Текст книги "Скажи, что ты моя"
![](/books_files/covers/thumbs_240/skazhi-chto-ty-moya-165978.jpg)
Автор книги: Элизабет Нуребэк
Жанр: Триллеры, Боевики
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
– Мне, наверное, следовало выкинуть из круга тебя, Стелла. От тебя одни проблемы с самого первого дня, как я повстречал тебя.
Я погналась за ним, и мы с радостными криками понеслись по тропинке. Мы смеялись и обнимались, целовались, стоя в высокой траве, не подозревая, что наше счастье в одно мгновение будет разбито.
Я стою в кругу. Беру камень и тру его в ладонях. Швыряю его как можно дальше. Не испытываю никакого облегчения. Лишь бездонную тоску. Я падаю на колени, кричу и плачу, пока не приходит Даниэль и не уносит меня оттуда.
Я вздрогнула, почувствовав на своей руке ладонь Элле-Марьи. Она сжала мои пальцы, потом взяла меня под руку, и мы пошли дальше.
Теперь тропинка взбиралась на крутой холм. Внизу под нами наискосок шла гравиевая дорожка. Здесь мы стали прощаться. Элле-Марья и Бустер пойдут домой по дороге – так короче.
– Иначе Бустер может закапризничать, – сказала она. – Он чувствует, когда уровень сахара в крови падает.
– Я все про это знаю, – кивнула я. – У меня муж такой же.
Элле-Марья засмеялась, и мы обнялись на прощание. Я отправилась дальше вверх по склону. Поднялась на скалистую площадку и увидела слева несколько деревьев. За ними, едва различимое, стояло еще одно здание.
Я пошла в другую сторону, к обрыву над морем. В прошлый раз я здесь не была: сюда нельзя было подняться с коляской. Отсюда открывался бескрайний вид на море. Скала почти отвесно уходила в воду. Подойдя ближе, я заглянула за край обрыва. Далеко внизу волны бились о большие камни.
Возле кустов чуть в стороне стояла маленькая каменная косуля. Казалось, она в любой момент была готова пуститься наутек. Однако она навсегда останется здесь. Я села рядом с ней и устремила взгляд на море.
Изабелла
– Правда тут чудесно?
Лежа на подстилке рядом со мной, Юханна потянулась, как кошечка.
Я жмурилась от солнца.
– Да, классно.
– Я же тебе говорила. Хватит сидеть взаперти.
Суббота, пикник в Тантулундене. Здорово, что Юханна уговорила меня пойти. Перестать думать, попытаться забить на все. Я решила хоть немного восстановить тот круг общения, который у меня был до смерти папы.
Я снова открыла глаза, когда Юханна сказала, что пришел Аксель. Она помахала своему бойфренду, встала и подошла к нему. Они обнялись и поцеловались.
Моя жизнь могла бы стать как в кино. Веселый фильм про студентов, с хихиканьем и девичниками. Если бы я решилась взять от жизни больше. Если бы в ней было побольше романтики. Юханна, Сюзи и Марьям охотно делятся со мной, рассказывая, что они делали, что они видели и слышали. И каждый раз я убеждаюсь, что я чудовищно неопытна. Несколько раз целовалась с парнями. И больше ничего. С этим пора что-то делать. На вечеринке первокурсников этой весной я чуть было не рассталась с невинностью. Я выпила больше, чем за всю свою предыдущую жизнь. На мне было узкое черное платье. Меня уломали, чтобы я его надела. Весь вечер я одергивала подол, пока выпитое не заставило меня забыть о приличиях. Но я не упустила из виду ни одного взгляда, которые приковывало ко мне это платье. И по мере того, как я хмелела, эти взгляды, признаюсь, интересовали меня все больше.
Каждый раз, вспоминая тот вечер, я чувствую, как щекочет в животе. И сейчас то же самое. Фредрик вытащил меня на танцпол. Его руки у меня на талии. Его руки у меня на бедрах. Его руки у меня на попе. Я прижалась к нему и почувствовала, что он готов. Схватив меня за руку, он потащил меня за собой в пустой коридор. Целовал меня в шею, в ухо – то самое, остроконечное, из-за которого у меня до сих пор комплексы, ласкал мое тело. Знала бы мама!
Его пальцы уже забрались ко мне под платье, когда один из его дружков позвал его. Он попросил меня подождать и ушел. Моя ошибка заключалась в том, что я начала думать. Мысль о маме все испортила, и я уехала домой.
Приподнявшись на подстилке, я заметила, что почти вся наша группа здесь. Кто-то играл в бейсбол, кто-то просто сидел и болтал. Один парень бренчал на гитаре.
Фредрик тоже был здесь. Он сидел в нескольких метрах от меня с бутылкой пива в руке. Когда он отошел от группки парней, с которыми разговаривал, я собралась с духом и помахала ему рукой.
– Привет!
Он посмотрел на меня с улыбкой.
– Привет, Белла!
– Как дела? – спросила я.
– Хорошо. А ты как?
Он сел рядом со мной и открыл новую бутылку.
– Не думал, что тебя здесь встречу, – сказал он. – Хочешь пива?
Я отхлебнула глоток, стараясь не морщиться. Протянула бутылку обратно. Фредрик взял ее и откинулся на подстилке. Через пару минут я тоже легла.
– Хорошо провел лето?
Мне самой было слышно, что я говорю, как моя мама, – сухо и вежливо.
– Работал на фирме у отца, – ответил он. – Съездил в Берлин, потом в Сен-Тропе. А ты?
– А я все каникулы проработала.
Очень интересная девушка. Интереснее не сыщешь.
– Дома в Даларне?
– Нет, в супермаркете в Веллингбю.
– Не видел тебя ни на одной вечеринке.
В ответ я пожала плечами.
– Я не могла прийти.
– Жаль.
Он снова протянул мне бутылку. Строго говоря, мне не хотелось пива, но так приятно было лежать вот так. Пить одну бутылку пива на двоих и делать вид, что я что-то для него значу.
– Ты скучаешь по Бурленге?
Какое-то время я обдумывала его вопрос.
– Нет, – ответила я наконец. – Возможно, иногда. Смешанное чувство. Летом больше всего. Стокгольм, конечно, хорош и в это время, но дома уютнее.
– Да ты что? Что может быть прекраснее белых ночей в шхерах? А все эти летние кафешки? Сидеть в Королевском саду с мороженым или в парке с пивом, прохаживаться по Юргордену.
– Прохаживаться? – поддразнила я. – Ты что, пенсионер?
Он ткнул меня в бок. Я засмеялась.
– Не забудь поездки в набитом метро с потными пассажирами, – напомнила я. – Уткнувшись носом в чью-то подмышку. Фу!
– Ха-ха, прикольно. А что такого замечательного в твоем Бурленге? Все эти машины без глушителей? Национальные костюмы и скрипучие скрипки?
– Ты ничего не понимаешь.
– Так объясни!
– Покой. Тишина. Синие горы. Волшебные летние ночи на лугу рядом с домом бабушки.
– Синие горы и волшебные ночи. Как поэтично!
– Представь себе: нестись на велосипеде на озеро, ветер треплет волосы. Пойти в лес и за несколько часов не встретить ни одной живой души. Ничего не слышать, кроме пения птиц.
– Заблудиться, кормить комаров и оказаться в нескольких милях от цивилизации.
– Не говори глупостей. Когда надоест лес, можно поехать в Лександ, потолкаться в центре городка, где куча туристов, поесть гамбургеры в Митти. Искупаться на песчаном пляже – знаешь, какая вода в озере Сильян? Холодная как лед.
– Ужас как уютно!
Теперь уже я ткнула его в бок.
– А ты бывал хоть раз в Тельберге? Там так здорово. Папа всегда специально ехал помедленнее, чтобы мы успели рассмотреть все домики. А дорога узкая и извилистая. Иногда мы спускались к причалу Юртнэс. И потом каждый раз ехали дальше к башне Видаблик, ели мороженое и смотрели сверху на озеро. Вид фантастический. В конце мы всегда гуляли по пирсу в Рэттвике. Он казался мне бесконечным – во всяком случае, когда я была маленькая. А потом мы наперегонки бежали назад.
Я умолкла.
– О чем ты думаешь? – спросил Фредрик.
– О папе.
– Я слышал о нем. Соболезную. Или как там принято говорить?
– Спасибо.
– Ты бы хоть сказала.
– Сказала – что?
– Ну рассказала бы, что у тебя случилось. А ты просто исчезла. Никуда не ходила, никак не проявлялась.
– Знаю.
Он смотрел мне в глаза. Мне хотелось бы лежать так всю оставшуюся жизнь. С ним. Он спросил, как я себя чувствую сейчас, – я совсем над этим не думала, но теперь рассказала ему, что начала ходить на психотерапию. Похоже, он не счел это странным. Само собой, я сказала ему не все.
Некоторое время мы лежали молча. Потом я рассказала, как весной мы с Юханной сходили в донорский автобус возле института и сдали анализ крови. Так приятно, что можешь стать донором, – слишком мало людей это делают. Мне уже пришло первое приглашение на сдачу крови.
Я продолжала говорить. Мне хотелось вернуть то настроение, которое было только что, хотелось сделать все, чтобы он остался со мной как можно дольше.
Сказала, что наверняка грохнусь в обморок и разорву об иголку всю руку, так что моя кровь разбрызгается по всему кабинету, и медсестры будут на ней поскальзываться. Фредрик от души хохотал. Он вытащил из кармана мобильник и устроился поближе ко мне. Держа свой телефон над нами, он сделал селфи. Я запротестовала: я была не готова. Он снял еще одно.
– Лучше?
Он показал мне фото для одобрения.
– О’кей, чуть-чуть получше.
– Мы с тобой такие классные, правда?
Ему пришла эсэмэска, он прочитал ее и поднялся.
– В минуту слабости пообещал сестре отвезти ее в ИКЕА, – сказал он. – Мне надо идти, как ни жаль. Увидимся.
Я еще долго сидела на месте, чувствуя, что глупо улыбаюсь. Потом пришло осознание того, что между нами ничего быть не может. Когда он узнает, кто я, то будет испытывать ко мне только отвращение. Он испугается.
Я сама боюсь.
Боюсь того, что таится во мне самой.
Стелла
Проведя восемь часов за рулем, я снова оказалась дома.
Заснула в горячей ванне, проснулась оттого, что вода остыла. Вылезла, вытерлась. Стала думать о Хенрике.
Я все еще не знала, как рассказать ему. Рассказать, что Алиса жива, что я встретилась с ней. О том, что на самом деле я не сидела дома и не отдыхала, а ездила в Страндгорден. И что на этот раз все по-настоящему.
Его футболка лежала на стуле в гостиной, я натянула ее на себя и легла на постель. Открыла дневник.
В то лето, когда я ходила беременная, в 1993 году, в конце апреля градусник показывал двадцать семь градусов тепла – а потом выяснилось, что это был самый жаркий день года. Лето выдалось холодным и дождливым. На следующий год пришла волна тепла, и Алиса ползала в одном подгузнике.
Квартирка в Юрдбру. Нам с Даниэлем удалось снять ее только потому, что его папа был знаком с владельцем. Запах жимолости под окном кухни, грязные серые в полоску обои в спальне, все в дырках. В конце концов я оклеила комнату газетами прямо поверх них.
Даниэль – моя первая настоящая любовь. Он учился на класс старше и всегда был окружен девушками. Я проявила интерес, но не стала бегать за ним. Каким-то образом мне все же удалось привлечь его внимание. Невинность я потеряла на заднем сиденье его развалюхи.
Даниэль был бешеным и неугомонным парнем, вкладывал всего себя в любое дело, за которое брался, и раздражал мою сестру до умопомрачения. Хелена считала, что он плохо на меня влияет, он никак не укладывался в ее упорядоченную схему. Мы ходили на вечеринки, возвращались поздно, устраивали ралли по улицам наперегонки с другими, занимались сексом в его машине.
Хелена всегда была образцовой девочкой. Я же оставалась мечтательницей – всегда была такой, спонтанной и импульсивной, делала, что хотела. Сестра же ко всему подходила ответственно, делала то, что нужно. Ей пришлось рано повзрослеть, когда умер отец.
Когда мама осталась одна с нами двумя, она была вынуждена тяжело трудиться, чтобы сводить концы с концами. По ночам она шила на заказ, днем работала уборщицей – порой в две смены. Мне было всего пять, Хелене приходилось сидеть дома и заботиться обо мне.
Наши с сестрой пути разошлись, когда я стала постарше. Когда же я забеременела в возрасте семнадцати лет, это только ухудшило наши отношения.
Даниэль пришел в восторг, узнав, что станет отцом. Он сделал то, на чем настаивали его родители: закончил школу, сдал все экзамены. А потом мы с ним съехались и стали жить вместе. Ему удалось найти работу в мастерской. Мы жили на одну маленькую зарплату, держались на одном упрямстве. Мы вдвоем и Алиса.
Мне нравилось сидеть дома с нашей малышкой. Смотреть ей в глаза, когда я кормила ее грудью, видеть, как она ищет ротиком сосок, слышать удовлетворенный вздох, когда она его находит. Вдыхать ее ароматы и слушать звуки, которые она издает, ощущать ее полное доверие и бесконечную нежность к ней.
Первый год Алисы. Я читала, как она училась сидеть, как стала переворачиваться с живота на спину, как в конце концов прорезались зубки. Ее первый день рождения. О празднике, когда я испекла ее первый тортик, о том, как лопнул шарик, и она разрыдалась, и как Даниэль снова ее рассмешил.
О Пернилле, которая навестила нас накануне отъезда в долгожданный маленький отпуск.
Я прекратила читать и отложила дневник на ночной столик. Продолжать не хотелось. Я встала с постели и высушила волосы. Надела леггинсы и толстовку с капюшоном. Снова взяла в руки дневник. Села на край кровати и стала вспоминать.
Пляж, белый и бесконечный. Неподвижное море. Разноцветные цветы повсюду. Немилосердная жара. Покачивающиеся деревья. Домик номер один.
Перевернутая красная коляска на песке, лежащая на боку.
Алиса, где ты?
15 августа 1994 года
Где ты была? Чем ты занималась?
Почему тебя не было там? Почему ты ничего не слышала?
Почему ты не заметила, как она исчезла?
Одни и те же вопросы, снова и снова.
Я отлучилась совсем ненадолго. Ведь правда? Я была в двух шагах.
Они думают, что я с ней что-то сделала. С моим собственным ребенком, с моей доченькой. Они думают, что я убила ее. Я вижу это по ним, по их лицам, по тем взглядам, которыми они обмениваются. Слышу по их голосам.
Я совершила нечто непростительное. Самое страшное прегрешение, какое только может совершить мать. Я не смогла уберечь своего ребенка. Оставила ее одну. Меня не было рядом, чтобы защитить ее.
Она спала в своей красной коляске, стоящей между деревьями. Я отошла по пляжу буквально на несколько шагов. Сидела там и размышляла. Всего несколько минут.
Они спрашивают, почему я ничего не заметила. Они говорят, что пора рассказать правду. Расскажи все, как есть, все равно все выяснится.
Я рассказывала, я разъясняла. Раз за разом, раз за разом.
Она не могла сама перевернуть коляску. И я услышала бы, если бы она проснулась. Я отсутствовала совсем недолго. Я была рядом.
Кто-то украл ее. Но кто может украсть чужого ребенка? Это невозможно. Никто не ворует детей. Она где-то здесь. Возможно, кто-то позаботился о ней. Поскольку я не смогла этого сделать. Ее юная, незрелая, эгоистичная мать, которая отошла от коляски.
Она найдется. Она должна найтись. Скоро она вернется. Не может быть, чтобы она сама перевернула коляску, заползла в воду и утонула. Она не могла этого сделать, это невозможно.
Где ты, Алиса? Ты плачешь? Кто-то держит тебя сейчас на ручках?
Мы искали везде. Никаких следов, ничего. Но она где-то здесь, я это чувствую. Вернись ко мне. Услышь, как я зову тебя. Вернись. Ты должна найтись.
Ты для меня все. Ты моя плоть и кровь. Без тебя я не хочу жить. Ты в моей крови.
Стелла
Мама бормотала что-то себе под нос, роясь в ящике кухонного шкафчика.
– Стелла, куда ты засунула открывашку? – спросила она и выдвинула другой ящик. Она произнесла это таким тоном, словно ей пришлось перевернуть в поисках открывашки весь дом.
– В другом ящике, – ответила я, силясь сохранить самообладание.
– Нет, ее здесь нет. Нигде нет.
– Она лежит там.
Мысленно я задалась вопросом, зачем я позвала ее сюда. Потому что не хотела быть одна? Чтобы раздражаться на нее и не думать об Алисе?
– Да, точно, вот она.
Мама взяла почту, лежащую на столешнице.
– Можно положить это на микроволновку?
– Да.
– Тут местная газета и…
– Да-да, положи туда.
– Может быть, все же приготовить побольше, чтобы хватило Хенрику и Эмилю?
В третий раз она задавала мне этот вопрос.
– Маргарета позаботится о том, чтобы они поели перед выездом, – ответила я. – Или перекусят по дороге.
– Ты уверена? Мы можем заморозить то, что останется. Тогда вам и на завтра хватит.
– Мама, этого вполне достаточно.
Она подняла руки, показывая, что сдается.
– Я просто хотела помочь. Извини, что вмешиваюсь в твою жизнь.
У моей мамы удивительная способность всегда и все брать на себя. Она кидается печь булочки или готовить еду, спрашивает, не помочь ли со стиркой или вооружается пылесосом. Иногда даже приятно, когда за тобой ухаживают. Но порой это дико раздражает.
– Что-нибудь слышно от Хелены? – спросила я.
– Она звонила на прошлой неделе. Возможно, они с Чарльзом и детьми приедут на Рождество. Надеюсь, что так и получится.
– Как ты думаешь, она счастлива? В Оксфорде, с ним?
Глупая фраза. Опять все сначала. Зачем я это затеваю? Мне хочется ссоры?
Мама нахмурила лоб, прежде чем ответить.
– Да, мне так кажется. А тебе нет?
– Во всяком случае, она продолжает с ним жить, – сказала я.
Вскоре после того, как я родила Эмиля, моя сестра познакомилась с Чарльзом во время командировки в Лондон. Он профессор литературоведения, обожает коричневый вельвет и пространные монологи. Вот уже тринадцать лет она живет в Оксфорде с ним и их тремя прилизанными сыночками.
– Когда ты разговаривала с ней в последний раз? – спросила мама, помешивая в кастрюле.
– Кажется, весной, – ответила я.
– Почему так получается? Вы почти совсем не общаетесь.
– Мы разные, и всегда были разными.
Мама взяла бокал, который я ей протягивала. Присев у стола, попробовала вино.
– Мне пришлось спорить с тобой куда больше, чем с Хеленой, – произнесла она. – Ты всегда хотела узнать почему. Она же всегда была довольна и принимала все как есть.
– Она всегда стремилась избегать конфликтов.
– Вы просто по-разному ведете себя в одних и тех же ситуациях. Ты как никто другой могла бы это знать.
– Она ни разу не заговорила со мной об Алисе, когда все это случилось. Ни разу не спросила, как я себя чувствую. Делала вид, что ничего не произошло. Обсуждала только практические вопросы – что мы будем есть, кто что будет делать. Я ненавижу такое поведение.
– Что с тобой такое? Ты говоришь об этом с такой обидой.
– У вас есть потребность ничего не трогать. Вы закрываете глаза на проблемы. То, что произошло со мной, повлияло на нас всех, но никто и виду не подавал.
Мама отставила бокал.
– А ты когда-нибудь размышляла над тем, какова твоя роль во всем этом? – спросила она. – Ты избегала нас. Ты не позволяла нам говорить об этом. Не хотела. Бывали периоды, когда мы неделями тебя не видели.
Она протянула руку, чтобы прикоснуться к моей руке. Я отстранилась.
– Помню, как-то я увезла тебя с вечеринки, – продолжала она. – Пернилла позвонила мне – ты выпила лишнего, возможно, еще чего-то наглоталась. У тебя началась паническая атака. Ты чуть не до смерти перепугала всех, кто там был.
Я молчала. Смотрела в пол. Этого мне совершенно не хотелось слышать.
– Мне следовало что-то предпринять еще раньше. Ты права в одном: я долго закрывала на все это глаза, о чем теперь сожалею. Но потом ты стала ходить на терапию. И тебе стало лучше. Ты стала говорить, что жизнь идет дальше. Так и было. Жизнь продолжалась для всех нас. Так что не будь так сурова к Хелене.
Слова мамы вызвали у меня чувство стыда.
Она продолжала:
– Ты много разговаривала с Хенриком, когда познакомилась с ним. Он не испугался, оказался готов нести вместе с тобой твое горе. Знаю, в наших с тобой отношениях не все всегда было гладко. Но я всегда рядом. Надеюсь, ты это знаешь.
Теперь я сама взяла ее за руку.
– Прости, мамочка. Я была несправедлива к тебе. И к Хелене.
– Почему ты думаешь об Алисе? Не лучше ли оставить все это позади? У тебя есть Хенрик и Эмиль, жизнь сложилась хорошо. Отпусти прошлое, Стелла!
Поднявшись, я обняла маму. Она совершенно права – лучше оставить все это позади.
– Ты в последнее время посещала могилу? – спросила она. – Прости, я знаю, ты предпочитаешь называть это памятным камнем.
Я отрицательно покачала головой. Потом мы поужинали, мама попрощалась и уехала к себе, а я еще долго сидела в кухне, обдумывая наш разговор.
У меня сохранились лишь разрозненные воспоминания о периоде между исчезновением Алисы и пятым отделением. Весной 1995 года мама отправила меня на принудительное лечение. Меня поместили в закрытое психиатрическое отделение. На тот момент я ничего не ела, сильно исхудала. Находилась в глубокой депрессии.
Со временем я познакомилась с психотерапевтом по имени Биргитта. Она помогла мне, я начала смотреть вперед и решила жить дальше. Позднее я пошла учиться и стала изучать психологию, желая стать психотерапевтом. Я хорошо знаю свое дело.
Во всяком случае, так было раньше.
Но теперь уже нет. В настоящий момент я никому не могла помочь. Даже самой себе.
Поднявшись, я вытерла столешницу и взяла газеты, которые мама положила на микроволновку. Из стопки выпал конверт. Я подняла его. Он был подписан от руки, на нем значилось мое имя – «Стелле Видстранд, бывш. Юханссон». Без марки и без адреса. Кто-то опустил его прямо в почтовый ящик.
Я распечатала конверт. В нем лежала сложенная бумажка с нарисованным крестом. Текст был аккуратно выведен черной чернильной ручкой.
Стелла Видстранд
Род. 12.11.1975
скоропостижно
покинула нас
никто не грустит
никто ее не оплакивает
Изабелла
Холод пробирал до костей. Хотя я до носа замотала лицо толстым шарфом, меня не покидало ощущение, что я совершенно голая. Съежившись, я бежала в сторону Вальхаллавеген. Вот уже третий день над Стокгольмом свирепствовала непогода. В этот день у нас должна быть только одна лекция, поэтому многие остались сегодня дома. Как Юханна. Если бы не групповая терапия, я бы тоже не пошла. Во всяком случае, подумывала бы об этом. Но я не хотела пропускать встречу со Стеллой. Слишком многое было поставлено на карту.
До начала сеанса групповой терапии оставалось сорок восемь минут. Этого момента я ждала всю неделю. А вдруг она не придет?
Я перешла дорогу, направляясь к автобусной остановке. Подошел автобус, я села в него. Воздух внутри был тяжелый, влажный от мокрой одежды и капающих зонтиков. Окна запотели, через них свет еле пробивался внутрь, как сквозь туман.
С тех пор как я нашла Стеллу, я все время думала о ней. Возможно, даже чересчур много. В прошлый раз она очень внимательно разглядывала меня. Как будто знала, кто я. Словно понимала, зачем я пришла. Но она не может ничего знать. Ей ничего не известно обо мне и моей жизни. Она понятия не имеет.
Автобус остановился возле Торгового центра. Я с трудом пробилась к дверям, вышла и направилась к консультации. Открыла тяжелую дверь, вошла внутрь, поднялась на четвертый этаж. Поздоровавшись с администратором, оплатила сегодняшний сеанс и прошла в зал.
Села в одно из кресел, отключила звук на телефоне.
Стелла зашла ровно в час и закрыла за собой дверь. Я смотрела на нее. Сегодня она была одета в элегантное платье до колен, волосы красиво уложены в толстый узел на затылке.
Кажется, все сегодня были не в настроении. Клара нервничала по поводу презентации, которую ей предстояло делать завтра утром перед руководством компании. Пьер шипел, что она всегда понапрасну дергается и жалуется, а потом все проходит хорошо. Она что-то шипела ему в ответ.
Я снова взглянула на Стеллу. Так трудно понять, что у нее на уме. Пока она не проронила ни слова, просто сидела молча.
Она слушала. Изучала нас одного за другим. Через некоторое время я почувствовала на себе ее взгляд.
Я подняла глаза и улыбнулась ей.
Стелла не ответила на мою улыбку.
Стелла
Я пожалела, что предложила Изабелле Карлссон посещать групповую терапию. Учитывая те социальные трудности, которые она сейчас испытывает (с ее слов), эта форма работы хорошо подходит. Но так я рассуждала до того, как поняла самое главное.
Другие уже высказались сегодня, а она – нет. Пока она не произнесла ни единого слова.
На какое-то время в зале воцарилась тишина. Я должна сделать так, чтобы она заговорила. Заставить ее раскрыться.
Я беру слово: Как у тебя прошла неделя, Изабелла?
Изабелла: Неделя прошла неплохо. Мы начали выполнять новое групповое задание, я попала в очень хорошую группу. Так здорово. И еще я стала донором.
Она снова улыбается, отчетливо проступает ямочка на левой щеке.
Изабелла: Вчера я впервые сдавала кровь. Я немного боюсь иголок. Как мама, она вообще сходит с ума по этому поводу. Но все прошло даже лучше, чем я думала.
Некоторое время она сидит молча. Женщина, которую она называет «мамой», – кто она?
Изабелла: Кстати, она хочет, чтобы я приехала домой на выходные, а у меня нет ни малейшего желания.
Магнус: Это почему?
Изабелла: Ну, у нас сейчас не самые лучшие отношения. Именно она рассказала мне, что Ханс мне не настоящий отец.
Арвид: А как ты об этом узнала?
Изабелла: Я так плакала. Сказала маме, что очень тоскую по нему и что со временем не становится легче, как все утверждают. Сказала ей, что эта боль никогда не пройдет. Она обиделась. Ответила мне, что она, по крайней мере, еще пока жива.
Изабелла делает глубокий вдох, оглядывается по сторонам. Неужели в ее рассказе все правда? Неужели все это не игра?
Изабелла: Мы с папой были очень близки. Знаю, ей хотелось бы, чтобы у нас с ней были такие же отношения, добрые и естественные, как у нас с ним. Но это не так.
Голос дрожит, она вот-вот заплачет. Это не подделка. Никто не может вести себя так убедительно, не испытывая истинных чувств. Что все это означает? Что я ошиблась? Что мне все померещилось? И это вовсе не Алиса, а просто Изабелла?
Изабелла: И тут она заявила, что он мне не настоящий отец.
Клара: Надо же выбрать такой момент, чтобы все рассказать! Чудовищно.
Пьер: Просто жестоко.
Арвид: Да она больная. А у тебя по поводу этого какие чувства?
Изабелла: Даже не знаю. Ведь у нее тоже горе. Наверное, я не должна быть к ней несправедлива. Ей тяжело. У нее жизнь сложилась непросто. И все же она изо всех сил старалась быть хорошей мамой.
Может быть, Изабелла оказалась здесь случайно? А что если она вообще ничего не знает? Нет, все не так просто. Она что-то скрывает. Но что?
Клара: Ясное дело, у нее тоже горе, но все-таки.
Арвид: В любом случае, это недопустимо. Такие вещи нельзя рассказывать так бестактно.
Изабелла: Было бы куда логичнее, если бы мама оказалась моей приемной мамой.
Я: Что ты имеешь в виду?
Некоторые участники уставились на меня, переглядываются. Плевать. Мне нужно все выяснить.
Я: Твоя мама, как ее зовут?
Изабелла: Керстин.
Я: У вас с Керстин сердечные отношения?
Изабелла: Даже не знаю, что сказать. С папой я могла поговорить обо всем на свете. А мы с мамой как будто с разных планет.
Арвид: Какая мама не с другой планеты?
Облегченный смех в группе. Я пытаюсь улыбнуться.
Арвид: Моя настаивает, что завтра завалится ко мне в гости. А я все не научусь говорить нет.
Клара: Ты должен научиться охранять свои границы.
Разговор переходит в другое русло, участники обсуждают что-то между собой. Я хочу услышать побольше об Изабелле, но не могу вклиниться, не вызвав у других изумления. Мне кажется, Изабелла хочет еще рассказать о Керстин – женщине, которая называет себя ее матерью.
Было бы куда логичнее, если бы мама оказалась моей приемной мамой.
Что это может означать? Она знает, что Керстин не является ее биологической матерью? И хочет показать мне, что ей это известно? А кто такая эта Керстин? И что известно ей?
Сосредоточиться невозможно. Я понятия не имею, о чем говорит группа. Слишком много мыслей вертится у меня в голове.
Алиса, все что произошло, когда она пропала, – и после того.
И то, что случилось потом, двенадцать лет назад, когда моя жизнь снова рассыпалась на куски.
Поездка в «Страндгорден».
Заявление Лины Ниеми.
Сообщение о моей смерти.
Кто кладет такое в почтовый ящик?
Это предупреждение?
Угроза?
Хенрик был в бешенстве. В первую очередь от того, что я решила не обращаться в полицию. К сожалению, не так уж редко случается, что психотерапевтам угрожают. Но в моей практике такое впервые. Человек, пославший мне это, подходил к нашему дому. Он положил письмо в наш ящик. Но мысль о том, что кто-то готов нанести мне физический ущерб, кажется абсурдной. Никто не может ненавидеть меня так сильно, чтобы зайти так далеко. Во всяком случае, насколько мне известно.
Да и что может сделать полиция? Письмо написано от руки, разумеется, без подписи, без имени отправителя.
Хенрик предположил, что оно написано Линой или ее родителями, – это единственные люди за все годы моей работы психотерапевтом, которые демонстрировали по отношению ко мне открытую враждебность.
Возможно, он прав. Это могли написать родители Лины, кто-то из них или оба. Это могла быть сама Лина. А может быть, это совсем другой человек. Кто-то из моих пациентов. Например, кто-нибудь из группы, которая сидит передо мной сейчас.
Может быть, это Изабелла Карлссон.
Я слишком долго просидела, погруженная в свои мысли, и я поспешно выпрямляюсь на стуле.
Пьер рассуждает о социальных сетях. Он не понимает, какое люди получают удовольствие, сидя в «Фейсбуке» или «Инстаграме», почему сорок восемь лайков придают жизни смысл или почему так важно получить подтверждение от других, выложив красивую картинку, изображающую сконструированную реальность. Его интересует, выложила ли Изабелла фото своего отца, он спрашивает, не написала ли она: «Я тебя никогда не забуду». Народ постоянно занимается всей этой ерундой. «Не проходит ни дня, чтобы я не думала о тебе». А на самом деле мамаша или кошка умерла семнадцать лет назад. Чушь собачья. Человек забывает. Не бывает такого, чтобы ты каждый день думал о ком-то и тосковал по нему семнадцать гребаных лет, говорит он. Горе проходит, человек идет дальше.
– Что есть горе? – произношу я. – Что такое тоска? Это когда кого-то отрывают от тебя, и он уносит с собой часть твоего существа. Часть, которую нельзя восполнить ничем другим. Горе и тоска навсегда остаются с тобой. И это больно. Остается кровоточащая рана. На ней образуется корка, которая чешется, разрывается – и снова проступает кровь. И однажды на этом месте возникает шрам. Рана зажила, но шрам остался навсегда.
Все смотрят на меня. Гнетущая тишина.
– Через несколько лет ты замечаешь, что горе изменило тебя, – продолжаю я. – Оно поселилось внутри тебя. Из него создается вся твоя последующая жизнь. Не проходит ни дня, чтобы ты не испытал горя. Ты никогда не забудешь. Оно стало частью тебя – того тебя, каким ты стал теперь.
Не глядя ни на кого из участников группы, я встаю и выхожу из зала.
2 сентября 1994 года
Двадцать дней. Самые долгие в моей жизни.
Я живу в кошмарном сне.
Не сдавайся. Позаботься о себе. Ты должна верить, ты должна надеяться. Вот что все говорили мне поначалу. Они говорили это из добрых побуждений, желая поддержать и утешить. Но это были пустые слова.
Теперь они говорят мне, что ее нет. Алиса утонула, ее нет в живых. Она умерла.
Я отказываюсь в это верить.
Однако надежда во мне угасла.
Все произошло за секунду. За краткое мгновение.
Теперь моя девочка навсегда пропала. Как я смогу жить дальше?
Все боятся моего горя. Мама, Хелена, Мария. Словно я больна заразной болезнью.
Даниэль молчит. Он избегает смотреть мне в глаза. Я ненавижу эту стену, выросшую между нами. Лучше бы он кричал на меня, обвинял меня так же, как я виню себя. Знаю, он винит меня, хотя вслух не говорит ни слова.
Мы потеряли Алису. Среди этого горя мы теряем друг друга.
Стелла
Прячась под своими зонтиками, люди спешили по улице Санкт-Эриксгатан. Я зашла в кондитерскую Телина, взяла кофе и села за столик в самом дальнем углу. Я покинула консультацию, не сообщив Ренате и не отменив прием следующего пациента. Такого со мной никогда ранее не случалось. И впервые я покинула сеанс групповой терапии до его окончания.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?