Текст книги "Мятежный ангел"

Писатель, прислонившийся к стене

Когда я увидел Петера, прислонившегося к стене стокгольмского «Гранд Отеля», истекали последние минуты его семьдесят седьмого дня рождения. Он улыбался и был спокоен, как море перед ним. На старом пальто с широкими лацканами и заново пришитой подкладкой дрожали пылинки минералов, растолченных минувшими веками. Петер был почти таким же, как на фотографии, которую я видел в студенческие годы в пражской газете «Политика». Тогда я не знал, кто он такой, хотя роман «Женщина-левша» уже был написан. Собственно говоря, это была даже не фотография, а рисунок, портрет узколицего высоколобого человека в очках, за которыми скрывалось беспокойство во взгляде. Тот рисунок заставил меня вспомнить старославянское слово «страсть», которое со временем приобрело значение «страдание».

Рукава пиджака писатель обшил кожей, собственноручно орудуя иголкой с ниткой – точно так же, как задолго до того сам набросал эскизы обложки к своей книге «Писатель после полудня». Вот и еще одна роль автора в его стокгольмском спектакле.

Петер стоял у стены – выправка юноши, ясный взор его голубых глаз оттеняло море бурого цвета. Огни города мерцали на стеклах его очков, и я мог только догадываться – уж не те ли самые были это авиаторы, сквозь которые он смотрел, отражая мое пенальти!

Когда Петр Апостол Спелеолог писал «Страх вратаря перед одиннадцатиметровым», он не знал, что в 1996 году в деревне Дуэн, неподалеку от Паси-сюр-Эр – в ту пору наша дружба только зарождалась, – он отразит мяч, который я как соперник буду считать «мертвым».

Выдался солнечный день, какие редко случаются в Нормандии в начале лета. Били «золотой гол», игроков не хватало. Когда был назначен пенальти, Петер решил встать на ворота. И вот стоим мы друг против друга, Петер и я – вросли ногами в английский газон, напитанный нормандскими дождями. Петер широко развел руки, вместо футболки на нем клетчатая рубашка с закатанными рукавами. Смотрит сквозь очки, он не профессиональный игрок и не чувствует центра ворот. Я смеряю вратаря взором самоуверенного футболиста – не профессионала, правда, но мяч меня слушался. Разбег тут и не нужен, я и так переиграю, думаю я; три шага, удар, мяч летит в штангу. Петер вскидывает руки, мяч отскакивает от его пальцев в угол поля. От такого рывка с Петера слетают очки и попадают прямо в сетку вместо мяча.

Впрочем, очки тут не самое важное, потому что с течением лет их оправа становилась все менее заметной – такие у Петера были глаза.

Встреча с ним в Стокгольме, казалось, выпала из реального времени; перед «Гранд Отелем» остановились сразу два такси. Первым приехали Петер, его жена Софи и графиня Ариан фон Ведель, супруга поэта и издателя Михаэля Крюгера, который присоединился к нам два дня спустя. Они втроем возвращались из ресторана, где отмечали день рождения. В другом такси были мы с Майей, только что из стокгольмского аэропорта.

Мы вышли из автомобилей совсем как в сцене из голливудского мюзикла; дверцы обоих такси распахнулись синхронно, подошвы обуви коснулись тротуара, словно вступая в крупный план голливудского же мультфильма. И все же в этой встрече не было ничего зрелищного, престижная награда придала Петеру особый лоск человека, который, хотя и держался скромно, был явно рад. Вот он, стоит перед нами, взволнованный. Он приехал сюда «свидетельствовать о невиновности людей» и, казалось, уже соскучился по тропам лесов Шавиля и устоявшихся правил, следуя которым он со всей тщательностью подбирал в уме слова.

Среди всех членов Нобелевского комитета, с которыми я познакомился, только профессор Матс Мальм, секретарь Академии, несколько меня напряг, протягивая руку для приветствия. Он был высокого роста и принадлежал к тому типажу мужчин, какие в конце шестидесятых рекламировали пишущие машинки в журнале «Лайф». Широко распахнутые глаза, одет скромно, белая рубашка, белоснежная улыбка. Лицо без изъяна – один из тех людей, чья улыбка отражает не внутреннюю суть, а умело скрываемые намерения.

В Стокгольме Петер жил у Берита Андерса, главы Нобелевского комитета по литературе. При встрече с такими людьми, как он, кажется, что вы уже давно обменялись рукопожатиями – может быть, познакомились в поезде, в аэропорту или на книжной ярмарке; его очки напоминали театральный реквизит для драмы Чехова, а от улыбки на душе становилось спокойно. Его взгляд излучал удовлетворенность: наконец, после стольких прочитанных страниц, ему представился случай увидеть вживую их автора.

Приезд в Стокгольм принес нам радость теплых встреч, какие согревают в любом уголке мира и заставляют ликовать родственные души. Эти встречи не предопределены движением звезд и гороскопами, но случаются в силу особой близости людей, которая рождается из совместной работы над ошибками.

Когда мне или Петеру в голову приходила мысль о том, что было бы разумно пришвартовать лодку у причала, возврат в мирную гавань оказывался уже невозможным. Петер больше не пользовался благосклонностью политкорректных представителей Запада, а я не только не могу вернуться в свой родной город, но и едва ли готов бросить тропы Мокрой Горы, к тому же не хочу отвлекаться от разгадывания тайны рзавских холмов.

Петер был искренне рад обнять нас.

– Эмир, Майя – приехали?!

– Приехали, как мы могли не приехать? – отвечаем в один голос.

Похоже, он не верил в нашу встречу в Стокгольме, не думал, что мы с Майей приедем, окажемся рядом и, словно отряд добровольцев, самим своим прибытием развеем по крайней мере одно из несметного числа его писательских сомнений. Петеру нравилось, когда вокруг были близкие люди. За годы по его воротам было нанесено множество ударов из офсайда, и если мяч не попадал в штангу, то бил по Петеру. В последующие пять дней Нобелевский комитет числил нас в своих списках как «семейство Хандке». Я не понимал, отражало ли такое положение дел желание комитета заменить традиционную модель семьи этой новой, неформальной, и представить ее в качестве временного, сообразного с текущим моментом проекта, поскольку классическая семья была похоронена в фильмах Ингмара Бергмана. Мы с Майей оказались в кругу видных людей: это Софи Семен, Ариан фон Ведель и Михаэль Крюгер, Хуберт и Якоб Бурда, Леокади и Амина – дочери Петера, сын Софи Луис и Марго Блек-Семен, Вим и Доната Вендерс, Томас Стейнфилд, Джонатан Ландгребе, американский издатель Джонатан Галасси, Алессандра Иадичикко.

Как опровергнуть Ньютона

Моя жизнь в Сараево, на холме, над самым городом, открывала бесчисленные возможности для запуска в небо крышек от кухонных кастрюль. Траекторию их полета определяло все что угодно, кроме законов физики, и точно так же произведения Петера – даже в большей степени – не подчинялись законам, по которым прежде писатели создавали рассказы и романы.

Безмерным было удовольствие наблюдать за долгим полетом крышки и ее свободным падением. В те годы многие мои современники даже не слышали об Исааке Ньютоне и не видели дискобола, которого изваял греческий скульптор Мирон, но для нас – уличных мальчишек – закон всемирного тяготения был законом, который нуждался в проверке и, насколько это возможно, в опровержении. С холма Горица, что над Марьиным Двором, летели ржавые крышки, тайком стащенные из дома или выуженные из сараев, – мы запускали их высоко в небо, и они летели, словно спутники, над щербатыми крышами.

Самыми искусными «мастерами крышек» были те, кто знал, как подстроиться под воздушные потоки так, чтобы крышка сделала «винт». Движение руки, запускавшей маленький спутник, должно было быть таким, чтобы крышка, направляемая ветром, вернулась туда, откуда ее бросили. Точный расчет! Когда крышка улетала и не возвращалась, не описывала круг – вдалеке слышалось бом, бац, бумс, и эти звуки вызывали у мальчишек восторг. Петр Апостол Спелеолог говорил, что именно в способности живо откликаться на события и кроется высшая сила человека.

Запуская крышки, мы не были уверены в том, что они не угодят кому-то в голову, не продырявят старую крышу и не разобьют окно утлого домишки. Мы запускали их с холма после уроков, а когда отец получил квартиру на улице Джуро Джаковича, почти в самом центре Сараево, я почувствовал в себе уверенность олимпийского чемпиона и запустил с небоскреба, который был на несколько метров выше труб соседних домов, новую крышку от кастрюли – голубую, как небо.

Паренек с жидкими усами проводил ее взглядом. Крышка описала дугу над домами и исчезла бесследно! Ни звука, она просто исчезла. Как такое могло случиться? Не знаю. Наверное, ветер поднял ее в вышину, а крышке не хотелось превращать полет в падение. Так была объявлена война гравитации и ограничениям, которые налагала жизнь. Позже, когда я был не в духе, особенно из-за скверных отметок в школе, стоило мне поднять глаза к небу, как рождалась фантазия, которая для меня становилась реальностью. Мои глаза смотрели на то, чего другие не видели; в вышине свободно кружила моя голубая, как само небо, крышка. Впервые придуманный образ оказался столь явно ощутимым, и юноша осознал: воплотить можно любой замысел. Я поделился своим открытием с мамой, но она, как всегда, не поняла меня.

– Ты берешь пример с отца, хочешь, как и он, быть крышкой к каждой кастрюльке.

Так выражался мамин протест против отцовского убеждения, что политика – это судьба, а заодно против моей склонности к дерзким выходкам, замеченной ею при первом балетном выступлении в школе.

Когда толстушке Милице Теодорович сказали, что из-за лишних килограммов балетной карьеры ей не видать как своих ушей – а толста она была сверх всякой меры и часто впадала в уныние, – она оцепенела и уставилась в пустоту. Видно было, что она вот-вот расплачется, но сперва ей удалось сдержаться. А потом по щеке поползла слеза и, упав на заношенное до дыр трико, застыла крупной градиной; все засмеялись. Меня тоже разбирал смех, но я стиснул зубы. Не оставалось ничего другого, кроме как вступиться за Милицу.

– Вам-то смех, а Милице каково?

– Да ты кто такой, чтоб указывать, над чем смеяться

– Кто я такой? Да кто бы ни был, а вот вы кретины!

Учительница физкультуры одернула меня:

– Ты зачем обзываешь товарищей?

– Даже и не знаю, как объяснить, – уж вы-то наверняка лучше меня знаете.

Так, толком не успев начаться, оборвалась моя балетная карьера.

Хранить тайну небесно-голубого спутника было нелегко, но я боялся, что друзья засмеют меня и решат, что по мне плачет психушка. Меж тем маленький спутник превратился в настоящее чудо, и мне в конце концов стали безразличны насмешливые взгляды сверстников.

Голубой спутник кружил в небе, словно им управляла сила моего желания! Вскоре дело приняло новый оборот. Мы с ним оба поверили в то, что он стал независимым и летает сам по себе. То, что чудо-спутник рожден ребяческим порывом выделиться из компании сверстников, было предано забвению. Впоследствии небесно-голубому спутнику удалось то, чего не могли добиться мои отец и мать. Утренний подъем с кровати был для меня – и до сих пор остается – трудной задачей. Ни отец, ни будильник не могли вызволить меня из мира снов и отправить в школу, а крышке от кастрюли выпала роль, которую годы спустя мое поколение признало за песней «Роллинг Стоунз» Start Me Up!

Крышка врывалась в комнату, щелкала меня по носу и по лбу и тут же исчезала. А я просыпался, словно ужаленный электрическим током, как рыба, которую бьют браконьеры. Правда, рыбы от этого погибали – я же, уминая ломоть поджаренного хлеба, спешно надевал школьную форму и несся к первому уроку. Поначалу, когда главнее всего для меня был футбол, крышка взяла за обычай повисать в метрах над головой во время тренировок на стадионе Футбольного клуба Сараево. Приятели подтрунивали надо мной, ведь я «говорил сам с собой, глядя в небо»!

– Лучше уж говорить с собой, чем с такими балбесами, как вы!

Свободная и независимая, крышка была прекрасным компаньоном и на первых порах давала мне советы, а потом – подобно тому, как утренняя роса превращается в облако, – стала моей совестью! Она проникала в каждый уголок моей жизни, и ей всегда было что сказать.

– Там, где другие бьют крученые, ты лупишь пыром?

– Так учил меня тренер Стипич.

– При чем тут Стипич! Вот умел бы ты запускать крышки так, чтобы они возвращались, ветер не унес бы меня, не стала бы я скиталицей.

– А кто говорит, что ты скиталица? Ты – и дом, и кров, и подпол, ты моя совесть!

– Тебе надо освоить бумеранг! Знаешь, что это такое? Не знаешь.

– Знаю, лучше всех запускали крышки те, кто умел закрутить их полет!

– Так, да не так! Послушай-ка! Сверло, вгрызаясь в стену, движется не по прямой, а словно кружась, винтом. Ты не сверло, но жить – все равно что сверлить дыру, это круговое движение по косой!

– Ладно, согласен, но завтра-то как мне быть?

– А что у нас завтра?

– Матч! Мы, «Пионеры», играем против «Железничара»!

– Золотое правило: никогда не напрягай стопу, просто мягко поддень мяч мыском, удар должен быть легким, но разить наповал. Эх, вот бы мне оказаться на твоем месте!

– А мне бы – да твою свободу!

– Дерьмовая у меня житуха! Кабы не воздушные завихрения, я превратилась бы в ржавый хлам, и даже цыгане-старьевщики не подобрали б меня в свою тачку, с которой они всюду ходят, выкрикивая: «Починяем зонты, продаем плошки-миски!»

– По-моему, жизнь – это водоворот! – воспроизвел я фразу, которую часто слышал дома.

– Только для бестолочей она не водоворот. Правда, люди в большинстве своем так и не осознают того, что с ними творится, а ведь нужно чувствовать – что там, с обратной стороны, куда не проникнуть взору!

– Легко говорить! По крайней мере, ты твердо знаешь: лучше носиться по небу, чем крыть кастрюли. Живешь как персонаж «Волшебника страны Оз», наверняка там у тебя есть жестяная родня.

– Речь не про кино. Ветер – большой чудак. Не стоит забывать: тот, кто приводит тебя в движение, играет с тобой самую злую шутку!

– Ничегошеньки не понятно!

Небесно-голубой спутник поймал волну северо-восточного ветра и улетел в сторону Греции. Шло время, темы наших разговоров менялись, но сладостный пыл этих бесед можно сравнить разве что с насыщенностью тех мгновений, когда подъемная сила вздымала крышку-планер в небо или когда, позднее, выпавшая на мою долю слава стала подспорьем в борьбе за свободу. Такое же упоение охватывало меня, когда мяч метким ударом отправлялся в ворота противника. В конце концов небесно-голубая крышка заслужила звание спутника.

Когда волна юности перенесла меня в зрелые годы, в основном все складывалось так, как предписывала жизнь. Подобным же образом ветер задавал и орбиту моему спутнику. Важные решения чаще всего принимались спонтанно, разум играл второстепенную роль – он был чем-то вроде малого спутника в поле зрения. Не избежал я и падений на дно – при этом моя сумасбродная голова утешалась, казалось бы, менее разрушительными вещами, но оказавшимися столь же пагубными для здоровья, как и пристрастие к марихуане[3]3
  Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов наносит вред здоровью, законодательно установлен запрет на их незаконный оборот, нарушение которого грозит уголовной и административной ответственностью. – Прим. ред.


[Закрыть] и ракии-лозоваче. Порой я старался изо всех сил не скатиться по наклонной, на которую нас нередко толкает судьба, расставляя ложные ориентиры, и не поддаться фатальному влечению к вещам порочным, среди которых кино не имеет себе равных. Зачастую, несомый воздушным потоком, как небесно-голубой спутник, я оказывался на больших карнавалах, где собирались люди со всего мира. Там пестовали тщеславие, с подозрением относились к тем, кто пытался изменить неизменное, и, наконец, праздновали триумф коммерции над киноискусством. Впрочем, все это не означает, что хороших фильмов больше не будет. Они появятся, но станут менее заметными, их будет труднее разглядеть. Не видишь, что мне не видно? Нечто подобное произошло и с демократией, ее тоже погубила коммерция. Все мы оказались в заднице!

Нельзя сказать, что моя жизнь прошла в воздухе, но если отмести лишнее – совсем как продавец на рынке, положивший в пакет слишком много помидоров, изымает лишек, взвесив товар, – то в моем случае можно легко прийти к заключению: время и вправду улетело, оно совершило несметное число полетов, а когда полетов не стало, остались летучие мысли.

Мой приезд в Стокгольм на вручение Нобелевской премии Петеру Хандке и то, что я был рядом с ним в миг кульминации его литературной карьеры, для меня оказались так значимы, что затмили собой все прежние моменты славы.

Первая моя встреча с Петром Апостолом Спелеологом прошла без посредников. Это случилось вечером в Каннах после закрытия кинофестиваля. Для этого рассказа важно, что он тогда не замечал меня! Вместе с режиссером Вимом Вендерсом он брел босиком, закатав штанины, по мелководью бассейна в саду отеля «Маджестик». В руке у него был бокал шампанского, то и дело Петер посмеивался, пародируя гламурные Канны. Он ступил на узкий перешеек между двумя бассейнами – мелким и глубоким и пошел, балансируя с вытянутыми в стороны руками, словно шагая по канату. Я видел его со спины, он отдалялся, и я уже не мог различить его стоп. В воде бассейна с волнистыми бортами рябило заходящее солнце, и реально движущийся Петер исчез! Теперь я видел его где-то в другом месте города, он шел по канату, натянутому под куполом цирка, – искусный эквилибрист, чьим движениям вторили барабаны и литавры, подчеркивая напряженность момента; он шел к другому краю пустоты.

Петер удалялся, но вдруг все перевернулось, словно на вращающейся сцене, и направление движения изменилось. Я увидел лицо Петера: поступью виртуоза он шел по тросу, который теперь был натянут между двумя громадными скалами в горловине Старого Брода, что в каньоне Дрины. Безуспешно я пытался стереть эту картинку из воображения, но мне это не удавалось – и не только в тот вечер в Каннах. Подобно героям фильмов Мельеса, Петер, получивший имя Петр Апостол Спелеолог, появлялся с завязанными глазами на всех широтах и с блеском преодолевал пропасть, через которую от края до края был натянут стальной трос.

И падает сквозь океан горящая звезда

В потаенные места Петер едет на поезде, и ему не важно, сколько длится путешествие; он знает, что переход по канату краток, а путь к первому шагу долог, и чем он дольше, тем выше шансы без сучка и задоринки преодолеть новые препятствия.

Он добирался поездом до Кордовы два дня и еще ночь, сиденье было жестким, но Петер не гнался за комфортом. Он ценил возможность побыть в купе в одиночестве. И все же ему запомнились лица попутчиков, они удачно вписались бы в какой-нибудь рассказ. Позже, когда он закрывал глаза, перед ним представали увиденные в окно пейзажи, в эти картинки встревали лица, и он монтировал свой фильм, название которого записал в блокноте: «Когда созревают апельсины».

Состав, на котором он ехал до Кордовы, сменил три локомотива, и одиннадцать часов кряду Петер не смыкал глаз. Когда за окном пронеслись кроны апельсиновых деревьев, он понял, что это Испания, и подумал о Рыцаре печального образа, Дон Кихоте, который, совершая свои подвиги, проезжал через эти места. Петер считал апельсины на деревьях, а когда оборачивался, те превращались в оранжевые пятна, быстрый ход поезда не давал зафиксировать взгляд, однако эта игра вызывала в воображении вкус апельсинов и аромат цедры, который полюбился Петеру с детства. Он все продолжал считать, пока оранжевые шары на деревьях не слились в непрерывную полосу.

Состав не раз перетасовывался во время стоянок, и на одной из них вагон Петера отцепили. Пока пассажиры выходили из купе и новый локомотив сменял старый, Петер чувствовал себя Ницше, путешествующим в шкуре Беккета. Он думал о том, что для многих людей жизнь есть не что иное, как образ, в котором они замкнуты в настоящий момент: вперед, назад, потом чуть вперед и снова назад. Нет свидетельств тому, что в жизни Петера решения принимали за него другие, выбирая пути, которыми он шел. На одной из стоянок, в очередной раз сменив вагон, он закрыл глаза. И погасил свой взгляд на зримое. Обратил его внутрь и стал зрить. Мерные толчки поезда вперед-назад создавали ощущение клетки, в которую попали жители Балканского полуострова. Монотонность движения и лязг стрелок наводили на мысль о том, что сербская история – повесть о великом страдании, взлетах и падениях, но главное, о вершинах человеческого воодушевления. Как Петер вошел в жизнь сербского народа? Была ли славянская кровь причиной его глубинной связи с сербами, или дело в сострадании человека, который решил следовать вместе с неким народом по пути невзгод, выпавших тому на долю?

События девяностых причинили Петеру немалую боль. В Югославии шла война, и случилось все то, что за ней последовало. Это было время, когда в человеческом сообществе притворство заменило истину, а ложь воспринималась как реальность. В результате Петру Апостолу Спелеологу оказалось недостаточно его творчества для духовного равновесия. Терзания Сербии подтолкнули его к решающему выбору – вмешаться в действительность. Он верил, что таким образом вернет жизням – если не других людей, то своей собственной точно – высший смысл. Сербский вопрос захватил мысли Петера и, подобно тени, следовал за его фигурой.

Рядом с «мерседесом», припаркованным у вокзала, Петера ждал мэр Кордовы Томазо Фуэрте вместе со своими compañeros[4]4
  Товарищами (исп.).


[Закрыть]. Мэр старался вести себя как гостеприимный хозяин. Пожав Петеру руку, он взял у него сумку и собрался было положить ее в багажник машины.

– Нет, нет, если вы заглянете в мой багаж, мне придется вас ликвидировать.

– Ха-ха, неужто и вправду? Вы ведь господин Петер?..

– Петр Апостол Спелеолог.

– Вы похожи на австрийского писателя!

– Писатели выбирают более легкие пути.

– Кому, как не вам, об этом знать. Быть может, вам известен и адрес крепости? Вы долго ехали, Апостол, а крепость не близко!

– Как бы далеко она ни была для вас, для меня она близко!

– Не хотите ли в отель?

– Вовсе нет. Сперва в крепость, а уж потом в отель!

Первым делом он отыскал крепость на карманной карте и вскоре был уже там. Он осмотрел все, что ему было важно увидеть, и, как всегда, больше всего его беспокоил ветер. Насколько сильным будет завтра мистраль? Канат натянут, закреплен на западной и на восточной стороне. Тишь крепости нарушали монтажники, закреплявшие канат, и сова, чье монотонное уханье доносилось с холма над крепостными стенами. Петер прикинул, сколько локтей разделяет западный и восточный края; давным-давно мама открыла ему секрет, что длина шага канатоходца равна расстоянию от кончиков пальцев до локтя. Он насчитал 378 шагов и отправился в отель.

Той ночью в Кордове, когда пары раскаленного асфальта поднимались в комнату Петера, он повесил свой фрак в шкаф, отгладил черную повязку на глаза и вырезал ножом на мягкой подошве зимних ботинок – таких, какие носили австрийские лесники, – десяток крестиков, чтобы не соскользнуть с каната. Потом настал черед стричь ногти на ногах – и когда в открытое окно Петер увидел одинокую волну, катившуюся из Марокко, ему показалось, что с дальних кораблей до него доносятся спутанные голоса. Где-то там, у песчаного пляжа, волна с грохотом налетела на камни, и Петер подумал об одиночестве моряков и об их долгих плаваниях.

«Писатели и моряки – уж не родственные ли это души?»

«Моряки одиноки, потому что ходят в плавания, а я – оттого что пишу, даже тогда, когда в руке нет карандаша, а на колене листка бумаги! Те, кто работает, не покидая своего места, становятся легкой добычей демонов. О чем только не фантазируют моряки и писатели, чтобы убить время».

«Моряки рисуют в воображении профили жен, детей, любовниц, портовых шлюх или же делают наметки на будущее: с какой стороны достроить дом после плавания? Они представляют, как идут по главной улице своего города, с наслаждением ловя на себе восхищенные взгляды прохожих. Нередко писателям, как монахам-пустынникам, являются незваные гости – Святые и Грешники. И писатели часто превращают грешников в святых. Морякам не приходит в голову превращать обычных людей в святых. В своем одиночестве они мечтают оказаться где-нибудь в другом месте, не на корабле; писатели же всегда совершают мысленные плавания!»

«Надо ли непрестанно бороться, чтобы выйти из-под власти демонов? – задавался вопросом Петер. – Когда одиночка становится утопающим, нужна рука помощи, которая вытащит из беды, и даже если это рука демона, он с радостью ухватится за нее. Сколько людей прямо сейчас идет ко дну, сколько случается кораблекрушений? Странный вопрос, но когда знаешь, что такие вещи происходят, – вспыхивает ли в тебе угасший было гуманизм? Кто теперь спасает утопающих? Пороги на косогоре судьбы, демоны или спутники добрых душ?» Жара множила раскаленные идеи… Лишь карандаш и бумага могли распутать эти мысли, которые для Ницше, вспомнилось Петеру, были только тенями чувств.

«Ницше молодец, – подумал Петер. – Что значит слово, не облеченное в чувство?»

Он достал лист бумаги, намереваясь написать что-нибудь, но шум сбил его с мысли. Несколько недель кряду он боялся, что пересохнет вода в садках, которые он устроил для слов, – разводил их, как форель в кристальной воде далекой сибирской реки. Неужто он исписался? Может быть, как раз поэтому он все чаще дразнил смерть, балансируя на натянутом канате. Отложил в сторону бумагу и карандаш, не зная, как теперь быть. Ощутив легкое дуновение бриза, взглянул на затейливую занавеску, которая развевалась, словно знамя готовности Петера к капитуляции, мысль его бороздила море и в конце концов устремилась в руку. На листке бумаги осталась запись:

«Какая формула вернее для нового начала: "Я – писатель" или "Писатель – я"?» («Писатель после полудня».)

Он вгляделся в даль и понял, что нет других освободительных мыслей, кроме тех, что приходят из пустыни. Мысли скользили по морской глади, подгоняемые ветерком. Карандаш превратился в молот, а Петер чувствовал себя кузнецом перед куском раскаленного железа, стремительно остывавшим! Но словоохотливая волна души все же оставляла на бумаге извилистый след:

«И кто может при всем этом ссылаться на то, что он творец, завладевший-де внутренним пространством мира? На эти выстроившиеся фронтом вопросы был дан затем следующий ответ: тем самым, что я все время, сколько лет уже кряду, старался обособиться и всего сторонился; чтобы писать, я признал свое поражение как член общества; исключил себя из круга других на всю жизнь. И даже если я просижу здесь, среди народа, до конца дней своих и они будут приветствовать, обнимать, поверять свои тайны, я все равно никогда не стану одним из них»[5]5
  Хандке П. Писатель после полудня (Пер. М. Кореневой) // Звезда. 2020. № 11.


[Закрыть].

От краткого сна его пробудило солнце, бившее в окно над кроватью, свет приник к сине-зеленой стене напротив, прямо под высоко подвешенным распятием. Ветер-африканец доносил порывами с улицы гомон городского пляжа. Слышался голос ребенка – тот плакал, упрашивая мать разрешить ему еще разок искупаться в море.

– Альфонсо, а ну выходи из воды!

– Еще пять минуточек, пожа-а-алуйста!

– Нет, и точка! У тебя уж и губы посинели!

Услышав обрывок спора, словно окунувшего его в детство, Петер улыбнулся и почувствовал прилив энергии. Он спустился к завтраку, ощущая безмятежность на своем лице, поел нарезанной кусочками папайи и сразу вышел на улицу, которую жар асфальта превратил в североафриканскую пустыню. Неудивительно, что мавры чувствовали здесь себя как дома.

В газетном киоске Петер купил «Эль Паис» и, пробегая глазами передовицу, заметил дорожный каток, с ревом раскатывавший по тротуару свежий асфальт. Вокруг суетились рабочие в оранжевых комбинезонах, под ногами у них бежало легкое землетрясение, но они без устали махали флажками, как матросы линкора. Взгляд Петера застыл на сером полотне укатанного асфальта. Оглядевшись, Петер убедился, что никто за ним не наблюдает. Занес над полотном левую ногу, но тут же передумал, решив не оставлять свой след на раскаленной массе.

С другого конца улицы донесся собачий лай, а потом рычание. Большой черный пес, похожий на немецкую овчарку, гнался за терьером, который, удирая, старался не выронить кусок мяса, зажатый в пасти. Терьер промчался мимо Петера – отпечатки лап на свежем асфальте оказались едва заметными: терьер был легким. Прошмыгнув мимо катка, он перескочил на противоположную сторону улицы. Когда же крупный пес, похожий на овчарку, прыгнул на тротуар вслед за терьером, все его четыре лапы увязли в асфальтовой массе. Грозный рык превратился в визг, который разнесся по безлюдной улице, словно по пустой комнате; прохожих не было, только несколько пар смеющихся глаз смотрели из окон машин на собаку, попавшую в ловушку, а потом они исчезли вместе с гудком, отзвук которого поглотил горячий воздух. Петер снова почувствовал, как трясется земля под ногами, и увидел каток, который шел в наступление. Он бросился в отель и вернулся с метлой, а собака все скулила, призывая на помощь. Встав на бордюр, Петер вытянул руку с метлой, насколько мог, и овчарка, которую асфальт поймал в ловушку, заворчала и стала хватать зубами щетку, выдирая из нее прутья. Тогда Петер протянул ей метлу другим концом, и пес, как утопающий, вцепился в черенок. Рывок был настолько сильным, что Петер едва не потерял равновесие. Каток приближался. Собака, рыча, не выпускала из пасти черенок и мотала головой из стороны в сторону. Каждый тянул метлу на себя, каток был уже совсем близко, и все сильнее содрогался тротуар под ногами Петра Апостола Спелеолога и под застрявшими в асфальте лапами овчарки. Наконец, усилиями двух человеческих рук и мощным рывком пес был освобожден. Оттолкнувшись задними лапами, он подпрыгнул и, свободный, помчался через дорогу к терьеру, догладывавшему кость. С всклокоченной шерсти летели густые капли асфальта.

К прибытию Петера в крепость канат уже был натянут, ветер стих, и над головами зрителей облачками покачивался дымок марихуаны[6]6
  Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов наносит вред здоровью, законодательно установлен запрет на их незаконный оборот, нарушение которого грозит уголовной и административной ответственностью. – Прим. ред.


[Закрыть]. День клонился к закату, но прохлада все не приходила. Никем не замеченный, Петер пробирался сквозь толпу вслед за мэром Фуэрте, который потом, возле трейлера, улыбнувшись и стиснув кулаки, пожелал ему удачи. Петер ответил улыбкой, давая понять, что хочет остаться один. Он закрыл дверцу трейлера и сразу же, следуя своему обычаю, надел маску и плащ.

Он обулся, примерил цилиндр и услышал людской гомон, а потом отзвуки смеха. Сквозь щель меж задернутыми занавесками он разглядел на канате маленькую черную мышку. Рабочие сцены аплодировали ее выходу, зрители свистели. Человек с квадратной головой бил по канату шестом, который на выступлениях помогал Петеру удерживать равновесие, мышь ускоряла бег, а потом снова замирала. Словно ждала одобрения публики, без которого не хотела бежать до конца. Петер внимательно наблюдал за этим спектаклем. Мышь продолжала перебирать лапками под взрывы смеха и наконец добралась до противоположного края, заслужив аплодисменты зрителей, расположившихся вокруг открытой сцены.