из урны. Обтерев его, положила себе в сумку.
Когда я читаю его, все снова оживает. Как я и ожидала. Тоска, чувство вины. Понимание того, что я совершила, – и что этого уже нельзя исправить. Однако у меня нет выбора, я должна двигаться дальше. Пока буду делать вид, что ничего не произошло. Хенрик пока ничего не узнает. До поры до времени.
Я заперла входную дверь и направлялась к машине, когда наш сосед окликнул меня и помахал рукой. Юхан Линдберг обладал удивительной способностью почти всегда находиться в своем дворе, когда мы приезжаем или собираемся уезжать. Его уволили с поста финансового советника крупной инвестиционной компании, когда выяснилось, что именно он рассылал коллегам женского пола фотографии пениса. Его выгнали в тот же день. Но, конечно же, приземлился он мягко. Как всегда, когда мужчина, находящийся на достаточно высоком уровне, переходит все границы, раскрывается парашют. Юхану Линдбергу не надо больше работать. Мы называем его инвестором: он сидит дома и хвалится своей новой жизнью дейтрейдера. Он навязчив, однако дружелюбен, с ним даже можно вполне приятно поболтать, но сегодня у меня не было на это настроения, так что я помахала ему в ответ, села в машину и уехала.
Войдя в свою консультацию, я поприветствовала Ренату, сидящую за стойкой. Она спросила, как у меня дела, – ей показалось, что я какая-то бледная. Естественно, я не рассказала ей о том, что плохо сплю и потеряла аппетит. Вместо этого сослалась на свои гены – дескать, я всегда бледная. Она засмеялась. Я тоже на всякий случай посмеялась и пошла дальше по коридору в свой кабинет. Сняла пальто, повесила его на вешалку, переобулась. Села за стол, взяла ежедневник и ноутбук. Просматривая календарь, я пыталась собраться с мыслями перед предстоящими сессиями. Две в первой половине дня, затем после обеда – сеанс групповой терапии, и затем еще одна сессия.
Прошло девять дней с тех пор, как я повстречалась с ней – с девушкой, которая называет себя Изабеллой Карлссон. Девять дней полной бессмысленности. Девять дней давящей неизвестности. За это время я выпила куда больше, чем обычно. Попытка забыться, а что же еще?
Терпеть не могу красное вино, которое упорно покупает Хенрик. Я вообще не люблю вина. На вкус оно горькое, от него у меня болит голова, и каждый раз мне после него плохо, стоит мне выпить больше двух бокалов. Однако несколько вечеров подряд я заставляла себя выпить, чтобы заснуть. Впрочем, даже это не помогало. Хотя это все же лучше, чем снотворное. От снотворного мозг у меня на следующий день вообще не работает. Однако алкоголь – не решение проблемы. Во всяком случае, в долгосрочной перспективе мне это не поможет. Чем больше я пью, тем больше риск нового срыва.
Неопределенность невыносима. Не знать ответа, быть не в состоянии заглушить целый рой мыслей и вопросов, кружащийся в голове. Сколько раз я металась от уверенности к сомнениям и обратно! Твердо решала, что интуиция меня не подводит – и тут же становилась стопроцентно убеждена, что она ошибается. Настроение у меня было хуже, чем когда бы то ни было, терпение на нуле. Все тело зудело, словно потребность закричать или заплакать просачивалась через все поры.
Изабелла Карлссон. Сегодня она впервые будет участвовать в групповой терапии. Не припомню, когда я в последний раз так нервничала перед терапевтической сессией. Или испытывала такой страх, как сейчас. Возможно, моя вера в себя как психотерапевта пошатнулась. Но то, что случилось с Линой Ниеми, не моя вина. Я делаю свое дело хорошо.
Моя ошибка заключалась в том, что я не смогла на ранних стадиях распознать, в чем проблема. Слишком долго я пыталась, но так и не смогла помочь ей. У нее появилась зависимость от меня, она хотела, чтобы я постоянно была рядом.
Лина Ниеми инсценировала попытку самоубийства, после того как я приняла решение перенаправить ее к другим специалистам. В начале мая она приняла горсть антидепрессантов, запив их водкой. Ее мать вовремя обнаружила ее. После этого Лина провела ночь в больнице с жалобами на боли в животе. Вот и все.
Опасность ее жизни не угрожала. Однако, по словам самой Лины, она была близка к смерти. Обвиняя меня во всем, она утверждала, что я не проявляла достаточной чуткости во время наших бесед, не воспринимала всерьез ее проблемы, не слышала ее зов о помощи. Она утверждала, что я действовала непрофессионально и вызвала у нее деструктивную зависимость от меня.
Родители Лины слушали только свою дочь, что в общем-то можно понять. Однако с тех пор мать Лины, Агнета, стала писать обо мне в блоге: мол, я манипулятор, мои методы сомнительны, я получаю нездоровое удовольствие от того, что во мне нуждаются. Моего имени она не называла, но на Кунгсхольмене не так много психотерапевтов с инициалами СВ.
И все же я была поражена, когда в конце мая они подали на меня жалобу в Инспекцию по здравоохранению. Я приняла это близко к сердцу. Действительно ли я совершила профессиональные ошибки в терапевтической работе с Линой? Много раз я перепроверяла сама себя, и каждый раз приходила к одному и тому же выводу: нет, придраться не к чему. В моих действиях не было ничего неправильного.
Однако я далеко не уверена, что коллеги разделяют мое мнение. Само собой, они не хотят неприятностей, это мне ясно. Меня несколько раз спрашивали, действительно ли у пациентки не наблюдалось никаких признаков самодеструктивного поведения. Каждый раз я убеждала их, что сделала для Лины Ниеми все от меня зависящее. Меня спрашивали, не хочу ли я сделать перерыв и взять отпуск за свой счет. Я однозначно дала понять, что не нуждаюсь в отдыхе.
Отослав в Инспекцию карточку Лины и описание своей версии произошедшего, я ожидаю решения.
В нынешней ситуации мне совершенно не нужны новые жалобы.
В отношении Изабеллы Карлссон я должна держаться сугубо профессионально. Проблема в том, что мне совершенно не ясны ее намерения. Она их скрывает, и это пугает меня.
В дверь постучали.
Часы показывали девять, пришел мой первый пациент.
До часу оставалось всего несколько минут. Во мне нарастал страх. Я не перенесу еще одну паническую атаку. Я попыталась заставить себя успокоиться. Постаралась не давать чувствам взять надо мной верх. Постаралась рассуждать, быть разумной.
Тебе все это привиделось, Стелла.
Наверняка есть какое-то объяснение.
Это случайное совпадение.
Недоразумение.
Это не она.
Вдох. Выдох.
Это не помогает.
Ничто не помогает.
От страха начались спазмы в животе, поле зрения сузилось, превращаясь в размытое световое пятно.
Я выбежала в коридор, кинулась в туалет. Упала на колени перед унитазом, меня стошнило. Потом я поднялась, вцепилась в край раковины и закрыла глаза. Подождала, пока голова перестанет кружиться.
Прополоскала рот, промокнула лоб и вытерла все лицо бумажным полотенцем. Долго рассматривала себя в зеркало, попыталась улыбнуться. Вышла из туалета и направилась в зал.
Девять красных кресел вокруг большого круглого ковра. Кто-то – по всей видимости, Рената – проветрил комнату, воздух был свежий. Я села на свое место и снова заставила себя расслабиться, глубоко подышать.
Соня зашла сразу после меня – дверь еще даже не успела закрыться. И опустилась на стул поближе к выходу. Когда сессия заканчивается, она уходит первой. Она страдает социофобией, ходит на группу дольше всех. По-прежнему ничего не говорит. Я поздоровалась с ней – она ответила приветствием, точнее, сделала чуть заметный жест рукой.
Мой стул стоял спиной к окнам. Слева от меня – тоже окна, дверь – справа. Я посмотрела на часы, висящие над ней, сверила их со своими часиками. Я всегда стараюсь прийти перед самым началом сессии и закончить ровно через полтора часа.
Две минуты до начала.
Пока Изабеллы Карлссон не было видно.
Клара уже пришла – как всегда, панически боялась опоздать. Теперь она сидела слева от меня. У нее невероятно высокие требования к себе. Несмотря на высокооплачиваемую работу в качестве руководителя проекта на преуспевающем медийном предприятии, она постоянно сомневается в своих способностях.
Магнус тоже был здесь. Он сидел на краешке стула напротив меня, не сводя глаз со своих стоптанных ботинок. Поднимал глаза, отводил рукой челку и снова устремлял взгляд в пол. У него хроническая депрессия.
Дверь открылась, вошла Изабелла Карлссон.
Ее черные блестящие волосы были уложены в кичку на макушке. Сегодня она была одета в светлые джинсы, черный топ и темно-коричневую кожаную куртку. Изабелла осторожно закрыла дверь и опустилась на стул рядом с Соней.
Я заметила, что задержала дыхание, и сделала выдох.
Выражение ее лица не поддавалось истолкованию. Я подавила в себе импульсивное желание вглядеться в него. Но, к моему большому облегчению, сильные чувства не накатили на меня, как при нашей прошлой встрече. Она не настолько походила на Марию, как мне тогда показалось. Во всяком случае, я старалась убедить себя в этом.
Наши глаза встретились. И я поняла, что все не случайно и это не простое совпадение.
Изабелла Карлссон пришла сюда по конкретной причине.
Она разыскала меня, чтобы посмотреть, кто я такая, а не для того, чтобы проходить терапию. Я должна разобраться, чего именно она добивается. Должна выяснить, чего она хочет, почему ведет себя так таинственно – прежде чем припереть ее к стене. Все было бы куда проще, будь она со мной откровенна. И мне совершенно не понять, почему она выбрала другой путь.
Я как раз собиралась начать, когда распахнулась дверь и зашел Арвид. Он сел рядом с Магнусом. Я посмотрела на него долгим взглядом, надеясь, что он чувствует, как мне не нравится его дурная привычка все время опаздывать. Он проигнорировал меня, достал упаковку мятных таблеток и засунул одну в рот.
Стелла: Добро пожаловать. Как я уже рассказывала на прошлой неделе, с сегодняшнего дня у нас в группе новый участник. Это Изабелла.
Краткая пауза. Все смотрят на Изабеллу. Она улыбается, изображает скромность и стыдливость. У нее отлично получается. Где она научилась так убедительно притворяться?
Магнус: Мне кажется, Анна не должна была уходить. Она только-только начала куда-то двигаться.
Клара: Она же сказала – ей необходимо уйти, чтобы двигаться дальше. Тут дело скорее в тебе – что ты тяжело переносишь изменения.
Магнус: Может быть. Но все же.
Молчание.
Клара: Кстати, как у тебя все прошло, Арвид? Ты ведь ездил в выходные домой на семейный праздник.
Арвид: Боже мой. Я чуть с ума не сошел, пока не вырвался оттуда. Несколько дней со своим семейством – кошмарный сон! Сестрица вела себя странно, как обычно. Папаша пьянствовал, у мамаши шалили нервишки. А потом, когда подтянулись остальные родственники, мы вовсю изображали из себя счастливую семейку. Долбаное притворство!
Открывается дверь, входит Пьер.
Пьер: Сорри. Застрял в пробке.
Я бросаю и на него долгий взгляд. Сомневаюсь, что он его заметил. Пьер придвигает себе стул, садится рядом с Изабеллой. Видно, что ее от этого коробит.
Стелла: Добро пожаловать, Пьер. Здорово, что ты смог прийти. Как я уже рассказала остальным, с сегодняшнего дня с нами в группе Изабелла.
Пьер: Привет, Изабелла. Надеюсь, ты более разговорчива, чем некоторые другие.
Бросает многозначительный взгляд на Соню. Изабелла утыкается взглядом в ковер на полу. Она раздражена?
Пьер: Бессмысленно ходить на терапию, если никогда не раскрывать рта. Стало быть, почему ты здесь?
Изабелла: Некоторое время назад умер мой отец, и я… я все не могу привыкнуть к мысли, что его нет.
Голос изменяет ей. Она откашливается, смотрит на меня, снова опускает глаза. Вид у нее по-настоящему несчастный. Неужели я неправильно оценила ее? Или это все игра?
Изабелла: Все произошло так быстро. Я не успела приехать домой. Мы с ним не простились. Я даже не знала, что он болен.
Арвид: Домой? Так ты откуда? У тебя выговор, как у жителей Даларны.
Изабелла: Я из Бурленге.
Она краснеет. Если все это игра, то она – великолепная актриса.
Изабелла: Я приехала сюда учиться в августе прошлого года.
Стелла: Ты родилась в Даларне?
Остальные участники группы удивлены моим прямым вопросом, но я не могу сдерживаться.
Изабелла: Я родилась в Дании. Но почти всю жизнь прожила в Бурленге.
Магнус: Тебе нравится в Стокгольме?
Изабелла: Я здесь благодаря папе.
Она издает негромкий смешок, снова смущается. Я ободряюще улыбаюсь. Не знаю, что и подумать. Вправду ли она похожа на Марию? Я могу ошибаться.
Стелла: Похоже, вы с отцом были очень близки.
Изабелла смотрит на меня. Упрямо и вызывающе. Агрессивно.
Она знает.
Никаких сомнений быть не может. Она знает. Но видит ли она по мне, что я все поняла? Догадывается ли, что я знаю, кто она? А если да – понимает ли, что я разоблачила ее тщательно продуманную игру?
Изабелла: Он был для меня всем. Поэтому я испытала такой шок, когда узнала, что он на самом деле мне не отец.
Момент истины близок. Сейчас все прояснится. Очень скоро все узнают, почему она здесь.
Арвид: То есть в смысле – как это? Ты думала, что он твой биологический отец?
Изабелла: Да. Но на самом деле он усыновил меня, когда сошелся с мамой. Своего настоящего отца я не знаю…
Усыновление? Рассказывала ли она об этом при нашей первой встрече? Не помню. Кто та женщина, которую она называет мамой? Это действительно ее мама? Ее биологическая мать?
Беседа продолжается, но я уже не могу сосредоточиться на том, что говорят участники группы. Кажется, время остановилось. Или оно бежит быстрее, чем когда-либо.
– Стелла? Спасибо за сегодняшнюю встречу?
Я вздрагиваю, вижу насмешливый взгляд Пьера и перевожу взгляд на настенные часы. 14.33. Часы у меня на руке показывают то же самое. Опасаясь, что голос изменит мне, я молча киваю всем и встаю.
Я отдаю себе отчет в том, как странно вела себя. Не следила за временем, сидела с отсутствующим видом, задавала прямые вопросы Изабелле – внешне без всякого повода.
Обычно я беру слово только в крайнем случае, когда разговор заходит в тупик или чтобы помочь кому-то развить свою мысль. Не так, как сегодня. И не до такой степени неуклюже.
Соня выскакивает первая, остальные устремляются за ней. У меня тоже есть привычка сразу же покидать зал. Но сегодня я замираю на стуле, не в силах тронуться с места. Чувствую неприятный запах у себя изо рта. Под мышками у меня круги пота – надеюсь, это незаметно.
Я не свожу глаз с Изабеллы.
Она берет свою сумку и чуть кивает, вскидывая ее на плечо. Поворачивается так, что хвост у нее на затылке отлетает в сторону.
Правое ухо у нее остроконечное и едва заметно длиннее, чем второе. На свете есть только два человека с такими ушами.
Правое ухо у нее в точности такое же, как у Даниэля и Марии.
От этой мысли в животе у меня все сжимается. Снова подступает дурнота.
Я слышу голос Даниэля – настолько отчетливо, словно он здесь, в этом зале: «Да, у меня одно ухо как у эльфа – ты что, собираешься дразнить меня? Это просто означает, что я наполню твою жизнь волшебством, Стелла!»
– Изабелла! – окликаю я.
– Да? – откликается она.
Мне хочется сказать ей, что я ждала этого дня больше двадцати лет. Я хочу шагнуть к ней, обнять и больше никогда не отпускать.
– Спасибо, что ты пришла, – шепчу я. Это все, что мне удается из себя выдавить.
Изабелла улыбается. На щеках проступают ямочки. Она уходит.
Она ушла.
Я опускаюсь на стул, закрываю глаза и сжимаю в кулак трясущиеся руки.
Я похоронила тебя.
Мы стояли у памятного камня на церковном кладбище. Плакали и прощались с тобой.
Но я все равно продолжала искать. Я высматривала тебя среди незнакомых лиц в толпе, искала твое лицо в автобусе, в электричке и среди прохожих на улице. Год за годом.
Надеялась. Желала. Ждала.
Однажды ты должна была вернуться.
Но потом я перестала. Перестала надеяться, перестала желать. Мне пришлось идти дальше. Либо так, либо пойти за тобой. Исчезнуть. Я решила жить дальше. Ради себя самой, ради сына. Разве я была не права?
Не понимаю, почему ты делаешь вид, что мы чужие.
Ты хочешь понять, что я за человек?
Проверяешь, раскаиваюсь ли я?
Мучает ли меня чувство вины?
Ненавидишь меня, как я сама ненавижу себя?
Хочешь наказать меня? Заставить меня испытать боль?
Я ее уже испытываю.
Боль от потери тебя никогда меня не отпускает. Боль заставляет меня помнить – она часть меня, как и ты.
Что ты хочешь узнать, что от меня услышать?
Я могу сказать только одно слово. Прости.
Прости, Алиса.
Керстин
Я положила телефон на стол и стала на него смотреть. Я ждала, что он зазвонит. Изабелла редко берет трубку, когда я ей звоню. И не перезванивает. Как несправедливо так со мной поступать. После всех долгих лет, после всего, что я для нее сделала. Я делала все, что могла. Выше головы не прыгнешь. Я тоже человек.
Я поднялась, подошла к кофеварке, стоящей на столешнице, протянула руку за чашкой в шкафу, но чистых чашек не осталось. Заглянула в раковину. С тех пор, как испортилась посудомоечная машина, раковина всегда переполнена.
Ханс живо бы все починил. Ханс Карлссон умел все. Но его нет рядом, я осталась одна.
От раковины плохо пахло. Грязные тарелки, грязные стаканы, чашки и приборы. Все лежало вперемешку. Надо бы помыть посуду. Но у меня не было сил. Какая тоска – готовить только себе и самой есть. Проще сделать себе бутерброд и выпить кофе. Да и кому мешает гора немытой посуды? Дома только я одна.
Засучив рукава, я помыла одну чашку. Налила себе кофе, положила два куска сахара и потянулась за третьим, но тут в ушах зазвучал укоряющий голос Ханса: «Не увлекайся, Керстин!» Он всегда ругал меня за третий кусок сахара.
Как это возможно, что его больше нет? Правда, он на двенадцать лет старше меня, но ведь пятьдесят девять лет – не возраст. И он вел здоровый образ жизни. Не курил, позволял себе только одну чашку кофе в день, выпивал очень умеренно, следил за весом. Видимо, это не имело никакого смысла. Он умер от инсульта.
Назло ему я положила третий кусок сахара и пошла с чашкой в библиотеку – так Ханс называл маленькую комнатку за кухней. Отхлебнув глоточек, я оглядела полки, набитые книгами. Его книги, самые разные. Сама я редко читаю. Не понимаю, в чем кайф. Сидеть и переноситься мыслями в иной мир, слышать в голове слова, которые не ты сам придумал. Нет уж, спасибо. Лучше я посмотрю телевизор. Какой-нибудь забавный милый фильм или сериал. И пусть будет немного романтики, но никаких постельных сцен. Хотя это сейчас почти неизбежно. Только включишь ящик – тебе сразу же наготу показывают.
Не слишком ли тут мрачные стены? Да уж, мрачноваты. Когда мы делали ремонт в этой комнате, мне казалось, что коричневый цвет такой красивый, так успокаивает. Может быть, пришла пора что-то в доме переделать?
Я сама себя обманываю, это совершенно очевидно. Потому что это никогда не осуществится, я прекрасно понимаю. Теперь на эти стены смотрю только я, не стоит из-за этого трудиться.
С тех пор, как умер Ханс и уехала в город Изабелла, дом стал таким пустым и тихим. Часы с маятником тикают на стене: тик-так, тик-так, тик-так. Однако время остановилось и, кажется, не движется вперед ни на миллиметр. Этот звук стал невыносимым.
Я вышла из дома, направилась по гравиевой дорожке в глубь участка. Воздух был свеж, солнце сияло. Однако сад укрывала тень. Деревья разрослись и почти не пропускали света. Все равно что жить в сосновом лесу.
Я оглянулась на дом – красный дом с белыми углами. Нашей семье он был как раз впору: ванная и три спальни на втором этаже, гостиная, библиотека и кухня на первом. Хотя в прежние времена все выглядело по-другому. Сейчас краска на окнах облупилась, водосточная труба свисала наискосок. На самом деле фасад надо бы заново выкрасить красным.
Словно этих неприятностей мало, так еще и в ванной протекла труба и мокрые пятна растекаются по потолку в кухне.
Как мне со всем этим справиться? Откуда взять деньги?
С кружкой в руке я присела на ступеньку веранды и стала смотреть на заросшую травой лужайку перед домом. У меня хватило сил подстричь газон всего один раз. Именно сад когда-то очаровал меня, когда более двадцати лет назад мы переехали сюда. Каждую весну Изабелла помогала мне сажать цветы. Но потом она подросла, и это занятие ей наскучило. А в последние годы и я перестала этим заниматься. Теперь все клумбы поросли сорняками.
Нужно бы поставить в сарай садовую мебель. Когда-то она была белой. Теперь пластмасса посерела от времени.
– Привет, Керстин! Давненько не видала тебя в саду! – это соседка по другую сторону забора.
– Привет, Гунилла! – ответила я.
Она сняла садовые перчатки и вытерла лоб рукавом свитера. Гунилле лет пятьдесят – пятьдесят пять. Волосы у нее выкрашены в медно-красный цвет – явные попытки скрыть седину. Но сама она хорошо тренирована, бодрая и активная.
Она гордится тем, что каждый год участвует в лыжном марафоне, в заплыве в Вансбру, забеге для женщин – и наверняка еще проезжает на велосипеде марафон вокруг озера Веттерн.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?