Читать книгу "Сто тайных чувств"

Увидев меня, мужчина вскочил на ноги. У него было своеобразное, но изысканное лицо, не китайское и не иностранное. Он носил одежду джентльмена. Я видела этого человека раньше, это точно. Потом я услышала звуки, доносившиеся с другой стороны холма: журчание воды по камням, чьи-то вздохи, шуршание листьев под чьими-то ногами. Блеснул серебряный набалдашник трости, показалось измученное лицо ее обладателя. Он застегивал множество пуговиц на брюках. Это был генерал Капюшон, а элегантный мужчина с бананом – Половинчатый человек по прозвищу Ибань.

Васа! Это тот человек, о возвращении которого к мисс Баннер я молилась. Правда, потом я молилась, чтоб он держался от нас подальше, но, видимо, успела попросить Господа не так много раз.

Капюшон что-то пролаял Ибаню, а тот обратился ко мне:

«Маленькая мисс, этот джентльмен – знаменитый генерал-янки. Не это ли дом, где живут иностранцы, поклоняющиеся Господу?»

Я не ответила. Я вспомнила, что сказал человек, вернувшийся на Чертополоховую гору: генерал Капюшон предал хакка. Я увидела, что генерал уставился на мои ботинки. Он снова заговорил, и Ибань перевел:

«Дама, которая подарила вам эти кожаные туфли, хорошая подруга генерала. Она очень хочет его увидеть».

Так туфли на моих ногах привели двух мужчин к мисс Баннер. Ибань оказался прав. Она была счастлива видеть генерала Капюшона. Она обвила его шею руками и позволила поднять ее в воздух. Она сделала это прямо перед пастором Аминем и миссис Аминь, которые, хотя и были мужем и женой, никогда не прикасались друг к другу, даже в своей комнате, – так мне сказал Лао Лу. Поздно ночью, когда все должны были спать, но никто не спал, мисс Баннер открыла дверь, и генерал Капюшон проскользнул в ее спальню. Все слышали это, ведь у нас не было окон, только деревянные экраны.

Я так и знала, что мисс Баннер позовет генерала к себе. Ранее тем же вечером я открыла ей, что Капюшон предал народ хакка, так что он предаст и ее. Она очень рассердилась, как будто я говорила это, чтобы проклясть ее. Она сказала, что генерал был героем, что он оставил ее в Кантоне только для того, чтобы помочь Почитателям Господа. Тогда я пересказала то, что поведал человек, вернувшийся на Чертополоховую гору: генерал Капюшон женился на дочери китайского банкира из-за золота. Она сказала, что мое сердце – гниль, а мои слова – черви, питающиеся сплетнями, и если я поверю в эти гадости про генерала, то перестану быть ее верной подругой.

Я спросила:

«Если вы во что-то уже верите, разве можно резко остановиться? Если вы уже чья-то верная подруга, как можно перестать ею быть?»

Она не ответила.

Ночью я услышала звук музыкальной шкатулки, которую ей в детстве подарил отец. Я слушала музыку, от которой слезы струились по щекам миссис Аминь, но сейчас под эту музыку мужчина целовал девушку. Я слышала, как мисс Баннер ахает снова и снова. Ее счастье было так велико, что вылилось через край, просочилось в мою комнату и обернулось слезами печали…

* * *

Я снова начала стирать у Гуань дома. Обычно стиркой у нас занимался Саймон – это было одним из приятных моментов в браке. Ему нравилось убираться в доме, застилать свежие простыни и разглаживать их на кровати. С тех пор как он ушел, мне пришлось самой стирать свою одежду. В подвале моего дома есть прачечная самообслуживания, но меня раздражает затхлый воздух и тусклый свет. Такая атмосфера плохо сказывается на моем воображении. Но и Гуань тоже подбешивает. Я всегда жду, пока не закончатся все чистые трусы. Тогда я гружу в багажник три мешка с бельем и еду на Бальбоа-стрит.

Даже сейчас, засовывая выстиранную одежду в сушилку Гуань, я вспоминаю об истории, которую она рассказала мне в тот день, когда я так надеялась на любовь. Когда она дошла до того, что радость перешла в печаль, я заявила:

– Гуань, я не желаю больше это слышать.

– А? Почему?

– Меня это бесит. Я не хочу портить себе настроение.

– Может быть, я тебе больше скажу, не бесись. Видишь, какую ошибку допустила мисс Баннер…

– Гуань, – перебила я, – я не хочу слышать о мисс Баннер.

Какая сила! Какое облегчение! Я была поражена, насколько Саймон сводил меня с ума. Я сумела противостоять Гуань. Я смогла сама решить, кого мне слушать и почему. Я могла бы быть с кем-то вроде Саймона, приземленным, логичным и здравомыслящим. Я никак не ожидала, что он тоже наполнит мою жизнь призраками.

Часть II

1
Светлячки

В тот вечер, когда Саймон первый раз поцеловал меня, я наконец узнала правду об Эльзе. Весна подошла к концу, и мы гуляли по холмам за кампусом Беркли, покуривая травку. Была теплая июньская ночь, и мы наткнулись на место, где в дубах мерцали крошечные белые огоньки, как будто на дворе Рождество.

– У меня глюки? – спросила я.

– Это светлячки, – ответил Саймон. – Чудо, правда?

– Ты уверен? Вот уж не знала, что они живут в Калифорнии. Никогда раньше не видела!

– Может, какие-то студенты разводили их ради эксперимента, а потом отпустили.

Мы сидели на покрытом струпьями стволе поваленного дерева. Два мерцающих насекомых, петляя, летели навстречу друг другу, их влечение выглядело случайным, но предопределенным. Они вспыхивали и гасли, как крошечные самолеты, направляющиеся к одной и той же взлетно-посадочной полосе, все ближе и ближе, пока не слились на миг в маленький огонек, который затем погас.

– Вот и конец романтике, – улыбнулся Саймон.

Он пристально посмотрел на меня, а потом как-то неловко обнял за талию. Прошло десять секунд, потом двадцать, а мы не двигались. У меня горели щеки, сердце выпрыгивало из груди. Я поняла, что мы пересекаем границы дружбы, собираемся перепрыгнуть через забор и бежать куда подальше. И действительно, наши рты, как те светлячки, устремились навстречу друг другу. Я закрыла глаза, когда его губы коснулись моих. Мы, дрожа, попробовали поцелуй на вкус.

Как только я придвинулась ближе, чтобы Саймон мог обнять меня крепче, он выпустил меня из рук и, практически оттолкнув, забормотал извиняющимся тоном:

– О господи, прости. Ты мне правда нравишься, Оливия. Сильно нравишься. Это сложно… потому что…

Я скинула светлячка со ствола и тупо уставилась на него, пока тот копошился, лежа на спине.

– Видишь ли, когда я видел Эльзу в последний раз, мы ужасно поссорились. Она очень рассердилась на меня, и это была наша последняя встреча. Полгода назад. Дело в том, что я все еще люблю ее…

– Саймон, не нужно ничего объяснять. – Я встала на ватных ногах. – Давай просто забудем об этом, ладно?

– Оливия, сядь. Пожалуйста. Я должен тебе сказать. Я хочу, чтобы ты поняла. Это важно.

– Отпусти меня. Забудь, ладно? О черт! Просто притворись, что этого никогда не было!

– Подожди! Вернись! Сядь, прошу тебя. Оливия, я должен тебе сказать…

– Да на кой черт?!

– Потому что мне кажется, что я тебя тоже люблю.

У меня перехватило дыхание. Я бы предпочла, чтобы это признание не содержало в себе слова «кажется» и «тоже», словно бы я становилась частью эмоционального гарема. Но поскольку я потеряла голову, слова «люблю» оказалось достаточно, чтобы подействовать и как бальзам, и как приманка. Я послушно села.

– Если ты услышишь, что произошло, – сказал он, – может быть, ты поймешь, почему мне потребовалось так много времени, чтобы сказать, что я к тебе чувствую.

Мое сердце все еще бешено колотилось от странной смеси гнева и надежды. Мы просидели в нервном молчании в течение нескольких минут. Когда я была готова, я холодно процедила:

– Давай.

Саймон откашлялся.

– Эта ссора с Эльзой произошла в декабре, во время перерыва на четвертьфинал. Я вернулся в Юту. Мы планировали покататься на беговых лыжах в каньоне Литтл-Коттонвуд. За неделю до этого мы молились, чтобы выпал снег, и он повалил, как из грузовика, сугробы выросли в три фута…

– Она передумала и не захотела идти, – догадалась я, стараясь ускорить рассказ.

– Нет, мы пошли. Итак, мы ехали вверх по каньону и говорили о принципах соглашения об уровне обслуживания и о том, делает ли раздача еды бедным вымогательство и ограбление банков менее предосудительными. Ни с того ни с сего Эльза спросила меня: «А как ты относишься к абортам?» И я подумал, что ослышался, и переспросил: «К когортам? К каким еще когортам?» Она ответила: «Нет, к абортам». Поэтому я начал: «Слушай, мы с тобой говорили ранее о процессе Роу против Уэйда[32]32
  Историческое решение Верховного суда США относительно законности абортов, согласно которому женщина имеет право прервать беременность по собственному желанию до тех пор, пока плод не станет жизнеспособным (то есть примерно до 28 недель).


[Закрыть], решение оказалось не слишком…» Она оборвала меня на полуслове: «Что ты правда чувствуешь по этому поводу?» – «В смысле „чувствуешь“?» – не понял я. Она произнесла медленно, выговаривая каждый слог: «В эмоциональном плане. Что ты чувствуешь?» Я ответил, что в эмоциональном плане мне по барабану. Тогда она взорвалась: «Да ты даже не задумался! Я же не о погоде тебя спрашиваю, а о жизнях! Я говорю о реальной жизни женщины и потенциальной жизни в ее утробе!»

– Это была истерика! – Я с радостью подчеркнула, что у Эльзы была взбалмошная натура.

Саймон покивал.

– Короче, она выскочила из машины чуть ли не на ходу, злющая, и встала на лыжи, а перед тем, как уехать, выкрикнула: «Я беременна, дубина! И я не собираюсь оставлять ребенка и портить себе жизнь. Но меня гложет мысль о необходимости убить его, тогда как ты сидишь тут и улыбаешься. Ему, видите ли, по барабану!»

– Господи, Саймон! А как ты должен был догадаться?

Про себя я подумала, что Эльза хотела женить его на себе и поставила перед фактом, но Саймон отказался. Вот и молодец.

– Я был ошарашен, – продолжил Саймон. – Я же ни о чем не знал. Мы всегда предохранялись.

– Думаешь, она специально залетела?

Он нахмурился и решительно заявил:

– Она не такая!

– И что ты сделал?

– Нацепил лыжи и поехал за ней. Я постоянно кричал, чтобы она подождала, но она миновала гребень горы и скрылась из вида. Помню, как красиво было в тот день. Знаешь, никогда и не подумаешь, что такие ужасные вещи могут происходить в такую великолепную погоду. – Он горько рассмеялся.

Я-то думала, что это всё – с того дня они с Эльзой не виделись, конец истории и теперь пора перелистнуть страницу – со мной.

– Ну, – сказала я, пытаясь придать голосу нотки сочувствия, – самое меньшее, что она могла сделать, это дать вам возможность обсудить ситуацию, прежде чем сбегать от тебя.

Саймон подался вперед и закрыл лицо руками.

– О боже! – выдавил он страдальческим тоном.

– Саймон, я понимаю, но это была не твоя вина, и теперь все кончено…

– Погоди, – хрипло попросил он. – Дай мне дорассказать. – Он уставился на свои колени и несколько раз глубоко вдохнул. – Я добрался до этого крутого спуска, и там был знак «ВЪЕЗД ЗАПРЕЩЕН». Чуть дальше, на вершине уступа, сидела, обхватив себя руками, Эльза и рыдала. Я окликнул ее, и она со злостью вскинула голову, а потом оттолкнулась палками и поехала вниз, в ущелье. Я до сих пор вижу эту картину: снег, невероятный, чистый и бездонный. Эльза скользит вниз по линии спада. Но где-то на полпути лыжи увязли, поскольку снег был более плотным, и она остановилась…

Я взглянула в глаза Саймону. Он смотрел невидящим взглядом на что-то далекое и потерянное, и мне стало страшно.

– Я выкрикнул ее имя так громко, как только мог. Эльза пыталась опереться на палки, чтобы высвободить носки лыж. Я заорал: «Господи, Эльза!» И тут раздался этот звук, словно приглушенный выстрел, а потом стало тихо. Эльза обернулась. Она прищурилась – должно быть, ее ослепило солнце. Я не думаю, что она видела склон в двухстах ярдах над ней. Снег разошелся беззвучно, словно расстегнулась гигантская молния. Шов превратился в трещину, в ледяную голубую тень. А потом трещина поползла вниз довольно быстро, став огромной, стеклянной, как хоккейная площадка. Потом все вокруг загрохотало: земля, мои ноги, грудь, голова… Эльза все поняла. Она изо всех сил пыталась избавиться от лыж…

Как и Эльза, я понимала, что именно сейчас произойдет.

– Саймон, я не хочу слушать, что было дальше…

– Она скинула лыжи и рюкзак и бежала по сугробам, увязая по бедра. Я заорал: «В сторону!» А потом снежная лавина обрушилась вниз, и я слышал только страшный рев. Деревья ломались, будто зубочистки…

– Боже… – прошептала я.

– Она барахталась на поверхности. Так нужно вести себя во время схода лавины, а потом… снег поглотил ее… Эльза исчезла. Лавина прекратила грохотать, стало совершенно тихо. Я чувствовал запах сосновой смолы от сломанных деревьев. Мысли неслись со скоростью света, но я приказал себе: не паникуй, если начнешь паниковать, то все пропало. Я скатился по склону между деревьями, там, где снег был не тронут, мысленно говоря себе: не забудь, где она ушла под завал, поищи, не торчат ли там лыжи, воткни свою лыжу, чтобы пометить место, копай палкой, постепенно расширяя круг. Но когда я съехал вниз, все выглядело совершенно иначе. Точка, которую я отметил в своей голове… черт, ее там не было, осталось только огромное поле снега, тяжелого, как мокрый цемент. Я спотыкался, чувствуя себя словно в одном из тех кошмаров, когда у тебя отнимаются ноги…

– Саймон, – сказала я, – тебе необязательно…

Но он продолжал говорить:

– Внезапно меня поразило это странное спокойствие, этакий глаз урагана. Я мысленно представлял Эльзу. Мы же с ней связаны ментально. Она направляла меня. Я пробрался туда, где, как мне казалось, ее погребло под снегом, и начал копать одной из лыж, обещая ей, что скоро вытащу ее. И тут я услышал вертолет. Слава богу! Я махал как сумасшедший, потом оттуда выскочили два парня из лыжного патруля с собакой и специальными зондами. Я вел себя как полный придурок, все талдычил о ее отличной спортивной форме, о частоте ее сердечных сокращений, о том, сколько миль она пробегает каждую неделю, показал, где они должны копать. Но ребята из лыжного патруля и собака зигзагами спустились по склону, а я продолжил копать в том же месте. Вскоре собака залаяла. Парни снизу закричали. Они нашли Эльзу. Меня удивило, что она оказалась не там, где я думал. Когда я добрался до них, то увидел, что они ее наполовину раскопали. Я, потный и запыхавшийся, пробирался туда, выкрикивая слова благодарности, говорил спасателям, что они просто молодцы, потому что видел, что с ней все в порядке. Эльза все это время была всего в двух футах под поверхностью. Я был так чертовски рад увидеть ее живой.

– Слава богу, – прошептала я, – а то я уж было подумала…

– Ее глаза были широко открыты, но она застыла неподвижно, сложив ладони чашечкой перед губами, как я ее учил, чтобы создать воздушный карман и продержаться подольше. Я рассмеялся: «Круто, Эльза! Поверить не могу, что у тебя достало выдержки не забыть про воздушный карман!» Но парни-спасатели отпихнули меня от нее со словами: «Прости, но она умерла». Я не понял: «Чуваки, что за ерунду вы несете, вот же она, я ее вижу, вытаскивайте!» Один из них положил мне руку на плечо и сказал: «Приятель, мы копали целый час, а про лавину сообщили еще часом раньше. Скорее всего, она смогла продержаться минут двадцать, максимум двадцать пять!» Я завопил как сумасшедший: «Да прошло всего десять!» Я просто обезумел. Знаешь, что я подумал? Что Эльза подговорила спасателей сказать так, потому что все еще злилась на меня. Я отпихнул их в сторону. Я собирался ей сказать, что теперь прочувствовал всем своим нутром, как ценна жизнь и как трудно расставаться с жизнью, своей или чьей-то еще.

Я положила руку на плечо Саймону. Он судорожно ловил ртом воздух, как астматик.

– Когда я добрался до нее, то вытащил снег, застрявший у нее во рту… И тут я понял, что она не дышит… Она не дышит в тот маленький воздушный кармашек, который я научил ее делать. Я увидел, что ее лицо потемнело, в открытых глазах замерзли слезы, и сказал: «Эльза, да ты что, не надо бояться…» Я схватил ее за руки – черт! они были просто ледяные! – но она не перестала… Она…

– Я все понимаю, – мягко произнесла я.

Саймон покачал головой.

– Она молилась. Она сложила руки так, как я ее научил. И хотя я уже понимал, что это конец… Господи… и знал, что она молчит, но словно бы слышал ее плач: «Боженька, пожалуйста, прошу тебя, не дай мне умереть…»

Я отвернулась. В горле предательски клокотало, пока я пыталась не заплакать. Я не могла подобрать слова, чтобы утешить его. Знаю, что должна была испытывать ужасную печаль, огромное сочувствие к Саймону, и я правда это все ощущала. Но если быть до конца честной, то сильнее всего меня мучил страх. Я ненавидела Эльзу, желала ей смерти, а теперь словно бы убила ее.

Я должна была поплатиться за это. Все это вернется ко мне, описав полный кармический круг, как Гуань и психиатрическая больница. Я покосилась на Саймона. Он ясным взглядом рассматривал контуры дубов и огоньки светлячков.

– Знаешь, бо́льшую часть времени я понимаю, что ее больше нет, – сказал он с жутким спокойствием. – Но иногда, когда я думаю о ней, по радио звучит наша любимая песня. Или прямо в этот момент звонит ее подруга из Юты. Не думаю, что это просто совпадение. Я чувствую ее. Она рядом. Потому что мы были связаны, действительно связаны во всех отношениях. Связь была не только физической, физическая составляющая как раз наименее важна… Это было как… можно я тебе кое-что прочту, что написала Эльза?

Я тупо кивнула. Саймон вынул бумажник и развернул листок бумаги, вытершийся по швам.

– Она прислала мне это примерно за месяц до несчастного случая в подарок на день рождения.

У меня рвалось сердце, пока я слушала ее письмо.

– «Любовь коварна, – начал он дрожащим голосом, – она никогда не бывает обыденной или заурядной. К ней нельзя привыкнуть. Нужно сначала следовать за любовью, а затем позволить ей следовать за вами. Любви невозможно сопротивляться. Это как прилив. Она уносит вас в море, а затем снова выкидывает на пляж. Боль сегодня – ступенька на пути в рай. Можешь сбежать от любви, но не получится сказать ей „нет“. Это касается всех и каждого». – Саймон снова сложил письмо. – Я все еще верю в это, – подытожил он.

Я отчаянно пыталась понять, что означают эти слова. Но мой разум превращал все только что услышанное в напыщенную тарабарщину. Он прочел мне письмо, намекая, что хочет этого от меня?

– Красиво, – промямлила я, стыдясь, что больше ничего не придумала.

– Господи! Ты не представляешь, какое это облегчение. Поговорить с тобой про нее! – Его глаза горели, слова лились самозабвенно. – Она единственная, кто понимает меня, действительно понимает. Я все время про это думаю, хоть и знаю, что должен отпустить ее. Но я таскаюсь по кампусу с мыслью: «Нет, она не может уйти». И тут я вижу ее, такие же волнистые волосы, вот только потом девушка оборачивается, и это не она. Но сколько бы раз я ни ошибался, я не перестаю искать ее. Это зависимость. Худший вид зацикленности. Я вижу ее во всем, в каждом. – Его безумные глаза встретились с моими. – Взять, к примеру, твой голос. Когда мы впервые встретились, мне показалось, что ты разговариваешь совсем как она.

Должно быть, я подпрыгнула на пару сантиметров, поскольку Саймон быстро добавил:

– Ты должна понять, что я в момент нашего знакомства был малость не в себе. Прошло всего три месяца после того, как она… после несчастного случая. Мне хотелось верить, что она все еще жива, осталась в Юте, просто очень злится на меня, вот почему мы так долго не видимся. На самом деле теперь ваши голоса мне уже не кажутся такими уж похожими. – Он провел кончиком пальца по костяшкам моих пальцев. – Мне никогда не хотелось любить кого-то еще. Я решил, что хватит и того, что было у нас с Эльзой. Ну, многие люди не испытывают такую любовь никогда в жизни… Ты понимаешь, о чем я?

– Тебе повезло.

Он продолжал наглаживать мои костяшки.

– А потом я вспомнил слова Эльзы о том, что от любви нельзя убежать, ей нельзя отказать. Просто не получится. – Он посмотрел на меня. – Вот почему я все это рассказал. Чтобы отныне быть с тобой откровенным. Чтобы ты понимала, что я испытываю чувства и к другому человеку, а не только к тебе, и порой я витаю где-то в другом месте…

Я с трудом дышала, а потом прошептала самым ласковым голосом:

– Я понимаю. Правда.

А затем мы встали и, не говоря ни слова, отправились в мою квартиру. То, что должно было стать одной из самых романтических ночей в моей жизни, превратилось в сущий кошмар. Все время, пока мы занимались любовью, у меня было ощущение, что Эльза наблюдает за нами. Мне казалось, что я занимаюсь сексом во время похорон. Я боялась даже пикнуть. Саймон же вовсе не выглядел скорбящим или виноватым. Вы бы не догадались, что он только что поведал самую грустную историю, какую мне когда-либо доводилось слышать. Он ничем не отличался от других парней и в первую ночь стремился продемонстрировать, насколько он искушенный и изобретательный, волновался, что мне не понравится, и вскоре был готов ко второму раунду.

После этого я лежала в постели без сна, думая о музыке Шопена и Гершвина, о том, что у них может быть общего. Я представила себе пухлые коленки Эльзы, на которых, если присмотреться, виднелись лики херувимов, причем один из них с блаженной улыбкой. Интересно, откуда у маленькой девочки мог взяться шрам, по форме и цвету напоминающий дождевого червя? Я подумала о ее глазах – какие воспоминания о надежде, боли и насилии она впитала? «Любовь как прилив», – писала она. Перед моим мысленным взором Эльза плыла по волне лавины. К рассвету я видела ее так же явственно, как и Саймона: вокруг головы светящийся нимб, кожа нежная, как ангельские крылья. Ледяные голубые глаза видят все, прошлое в будущем. Она навсегда останется опасно красивой, такой же нетронутой и манящей, как целый склон свежевыпавшего снега.

* * *

Оглядываясь назад, я понимаю, что верхом глупости было продолжить отношения с Саймоном. Но я была молоденькой и потеряла голову от любви. Я перепутала жалкое положение с романтическим ореолом, приняв сочувствие за обязательство избавить Саймона от печали. Я, как магнит, притягивала к себе чувство вины. Отец, Гуань, теперь Эльза. Я чувствовала себя виноватой за каждую плохую мысль, которую позволила в отношении Эльзы. В качестве покаяния я искала ее одобрения. Я стала ее наперсницей. Помогла реанимировать ее. Помнится, я предложила Саймону отправиться в поход в Йосемити.

– Ты говорил мне, как сильно Эльза любила природу, – заявила я. – Мы отправимся туда, и она будет незримо с нами.

Саймон выглядел благодарным за то, что я понимала его, и для меня этого было достаточно, ведь наша любовь еще вырастет. Просто нужно немного подождать. Именно это я напомнила себе позже, когда мы разбили лагерь неподалеку от водопада Ранчерия. Над нами раскинулся величественный балдахин из звезд. Он был таким огромным, таким ярким, как и моя надежда.

Я долго собиралась с чувствами, потом с мыслями, чтобы сказать об этом Саймону, но прозвучало банально:

– Саймон, послушай. Ты понимаешь, что первые влюбленные на Земле видели эти же звезды?

Саймон глубоко вдохнул и выдохнул. Это было не удивление, а осознанная печаль. Я знала, что он снова думает об Эльзе. Может быть, он размышлял о том, что она раньше смотрела на эти самые звезды. Или что она однажды выразила подобную мысль, только более изящно. Или что в темноте мой голос принадлежал ей, и с той же страстью, с какой я озвучивала заурядные мысли, Эльза выражала решимость спасти весь чертов мир.

А потом я почувствовала, что становлюсь меньше и плотнее и меня вот-вот раздавит вес собственного сердца, как будто законы гравитации и равновесия изменились и теперь я нарушаю их. Я еще раз посмотрела на эти яркие звездочки, мерцающие, как светлячки. Только теперь они расплывались и таяли, а ночное небо качалось и кружилось, слишком огромное, чтобы выдержать собственную тяжесть.