Текст книги "Завтра в тот же час"
![](/books_files/covers/thumbs_240/zavtra-v-tot-zhe-chas-284058.jpg)
Автор книги: Эмма Страуб
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Глава 12
Когда ты взрослый, день рождения, выпавший на субботу, немного похож на летний день рождения в детстве. В двадцать это, разумеется, круто, потому что не надо с похмелья идти на работу, но потом очарование пропадает. Если день рождения выпадает на будний день, на работе может неожиданно собраться междусобойчик, кто-то даже может достать из закромов бутылку шампанского, если настроение располагает. А вот в выходные взрослые с куда меньшей вероятностью позвонят доброму коллеге с поздравлениями. Коротенькое сообщение или комментарий в соцсетях – вот, пожалуй, и все. Элис была не рада тому, что ее день рождения пришелся на субботу, и от этих мыслей почувствовала себя жалкой, поэтому она отодвинула кофейный столик к стене и включила на Ютубе десятиминутный ролик с йогой, но в итоге выключила его на середине, когда инструктор начала часто дышать через нос, надувая и сдувая живот, как кошка, собравшаяся блевать.
Раздался звонок в дверь. Привезли доставку – на месте обратного адреса стоял номер абонентского ящика матери. Серена не была в Бруклине лет десять, и за все время, что Элис жила на Чивер-плэйс, бывала у нее в квартире всего раз или два. Она не всегда присылала подарки, но этот год был особенным, и когда Элис открыла коробку, то без удивления обнаружила внутри несколько больших кристаллов и металлическую поющую чашу. Серена не могла пройти мимо ни одной методики исцеления, и Элис понимала, что все ее подарки, как и похожие на них, которые ей доводилось получать, были своего рода безмолвным извинением, единственным видом извинений, на который она могла рассчитывать.
* * *
Когда Элис представляла свой сороковой день рождения – в той степени, в какой люди вообще представляют подобные вещи, – в ее воображении все выглядело по-другому. Ей довелось побывать на нескольких шикарных сорокалетиях в таунхаусах Бруклин-Хайтс с выездными банкетами, и она знала, что ничего подобного у нее не будет. Никаких приглашенных официантов, разносящих микроскопические киши из «Питер Люгер» или еще какого-нибудь древнего нью-йоркского ресторана, очаровательного, законсервировавшегося в своей архаичности, где официантами работают не начинающие актеры и модели, а хмурые немолодые мужчины в жилетах. Когда Сэм пару месяцев назад исполнилось сорок, муж снял для нее номер в отеле, где она целую ночь провела в одиночестве и тишине. К тому моменту, когда ее матери исполнилось сорок, родители были уже в разводе, Серена была вне поля зрения и на пути в новую жизнь. Большинство лечащих врачей отца были моложе ее, и эти люди всегда уверенно заговаривали с ней, вооружившись своими учеными степенями и профессиональными знаниями. Некоторые из них были, наверное, лет на десять моложе. И пока они препарировали трупы и запоминали названия костей, чем занималась Элис? Ее отец читал по три книги в неделю, иногда больше, и всегда отвечал на каждое фанатское письмо. Как-то раз она пыталась начать бегать. Несколько лет она участвовала в программе для наставников, но потом «младшая сестричка», которую ей назначили, поступила в колледж, и они потеряли связь.
* * *
Вытащить Сэм на ужин всегда было сложно, потому что у нее были дети и она жила в Нью-Джерси, а такие обстоятельства даже по одному обойти не так-то просто. Они должны были встретиться в ресторане в Вест-Виллидж – не самое удобное место для них обеих, но, поскольку и той и другой нужно было до него ехать, это, по крайней мере, казалось честным. Но за час до ужина, когда Элис уже собиралась идти к метро, Сэм позвонила и сказала, что у Лероя поднялась температура и что она еще может приехать, но не сможет задержаться надолго, и было бы здорово, если бы они встретились где-нибудь поближе к тоннелю Линкольна. Тоннель выходил на Тридцать девятую улицу к конференц-центру Джейкоба Джевитса – пожалуй, наименее привлекательному уголку Манхэттена. Элис ответила «конечно», потому что хотела отпраздновать и ей было, в целом, все равно, где именно.
* * *
Они устроились в местечке на нижнем уровне высоченного, разруганного урбанистами торгового центра к югу от тоннеля. Гулять так гулять: они не просто собирались засесть в месте с хот-догами в меню, но с хот-догами за двадцать баксов. По пути туда Элис заново скачала несколько приложений для знакомств и успела немного их полистать. Благословение и проклятие использования всех этих приложений заключается в том, что ты можешь сказать им, что конкретно ты ищешь, и только это – плюс-минус – тебе и покажут. Мужчины? Женщины? Младше тридцати, старше сорока? Все мужчины и женщины на всплывающих фотографиях выглядели прекрасно. Они все либо ходили в зал, либо держали котов. Все были либо душнилами по части кулинарии, либо по части музыки. Элис закрыла приложение и убрала телефон в карман. Все люди на экране выглядели одинаково непривлекательно, даже самые симпатичные.
Когда она вышла из метро, ее уже ждало сообщение от Сэм: она опаздывала. Элис это не удивило. Когда они учились в старшей школе, Сэм частенько появлялась на час позже назначенного времени. Пока Элис ждала у телефонной будки рядом с книжным на пересечении Бродвея и Восемьдесят второй или занимала столик в кафе, отказываясь заказать что-то кроме бездонной чашки кофе, Сэм все еще болталась у профессорского дома родителей рядом с Колумбийским университетом в Морнингсайд-Хайтс. «Хадсон-Ярдс», гигантский торговый центр, где располагался ресторан, был еще открыт, и Элис отправилась убить время в опустевших магазинах. Она кивала продавцам, а когда те в ответ бросали на нее жадные взгляды, указывала пальцем на телефон, делая вид, что слушает кого-то на другом конце. Написала Эмили, Мелинда прислала письмо. Элис сфотографировала свою руку, показав жест мира и выложила фотографию с подписью 4–0. Четыре – ноль. Что именно это значило: четыре победы и ноль поражений или ноль побед и четыре поражения – она и сама не знала. В магазине с кучей красивых свитеров была распродажа, и Элис примерила один прямо в зале. Он стоил две сотни долларов – уже со скидкой, но она все равно его купила, потому что день рождения. Наконец-то написала Сэм, чтобы сообщить, что она нашла парковочное место и подойдет через десять минут.
* * *
Когда Сэм ворвалась с необъятным пакетом из магазина, Элис уже заняла столик. Сэм всегда выглядела прекрасно, даже измотанная и в трениках. В старшей школе она постоянно выпрямляла волосы, но теперь оставила их в покое, и гигантское облако кудряшек обрамляло ее лицо, как нимб. Иногда, когда Элис начинала жаловаться на гусиные лапки или тонкие, плоско лежащие волосы, Сэм добродушно смеялась и отвечала, что красиво стареть дано только черным женщинам и что она сочувствует Элис.
– Привет-привет-привет, – затараторила Сэм, обвивая руками шею Элис. – Прости, я знаю, что это все просто ужасно и что это ни разу не то место, куда бы хотела сходить на день рождения, извини меня. И еще раз привет! Я соскучилась. Расскажи мне все. – Сэм плюхнулась на другую сторону кабинки и начала сбрасывать слои одежды.
– Привет-привет, – сказала Элис. – Да так, ничего особенного. Рассталась с Мэттом, не получила повышение, на которое даже не рассчитывала, папа по-прежнему умирает. Все супер.
– Это да, но, – ответила Сэм, – посмотри, что я приготовила тебе на день рождения. – Она залезла в пакет и достала оттуда миленькую коробочку, перевязанную широкой атласной лентой. Сэм всегда была рукастой. На столе завибрировал ее телефон. – Черт, – сказала Сэм и взяла мобильник. – Лерой наш третий ребенок, и, я тебе клянусь, иногда мне кажется, что подросток и тот был бы лучшей нянькой, чем Джош. Он только что написал мне, чтобы узнать, где у нас лежит детское жаропонижающее, как будто оно может быть где-нибудь в гараже или в моем ящике с трусами.
Элис придвинула к себе коробку.
– Можно открыть?
– Да-да, открывай! – сказала Сэм. – А мне нужен очень большой бокал, но только один, максимум два, чтобы я могла закиснуть и успеть откиснуть до возвращения домой. – Она осмотрелась в поисках официанта и помахала первому попавшемуся на глаза.
Элис стянула ленточку с коробки и подняла крышку. Внутри бушевал смерч из папиросной бумаги, а в его центре аккуратно лежала тиара. Бриллианты в ней были ненастоящие, но на вес она была тяжелая, не то что всякая свадебная фигня. «Это не все», – сказала Сэм, и Элис, водрузив тиару на голову, вытащила из коробки ком бумаги. На дне лежала фотография в рамке. Элис осторожно вытащила ее. На снимке были Элис и Сэм: обе в тиарах, платьях-комбинациях и с темной помадой на губах. У Сэм в руке бутылка пива, а Элис затягивается сигаретой. Обе смотрят в камеру, взгляды острые, как лезвия.
– Какой гранж.
– Я тебя умоляю, это не гранж, – сказала Сэм. – Нам было по шестнадцать, и мы были сногсшибательны. Это же с твоего дня рождения, помнишь?
Вечеринка была на Помандер-уок. Учитывая, что Элис знала в лицо всех своих соседей, предприятие было рискованное, но, как и в случае со всеми авантюрами, в которые она тогда пускалась, Элис была абсолютно неспособна предугадать никаких последствий. Она проследила, чтобы все шторы были задернуты, и пригласила лишь пятнадцать человек, и даже когда заявилось вдвое больше, это было терпимо, до тех пор пока в доме было тихо. Леонард проводил ночь в отеле в даунтауне, на конвенции по научной фантастике и фэнтези, которую он посещал каждый год, и должен был вернуться только следующим вечером. Вечеринку Элис помнила урывками – белье «Кельвин Кляйн», которое на ней было, запах пустых пивных банок, которые заполонили все свободные поверхности, бутылочные крышки, все без исключения доверху заполненные длинными гусеницами сигаретного пепла. Их с Сэм в ту ночь обеих вырвало, но уже после того, как сделали этот снимок. Вечеринка была признана удачной. Для Элис вечер кончился слезами и разбитым сердцем. Давно это было.
– Мне очень нравится, – сказала Элис, и подарок ей правда понравился, несмотря на то что нагнал на нее непомерную тоску.
Официант принес огромный бокал вина для Сэм и еще один для Элис. Они заказали больше закусок, чем могли съесть: хрустящий нут и цветную капусту, хлеб и сыр, овощные оладьи с ветчиной, крошечные шоты гаспачо. «Я плачу́, – сказала Сэм. – Я хочу есть еду, от которой мои дети попрятались бы под стол». Они ели осьминога, оливки и тосты с анчоусами. Сэм спросила о Леонарде, и Элис рассказала. Дело было не в том, что она боялась его смерти: он умирал, и она это знала, – но она не знала, когда это случится, или как она будет себя чувствовать, когда это случится, и боялась, что испытает облегчение; боялась, что не будет в достаточной мере убита горем, чтобы не ходить на работу; боялась, что она больше никого себе не найдет, потому что будет слишком убита горем, чтобы ходить на свидания, а ведь ей уже сорок, и сорок – это совсем не то же самое, что тридцать девять, но тут у Сэм зазвонил телефон, и зазвонил еще раз: Лерой скатился с дивана, ударился головой и, наверное, нуждался в швах, Джош не мог сказать точно. Сэм за все заплатила, поцеловала Элис в обе щеки, потом в лоб и исчезла в дверях, даже не успев до конца просунуть руки в рукава пальто. Стол все еще ломился от еды, так что Элис съела, сколько смогла, а потом попросила упаковать остатки в контейнер, чтобы забрать домой.
Глава 13
До того как лечь в больницу, Леонард звонил Элис несколько раз в неделю. Они болтали о том, что посмотрели на Нетфликсе, о книгах, которые читали в тот момент, или о том, что ели на обед. Повар из Леонарда был никудышный: он был способен разве что вскипятить воду для пасты, сделать хот-доги или приготовить замороженную овощную смесь. Элис, подобно многим ньюйоркцам, училась готовить путем набора телефонного номера: «Оллиз», если нужно что-то китайское, «Джексон Хоул» для бургеров, «Ранчо» для мексиканской еды, «Карминс» для пасты с фрикадельками, в закусочную ради бекона, яичницы и сэндвичей с сыром. Иногда они говорили о матери Элис: верила ли она в инопланетян (верила), была ли сама инопланетянкой (не исключено). Леонарду нравилось слушать ее рассказы о детях в школе. Не то чтобы Элис с отцом никогда не разговаривали по душам – разговаривали, и куда успешнее, чем многие другие разговаривали со своими родителями, – но в основном их разговоры весело прыгали по поверхности, как идеально плоские камни.
Леонарда несколько месяцев мучили боли. Когда он наконец согласился лечь в больницу, дежурная медсестра облегчила его агонию, соединив его катетер с мешком какого-то убойного вещества, и тогда, за несколько минут до того, как оно подействовало и Леонард уснул, Элис с отцом по-настоящему начали разговаривать.
– Ты помнишь Саймона Раша? – спросил Леонард. Это было, когда он лежал в комнате с видом на величественный Гудзон и мост Джорджа Вашингтона. Элис наблюдала, как по воде туда-сюда снуют катера, мелькали даже водные мотоциклы. Откуда люди в Нью-Йорке брали водные мотоциклы?
– Того самого, который твой лучший друг? Конечно, помню. – Элис с легкостью воскресила в памяти его образ, когда он стоял на пороге Помандера, и вспомнила, как иногда проходила мимо них с отцом на углу Девяносто шестой и Вест-Энд-авеню: они стояли и курили, а она с друзьями взбиралась вверх по улице из Риверсайд-парка.
– У него травка была такая же. Для меня обычно слишком забористая, но иногда, да-а… Иногда мы с ним так укуривались. Сидели потом у него дома на Семьдесят девятой и слушали Forever Changes[7]7
Третий студийный альбом калифорнийской группы Love, важная веха в развитии психоделического рока.
[Закрыть] на виниле, через самые крутые колонки, которые вообще можно купить за деньги. – Леонард указал на нее пальцем. – У тебя она есть? На телефоне. Можешь включить?
Леонард так и не купил себе смартфон – не видел смысла. Но ему нравилось, что Элис могла в любой момент включить то, что ему хотелось послушать, словно это была какая-то магия. Она несколько раз ткнула в экран, и из крошечных динамиков зазвучала музыка. Гитара любит движение. Леонард поднял тонкую руку и мягко прищелкнул пальцами.
– Удивительно, как ты всегда была такой идеальной, Элис. Я постоянно занимался своими делами, а на тебя всегда можно было положиться. Ты была как бульдог. В смысле твердо стояла на ногах.
– Спасибо, – рассмеялась Элис.
– А что? Так говорить нельзя? Когда ты была маленькой, я хорошо справлялся. О‑о, мы могли играть, сочинять истории, нам было нужно только воображение, но когда у тебя начался переходный возраст, мне нужно было привлечь кого-то, кто знает, что делает. Отдать тебя в девчачью школу-пансионат или подселить тебя к Сэм и ее семье. Но ты была таким замечательным ребенком. Казалось, что у тебя и так все в порядке.
– Ты позволял мне курить в моей комнате. – У ее комнаты была общая стена с отцовой спальней и общая пожарная лестница.
– Но ты ведь не курила? Просто баловалась?
– Пап, я выкуривала по пачке в день. В четырнадцать. – Элис закатила глаза. Да они же вместе курили за кухонным столом с одной пепельницей.
Леонард засмеялся.
– Правда? Но ты никогда не вляпывалась в неприятности. И ты, и Сэм, и Томми, и все ваши друзья – вы были такими хорошими, такими веселыми детьми.
– Когда я училась в старшей школе, ты относился ко мне как ко взрослой. Поэтому я и думала, что я взрослая. Но не прямо взрослая-взрослая. Я скорее думала о себе, как о Кейт Мосс или Леонардо Ди Каприо. Представляла себя одной из тех звезд, что постоянно тусовались в ночных клубах. Думаю, в этом и состояла моя цель.
Леонард кивнул, его глаза уже начали потихоньку закрываться.
– В следующий раз мы установим больше правил. Для нас обоих.
Это правда, она всегда была в порядке. В таком порядке, что никому даже в голову не приходило узнать, что происходит у нее внутри. Были проблемные дети: Хизер, которую отправили в реабилитационный центр, потому что она кололась в вену между пальцами на ноге, как в «Дневниках баскетболиста»; или Жасмин, которая съедала в день только сто калорий и в итоге на четыре месяца угодила в реанимацию, где ее кормили через трубку. Элис была не такая. Элис была веселая, Элис была нормальная. Они с отцом были похожи на дуэт комиков, и она всегда смеялась громче его. Если бы были правила, комендантский час или родитель, который, найдя у нее травку, посадил бы ее под домашний арест, вместо того чтобы просто забрать находку, она бы, возможно, поступила в Йель. Она бы, возможно, набрала достаточно высокий балл, чтобы просто озвучить это намерение, не вызвав смех у представителей университета.
Она бы, возможно, носила белое осенью и длинные волосы или переехала бы во Францию и добилась чего-то, чего угодно. Она бы, возможно, общалась с медсестрами из своего дома в Монклере, наблюдая из окна, как ее муж плескается с детьми в бассейне, пользуясь последними погожими деньками. Когда Сэм в юности сильно напилась, она пришла на Помандер-уок, и Леонард разрешил ей отоспаться в кровати Элис. Может, родители должны быть параноиками? Элис всегда считала, что отец все знал и доверял ей, будучи уверенным, что она не вляпается в неприятности, но может быть, он просто никогда не обращал на нее внимания, как все остальные? Теперь ему было сложно оставаться внимательным, и он снова и снова задавал ей одни и те же вопросы. Леонард помнил Сэм и Томми, но не назвал бы имени никого из ее коллег. Элис понимала, что так это и работает. В юности он казался ей старым, а теперь, когда он уже действительно был старым, она осознала, каким молодым он был тогда. Перспектива – несправедливая штука. Когда Леонард заснул, Элис ушла.
Глава 14
В каждой руке у Элис болталось по большому пакету: в одном дорогущий свитер, в другом коробочка с объедками от ужина «для домашнего питомца». Она никогда, ни разу в своей нью-йоркской жизни, не оказывалась одна посреди ночи в самом западном районе тридцатых улиц. Она прошлась до Восьмой авеню, где попала в толпу людей с чемоданами на колесиках, направляющихся к Пенсильванском вокзалу. Пьяной она себя не чувствовала, но мир приобрел несколько придурковатый налет, и она хихикала, продираясь сквозь поток тел на тротуаре. Станция метро была совсем рядом, но ей не хотелось туда спускаться. Прелесть Нью-Йорка заключается в прогулках, счастливых случайностях и незнакомцах, и потом, ее день рождения еще не закончился, поэтому она зашагала дальше. Свернув, она пошла по Восьмой авеню мимо убогих магазинчиков с магнитиками, брелками, футболками I ♥ NY и поролоновыми перчатками в форме статуи Свободы. Элис прошла почти десять кварталов и вдруг поняла, что у нее появилась точка назначения.
Подростками они с Сэм вместе с друзьями много часов просиживали в барах: в «Дублин Хауз» на Семьдесят девятой; в баре «Погружение» на углу Амстердам-авеню и Девяносто шестой с неоновой вывеской в форме пузырьков, хотя он и находился в опасной близости к дому; а также в нескольких облюбованных студентами местечках на Амстердам-авеню с ободранными столами для бильярда, где за двадцать баксов можно было купить ведро пива. Иногда они даже забредали в бары около Нью-Йоркского университета на Макдугал-стрит: оттуда можно было сбегать через улицу за фалафелем, а затем вернуться, делая вид, что где-то там находился их офис и они просто выбежали на обед. Но их излюбленным местом была “Matryoshka” – бар в русском стиле на станции метро первой и девятой ветки на Пятидесятой улице. Сейчас там проходит только первая ветка, но тогда была еще и девятая. Все вещи постоянно менялись, хотя иногда это было и незаметно. Наверное, поэтому люди часто не чувствуют себя на свой возраст. Это ведь происходит так медленно: каждый день ты просто становишься чуть более медленным и скрипучим, а мир вокруг меняется так постепенно, что к тому времени, когда угловатые машины эволюционируют в обтекаемые, к желтым такси присоединяются зеленые, а жетоны в метро заменяют карты, ты уже ко всему этому привыкаешь. Все мы по сути – лягушки в кипятке.
Бар “Matryoshka” был единственным в своем роде. На станциях встречались крошечные лавчонки размером с платяной шкаф и магазинчики, где продавали воду и батончики, кое-где в мидтауне попадались обувные мастерские, где также продавали зонты и другие вещицы, которые могли вдруг понадобиться занятым пассажирам, было даже несколько барбершопов, но ничто из этого не могло сравниться с этим местом. Во всех барах обычно темно – отчасти в этом и есть их суть, но “Matryoshka”, пристроившаяся на лестничном пролете с левой стороны от турникетов, была подземельем в буквальном смысле. Туда вела черная дверь, а единственным опознавательным знаком была нарисованная на уровне глаз буква «М». Элис не заглядывала туда пятнадцать лет. Она знала, что бар все еще там, – это было злачное место, подземная достопримечательность, куда редакция «Нью-Йорк мэгэзин» любила отправлять репортеров и кинозвезд, чтобы заполучить «реальную атмосферу». Элис хотела написать Сэм, но потом подумала о том, как это будет выглядеть: «У меня день рождения, и я тусуюсь в баре на станции метро. Одна!» Это была и шутка, и мольба о спасении, но Элис не хотела, чтобы ее спасали. Она хотела пропустить последний бокальчик в месте, которое любила, пойти домой и на следующее утро проснуться сорокалетней, а потом в один прекрасный день она могла бы начать жизнь заново.
На лестнице толпился народ, и Элис забеспокоилась, что “Matryoshka” стала слишком популярным местом и теперь, чтобы попасть туда, нужно отстоять очередь, чего она, разумеется, делать не будет, но оказалось, что эти люди просто выходили из метро. Дверь была открыта, внутри бара царила знакомая, чуть забродившая темнота. Даже подпиравший дверь барный стул – черный, с потрескавшимся кожаным сиденьем – был очень похож на тот, на котором Элис в свое время провела много часов, положив тощие подростковые локти на липкую барную стойку. Бар состоял из двух комнат: тесного пространства, куда входили посетители, где располагался сам бар, и зоны с черными кожаными диванами, которые, судя по их виду, кто-то когда-то любил, а потом выбросил на тротуар, и в итоге они оказались спущены по ступенькам входа в подземку и обрели здесь свой последний приют. Там же стояло несколько престарелых пинбольных автоматов и один музыкальный, тот самый, который им с Сэм так нравился. Это ее удивило – когда она была в старшей школе, музыкальные автоматы стояли повсюду, в барах и закусочных, иногда встречались маленькие настольные, но она уже много лет не видела такого, как этот, – огромный ящик высотой до плеч, размером с типичную нью-йоркскую гардеробную. Бармен кивнул ей, и Элис вздрогнула. Это был тот же чувак, который работал тут сто лет назад, – что, конечно, было неудивительно, скорее всего, он был тут хозяином, – но он выглядел в точности так же, как тогда. Может, появилось несколько седых волос, но Элис была уверена, что он изменился не так сильно, как она сама. Полумрак красит всех.
Она приветственно кивнула в ответ и пошла глянуть на второй зал. Чаще всего они с друзьями проводили время именно там, потому что там было больше диванов и места, чтобы развалиться, флиртовать и танцевать. Дальний угол занимала фотобудка: иногда кто-нибудь позировал там, но чаще всего там просто уединялись парочки, потому что машина, как правило, была сломана, но шторка, маленькая скамеечка и возбуждающее опасение все-таки попасть на пленку делали свое дело. Повсюду пили и смеялись небольшие компании посетителей, уперевшись друг в друга коленями и широко растягивая красивые рты. Элис и сама не понимала, что она там делает: надеется увидеть кого-то знакомого, притворяется, что ищет кого-то знакомого, или же просто малодушно ищет туалет. Она вернулась к бару и уселась за стойку, пристроив пакеты на пол.
– У меня день рождения! – сообщила она бармену.
– С днем рождения, – ответил тот и, поставив на стойку две стопки, наполнил их текилой. – И сколько тебе стукнуло?
Элис хохотнула.
– Сорок. Мне. Сорок. Лет. Пока не понимаю, как это звучит. – Она взяла стопку, которую бармен подтолкнул через стойку, и звякнула ей о вторую, которую тот сразу же непринужденно в себя опрокинул. Жидкость жгла рот. До настоящего алкоголя она так и не добралась: ни количественно, как отчаявшиеся домохозяйки, ни качественно – как многие ее однокурсники, возомнившие себя начинающими миксологами, у которых дома теперь имелись хорошо затаренные барные тележки. – Ух-х, – сказала она. – Спасибо.
Из угла с музыкальным автоматом долетел громкий смех. Троица молоденьких девушек – моложе Элис и даже моложе Эмили – делали селфи и показывали друг другу получившиеся снимки.
– Я часто бывала здесь в старшей школе, – сказала Элис бармену. – У меня были поддельные права, я добыла их на Восьмой улице, и там было написано, что мне двадцать три. Мне казалось, что, если мне будет двадцать один, это будет выглядеть подозрительно, а когда мне и правда исполнилось двадцать один, на тех правах мне было уже почти тридцать. Но теперь я даже не могу отличить двадцатиоднолетних от двадцатидевятилетних, так что, может быть, и не было никакой разницы.
Бармен налил еще стопку.
– За счет заведения. Я помню, как мне исполнилось сорок.
Элис хотела спросить, когда это было: год назад, десять лет назад или вчера, – но не стала.
– Хорошо, – сказала она. – Но это последний.
В этот раз вкус оказался лучше – меньше похож на пожар, скорее на цыганский поцелуй.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?