Текст книги "Проклятые"
![](/books_files/covers/thumbs_240/proklyatye-109411.jpg)
Автор книги: Эндрю Пайпер
Жанр: Ужасы и Мистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Глава 11
Я должен был под любым предлогом увести их из дома. Поездка на автомобиле, прогулка по магазинам на Ньюберри-стрит – мне было все равно. Любой предлог, лишь бы покинуть комнату, где теперь стояла Эш. Смутное колебание дрожащего воздуха, вызванное ее появлением, успокоилось, как успокаивается пар над крышкой чайника, наполненного кипятком.
Пикник! Именно это я в конечном итоге и предложил. Я схватил футбольный мяч Эдди и запихнул его в сумку, сказал Уилле, что купим по дороге чего-нибудь поесть, и почти вытолкал их за дверь.
Мы проехали одну остановку и вышли на Гарвард-сквер, и по пути в парк «Кембридж Коммон» купили провизию. Там, сразу за мемориалом Гражданской войны, на лужайке, где солнце уже осушило росу, под густой сенью деревьев мы и расположились. Для идеальной погоды не хватало одного-двух градусов тепла, но мы втроем лежали на одеяле, любовались шпилями и крышами старого колледжа, кристальная чистота воздуха более чем компенсировала утреннюю прохладу.
Прежде чем я сообразил, что происходит, Эдди полез в мой вещмешок, вытащил футбольный мяч и начал бегать с ним вокруг нас. Я посмотрел на Уиллу, которая склонилась над бумажной скатертью и в эту минуту наливала сок в пластиковый стаканчик. В голову пришла мысль, что неплохо было бы сейчас повалить ее прямо на траву и зацеловать до головокружения. Но я не успел привести в исполнение свой план, так как Эдди окликнул меня и сделал пас, так что мне пришлось вскочить на ноги и броситься за мячом.
Тут я сделал то, чего не должен даже пытаться совершить человек в моем положении и возрасте, – поддел мяч так, что тот взлетел вертикально вверх, затем принял его передней поверхностью бедра и завершил «номер», отправив мяч назад ударом головой. Вышло эффектно. Во всяком случае, я удивился. Эдди тоже.
– Папа! Ты гений! – воскликнул он.
Я был почти уверен, что услышал не «Дэнни». Он сказал «гений», а еще – «папа».
Я посмотрел на него, чтобы убедиться, нет ли тут ошибки, однако Эдди отвернулся, и его лицо при этом не выражало ничего особенного. Видимо, в этом случае просто сказалось мое желание испытать всю полноту бытия. Возможно, я навсегда останусь для него только Дэнни и буду вечно мечтать о большем.
В следующее мгновение знакомый запах заставил меня отшатнуться.
Жженый сахар. Аромат духов, который не смог перебить зловоние гниющей плоти. Густое, тяжелое и влажное, оно окутало меня подобно одеялу. Все вокруг точно пропиталось омерзительным сладковатым трупным запахом. Так пахнет смерть.
Я посмотрел по сторонам, пытаясь обнаружить ее. Однако парк выглядел таким же, как прежде: дама, выгуливающая собаку, разговаривает по телефону; Уилла сидит на одеяле и ест печенье.
И Эдди. Мальчуган ударил по мячу, и тут его внимание что-то привлекло, потому что он уставился куда-то мне за спину.
А мяч катился ко мне. Когда до него оставалось футов пятнадцать, я услышал шелест приминаемой им травы. Наконец мяч закатился за огромный клен.
Я попытался его найти, чтобы продолжить игру и избавиться от зловония, которое намеренно старался не замечать, но был поражен тем, что ноги мои налились свинцовой тяжестью так, что я даже шага не мог ступить. Но это еще оказалось не самым страшным, потому что я все-таки дошел. Почти дошел до клена…
Две руки показались из-за дерева. Схватили мяч. И скрылись с ним.
Обнаженные руки. С белыми волосками и длинными, тонкими пальцами, больше похожими на кости. Эти конечности можно было бы назвать изящными, не будь они слишком белыми и слишком длинными, настолько, что вызывали чувство омерзения.
Я не видел мяч или того, кто его сейчас держал, – их закрывало дерево. Мне требовалось пройти до него около пяти шагов.
…три… четыре… пять…
Я считал собственные шаги, будто ребенок, играющий в прятки.
Дэнни! Посмотри!
Она была там. Моя сестра. С мячом в руках.
Мне надо было приказать ей уйти, сказать, что она не может здесь находиться, однако горло у меня перехватило, и из него не вырвалось ни звука.
А Эш улыбалась.
Я оглянулся на Эдди. Он отошел на несколько шагов от одеяла с разложенной на нем едой, чтобы занять более удобную позицию для приема мяча, и теперь, как и я, мог видеть Эш, стоявшую за кленом. И вдруг он замер. Совершенно точно понимая, кто это там стоит. Зная, что красивая девушка, которая держит его мяч, – вовсе не человек. Она не живая.
Я сделал шаг по направлению к мальчику, но тут же был остановлен приступом сильнейшей боли. Нестерпимое жжение возникло в ногах и стремительно захлестнуло грудь, словно разгоревшееся пламя.
Это Эш. Ее пальцы сжали футбольный мяч так, что он приобрел овальную форму. Мертвая кожа натянулась на костяшках, готовая порваться.
Она держала не мяч, а мое сердце. И выдавливала из него жизнь. До последней капли.
Я оказался на земле раньше, чем понял, что падаю.
Моя щека прижималась к земле, но боковым зрением я все-таки видел сестру. Мяч вот-вот мог лопнуть в ее руках. А на бесстрастном лице Эш читалось только холодное любопытство. Ей было интересно наблюдать за тем, как брат испытывает ужас и судорожно бьется за глоток воздуха.
Потом я услышал то, что мне показалось моим собственным криком. И тут же пришло почему-то совершенно спокойное логическое рассуждение: «Это не ты. Ты даже дышать не можешь. Как же ты можешь кричать?»
Когда сознание немного прояснилось, я узнал голос. Это был Эдди. Его крик всполошил весь парк, с деревьев взлетели тучи воробьев.
И тогда Эш бросила мяч. Он покатился ко мне по траве, по мере приближения вырастая в размерах. Теперь я мог видеть только его. Я попытался вытянуть руки ему навстречу, чтобы остановить, однако не смог пошевелить даже пальцем. Мои руки не двигались. Я сам не двигался.
Ты умер.
Понимание этого пришло ко мне, бесспорное и ясное. Не требовалось никакого подведения итогов или видений прошлой жизни, проносящихся перед глазами. Я узнал этот бесцветно-мертвенный голос, он принадлежал моей сестре.
А мяч продолжал катиться ко мне, словно его подталкивал кто-то невидимый.
Я снова услышал, словно издалека, как Эдди зовет меня. Но он звал меня по имени – Дэнни. Эдди бежал ко мне в отчаянной попытке помочь и заставить мертвую девушку убраться отсюда.
Мяч коснулся моего лица. Кожаный поцелуй.
Ты умер!
И я действительно умер.
Снова.
Глава 12
На этот раз это не поездка по Вудворд-авеню. Не небеса. Даже с закрытыми глазами я это понимал, потому что чувствовал запах.
Не запах Эш, вообще ничего безусловно отвратительного, но все равно крайне нежеланный и назойливый. Что-то похожее на запах от грязных ног, сохраняющийся на простынях, или резкое амбре спортивной одежды, которую бросили куда-то в дальний угол шкафа, или затхлый воздух, который невозможно освежить, даже открыв окно, в комнате, где живет подросток… мальчишка. Аромат комнаты, в которой я рос.
Открыв глаза, я увидел, что не ошибся.
На внутренней стороне двери прикреплен постер фильма «Дюна», его углы обтрепаны, потому что их обдирали многочисленные расстроенные поклонники романа, а потом старались приклеить назад полные сочувствия любители творчества культового режиссера. Медали шахматного клуба старшей школы Дондеро (одна серебряная, одна золотая) – почетные цепи свисают с угла зеркала на комоде. Еще там имелась одна семейная фотография, ее сделал профессиональный фотограф, которому удалось заставить каждого из нас изобразить вполне себе убедительную родственную улыбку, но который так и не смог заставить нас положить руку на плечо родственника или небрежно забросить ногу за ногу, пока мы сидим на диване. Так что на фото мы выглядели, точно компания незнакомцев.
Я – дома.
Я умер.
А потом – осознание еще более жуткой действительности.
Даже когда я жил, я был все равно таким же мертвым.
Я приподнялся на локтях и вдохнул полной грудью. Пахло горелыми тостами (запах папы), а через щель в двери пробивался запах дезодоранта, которым периодически обрабатывались ковры во всем доме (мама никогда не пользовалась пылесосом). Запаха Эш не было. По крайней мере, здесь я его не улавливал. Но если подумать, то она в эту комнату редко заходила. Эш называла мою комнату «вульгарной»: «Тут только плакать, а не разговаривать». А еще моя комната была «норой придурка». И как только я смог признать, что она со всех сторон права, меня словно озарило, что, возможно, сестра решила проявить некую доброту и просто позволила мне жить здесь. Превратить эту комнату в некое убежище, где можно было бы зализывать раны.
Окна были плотно зашторены, но, судя по тусклому свету, все же проникавшему из-за них, предполагалось, что за окном – день. Раннее утро или сумерки. Обычный светлый воскресный день, каких много в Ройял-Оук.
Я спустил ноги с кровати, раздался скрип пружин, и это было первое, что я услышал. Первый звук. Я постоял у кровати, прислушиваясь, не происходит ли чего-нибудь за дверью, но услышал только собственное громкое дыхание. Несколько мгновений ожидания…
Я не смог ничего услышать. Однако там было что-то.
Нечто такое, что вы себе представили, когда проснулись посреди ночи от звуков, доносящихся снизу и похожих на чьи-то шаги. Что-то такое, ради чего вы не станете немедленно вскакивать и отправляться на его поиски, поскольку постараетесь убедить себя, что «это» – не здесь и вам просто показалось. Однако «оно» – именно здесь. И вы чувствуете это в абсолютной тишине ночного дома. Абсолютную бесшумность создания, которое может задержать свое дыхание дольше, чем вы.
Шаркая, я приблизился к окну и заглянул за шторы.
Поначалу казалось, что все выглядит ровно так, как выглядело всегда, когда я смотрел в окно. Сквозь ветви дуба, растущего на нашем дворе, виднеется угол Фарнум и Фейргроув; тротуар, отполированный недавним дождем и блестящий так, словно его полили маслом. Рисунок трещин в асфальте дорожки под моим окном, похожий на изогнутый след от удара молнии. А над крышами Куинлейна, в нескольких кварталах от нашего дома, виднеются верхние этажи торговых зданий на Мейн-стрит.
И все это окутано дымкой серого, грязного тумана. Необычного для настоящего Детройта. Словно облако опустилось на землю и поглотило все краски мира, оставив лишь смесь серого и коричневого, цвета камня и песка. И эта дымка то густела, то становилась тоньше, пока я смотрел на нее. Дышала.
Когда туман снова рассеялся и поднялся вверх, я увидел, чего там не было…
По улицам не ездили автомобили.
В окнах соседских домов не было заметно никаких признаков жизни.
Однако калитка в наш двор была открыта. Створки покачивались от порывов несуществующего ветерка. Они периодически смыкались, но защелка не запиралась, и створки снова и снова широко распахивались.
Внезапно почти физически ощутив тишину, укутавшую весь дом и меня, я закрыл шторы. Прислушался к тому, что терпеливо ожидало, пока я открою дверь и моя комната перестанет защищать меня.
Если именно это и есть моя вечная жизнь, тогда у меня нет выбора.
Я открыл дверь.
Коридор второго этажа был едва освещен, поскольку все другие двери комнат, расположенных здесь, – ванной, спальни родителей, комнаты Эш, – были закрыты. Но что-то приближалось из темноты. Я это почувствовал раньше, чем увидел. Там, внизу, медный светильник покачнулся на дюйм, не больше, и снова замер.
Ну же! Давай!
Никто не отдавал этот приказ. И это не было внутренним голосом.
Просто так бывает у близнецов.
Посмотри внимательно. Как раньше…
Я начал с комнаты родителей.
Окна тоже зашторены. В душных сумерках я отметил, что все вещи на своих местах. Аккуратно застелена кровать. На комоде с зеркалом стеклянный зверинец флаконов с духами: «Шанель № 5», «Диор», «Оскар де ла Рента». По-прежнему почти полные – подарки на день рождения, сделанные отцом и хранимые, словно музейные экспонаты. Зеркало в полный рост, оно полнило всякого, кто имел неосторожность посмотреться в него. Сейчас в нем отражалась моя изогнутая долговязая фигура. Я увидел себя дрожащим, с засаленными волосами, и выглядел еще более испуганным, чем ощущал себя. Я уже собирался закрыть дверь, как вдруг на кровати родителей, на простыне, ближе ко мне увидел четкий контур-вмятину в форме человеческого тела. Словно кто-то ложился сюда не поспать, а просто чтобы вспомнить, как это – лежать в постели. После чего неуклюже попытался разровнять поверхность простыни.
Подобная неуклюжесть, как я знал, водилась за мной. Впрочем, в этом я был похож на своего отца.
След человеческого тела с той стороны кровати, где всегда спал отец. Его размер. Как раз такая же форма головы. И тут же я уловил в воздухе легкий след, оставленный отцом: запах его пижамы и аромат мыла «Брут».
Он тут был.
А это означало, что, возможно, он здесь до сих пор.
Дальше – дверь в ванную. Самая большая опасность – увидеть отца на унитазе или занимающегося чем-то глубоко интимным; нечаянно увидеть его без одежды… Нет, там никого…
Шторка на душе задернута. И только кап-кап-кап, капли, звонко бьющиеся о кафель.
– Это «Игра в душе»? – я, кажется, слишком громко прошептал свой вопрос, приблизившись к занавеске. – Действительно она?
Действительно…
Когда нам было лет одиннадцать-двенадцать, мы с Эш посмотрели на Пи-би-эс серию фильмов Хичкока. Потом Эш несколько недель заставляла меня играть в одну игру. Правила были следующими: всякий раз, когда я заходил в ванную и она задергивала занавеску, я должен был ее отдернуть. Если я этого не делал – считалось, что я проиграл. Тогда следовало «наказание».
Иногда Эш стояла за занавеской в одежде, но при этом пугала меня неожиданным: «Б-У-У!» Иногда просто лилась горячая вода, наполняя пустую ванну. А порой сестра сама стояла в душе, намыливая шампунем голову, и, когда я отдергивал занавеску, отпрыгивала назад и визжала, словно я приставлял ей нож к горлу.
Первым делом я медленно отодвинул шторку. Показалось, что послышался звук мокрых ступней, отступающих назад в испуге.
Нет ни стекающей по коже влаги, никакого тела, никаких взвизгов. Только аромат мыла, которым пользовался отец. Я посмотрел в одну сторону, потом в другую.
Я испугался. Мне хотелось домой.
Ты – дома. Как всегда, трусишка…
Комнату Эш я оставил напоследок. Меньше всего мне хотелось открывать дверь туда. Кстати, по той же самой причине, что и раньше, – мне это просто никогда не позволялось.
В тех редких случаях, когда дверь все-таки оставалась приоткрытой и я мог заглянуть к ней в комнату, я видел одну и ту же картину. Эш сидела за своим девственно чистым, аккуратно прибранным столом или на краешке кровати и что-то писала в своем дневнике, а вокруг нее размещались ее детские мягкие игрушки, словно внимательные зрители, наблюдавшие за тем, что она заносила туда. Ее самое драгоценное сокровище. Кожаный переплет и застежка на замке были предназначены для того, чтобы никто, кроме обладательницы ключа, не смог там ничего прочитать. Это был подарок. Существовал чрезвычайный соблазн залезть туда, поскольку подарок предназначался только ей и об этом сообщала золотая надпись на корешке: МОЕЙ ДОЧЕРИ ЭШЛИ – ОТЕЦ. Не «любимой дочери» и не «папа», а просто «отец». Словно тому, кто делал эту подпись, хотелось просто подчеркнуть, чья она дочь, и в то же самое время отстраниться от нее. Наверняка Эш это тоже заметила. И все же она трепетно хранила немногие отцовские подарки, сделанные как бы между прочим накануне дня рождения или вечером под Рождество. Она яростно оберегала их, словно некие священные реликвии.
Кроме этого, я с трудом мог вспомнить какие-либо мелочи из того, что еще она хранила в комнате. Имелись ли у нее постеры с изображениями групп или кинозвезд? Были ли там книжные полки? Что она смотрела или читала? Что она вообще любила? На любой из этих вопросов у меня не имелось никакого ответа. Возможно, потому что там ничему не отдавалось предпочтения. Ничего, что указывало бы на «индивидуальность личности», поскольку не было самой личности.
Я взялся за стеклянную дверную ручку. Она была еще теплой.
– Эш?
На этот раз это был даже не шепот. Так, просто – губы шевельнулись.
Я попробовал повернуть ручку, но дверь не поддалась. Заперто.
А между тем двери у нас не имели замков.
Я попробовал еще раз, и теперь уже толкнул деревянную дверь плечом. Никакого эффекта. Наверное, чем-то подперли изнутри. Возможно, для того, чтобы я не мог ее открыть. Хотя вряд ли. Похоже, предполагалось, что я именно попробую зайти, чтобы посмотреть, что еще такого она хотела мне показать.
Снизу опять послышались приглушенные шаги босых ног по ковру. Снова колыхнулся канделябр в холле. (Неужели он всегда был таким кривобоким? Таким тусклым? Таким уродливым?) А потом я почувствовал это: слабое дуновение воздуха с улицы, прохладного и пахнущего влажным перегноем. Хотя входная дверь и все окна в гостиной и остальных комнатах были плотно закрыты. Правда, еще оставалась кухня. В самом конце длинного коридора.
Ничего нет ни на столешницах, ни в мойке; все поверхности блестят и вычищены так, словно ожидается визит агента по продаже недвижимости. Я задержался перед холодильником. Был ли я голоден? И есть ли там какая-то еда, или напитки, или еще что-нибудь? Собственно, вне зависимости от ответа, мысль о том, чтобы чего-нибудь пожевать или выпить, заставила судорожно сжаться мой желудок.
Я рывком распахнул дверку холодильника. Единственное, что оказалось на полке, – банка апельсинового сока. Это то, что я более или менее употреблял в детстве. Я частенько на завтрак пил его, сжимая в руке пластиковый стаканчик с изображением Дарта Вейдера, куда засовывал подгоревший сандвич, приготовленный матерью. Такая своеобразная шутка. Лишь эта оранжевая жидкость и выделялась на белом фоне внутренностей холодильника, но было в ней нечто, заставлявшее забыть о веселом цвете. Удовольствие, которого я не мог испытать. Больше не мог.
Закрыв дверцу холодильника, я услышал звук:
Крак-кри-иик… крак-кри-иик… крак-кри-иик…
Он доносился снаружи. Сначала мне показалось, что это скрип калитки, створки которой бьются друг о друга. Но звук был слишком ритмичным, чтобы его мог производить ветер.
Я обернулся и увидел, что стеклянная дверь черного хода открыта. Несколько мгновений назад она была закрыта.
…Крак-кри-иик… крак-кри-иик…
Я бросился к выходу во двор, стараясь двигаться как можно бесшумнее, хотя то, что отворило дверь, наверняка знало, где я. Знало, что я клюну на приманку, которую оно подбросило мне.
Звук доносился из-за дома. Всего несколько шагов, и я смогу заглянуть за угол и увижу, что там находится. Все происходящее совсем не походило на сон, однако в нем присутствовало то самое ощущение неотвратимости, когда ты не хочешь этого делать и тем не менее совершаешь…
…Крак-кри-иик…
Она сидела на качелях из покрышки – при жизни я ни разу не видел, чтобы она к ним прикасалась, – просунув ноги внутрь резинового кольца, и безмятежно раскачивалась. Причем взлетала выше, чем это было возможно, так что ветви, к которым была привязана веревка, всякий раз, когда колесо опускалось, прогибались и почти соприкасались, а юбка надувалась колоколом и задиралась, оголяя ее бедра.
– Хочешь, поменяемся?
Видимо, у меня на лице было написано, что я мучительно подыскиваю слова в ответ, потому что, прежде чем я заговорил, Эш засмеялась. Внезапно я испугался, что, может быть, я здесь не смогу говорить. Может, я и тут обречен на немоту.
Впрочем, это была всего лишь слабость от того, что я снова оказался рядом с сестрой. Или от того, что услышал ее голос не в мозгу, а наяву.
Она продолжала раскачиваться. Не сводя с меня глаз. Кажется, она была рада видеть меня. Это выражение на ее лице не было ее обычной маской – ей действительно было приятно, а ее улыбка казалась необыкновенно легкой и беззаботной. Она раскачивалась и улыбалась, раскачивалась и улыбалась. Прежде чем я смог о чем-то подумать, я почувствовал, что улыбаюсь в ответ.
– Дэнни, знаешь, что это такое – быть одиноким? – вдруг спросила она.
Я только собрался ответить, но она перебила:
– Ох, извини! Конечно, ты знаешь.
Благодаря тебе, хотел я сказать, но не смог.
– Но больше мы не будем одиноки. Я тебе покажу это. Брат и сестра. Неплохо звучит, правда?
Да, неплохо. Как семья, или защищенность, или любовь. Я хотел услышать звучание этих слов тысячи тысяч раз, чтобы больше не знать, чем они отличаются от своих противоположных значений.
Эш опустила ноги на лужайку, притормаживая покрышку. Потом слезла с нее и направилась к открытым воротам, где стояли прислоненными к низенькому деревянному забору два велосипеда, на которых мы катались, когда были подростками, – один мой, дорожный, фирмы «Райли», другой ее, роскошный «Швинн», которым она воспользовалась в свой последний в жизни день рождения. Эш взяла свой велосипед, несколько шагов прокатила его, собираясь сесть.
– Ну же, малыш! – Она оглянулась на меня и улыбнулась теперь уже прежней фальшивой улыбкой. – Давай покатаемся!
Мы направились к югу по Мейн-стрит. Мимо тех же самых заведений, которые находились здесь, еще когда мы учились в школе. Хотя сейчас все они оказались закрыты, несмотря на то что внутри кое-где горел свет, да мерцали рекламные щиты, предлагавшие особенные ленчи и дешевые полеты во Флориду. Все светофоры горели красным огнем, как это иногда случалось после аварий на электростанциях, хотя на дорогах не было никакого движения вообще. Никто не ходил по улицам, не ожидал автобусов, никого не было видно в ресторанах и кафе. Люди не сидели за столиками, не спешили на работу, не собирались обедать. Вообще никого и ничего.
Это был тот день, когда мы умерли.
Я догадался об этом, когда увидел, что в «Мейн Арт Театр» показывают «Общество мертвых поэтов». В киоске на углу виднелась первая страница «Детройт Ньюс», где с печалью сообщалось об очередном унижении, постигшем в это ужасное лето нашу бейсбольную команду («Тайгерс» проиграли «Блу Джейс» со счетом 3:8. Падению в пропасть не видно конца). Все эти тщательно подобранные детали, отражение дня уже прожитого, уже ушедшего, убеждали меня в том, что на дворе 9 июля 1989 года. Наш день рождения.
Эшли ехала впереди, я следовал за ней. Теперь я был намного выше, чем даже тогда, в возрасте шестнадцати лет, так что, нажимая на педали, я постоянно бил себя в грудь коленями и нависал над рулем гигантской дугой. Пару раз мне удалось заметить свое отражение в витринах магазинов: довольно забавная пародия на циркового медведя. Наверное, я бы даже засмеялся, если бы только мог вспомнить, что такое смех.
Не знаю, то ли это было какой-то особенностью воздуха, но все вокруг окутывал странный, поглощавший все краски туман. Мои органы чувств отмечали все окружающее, но какая-то часть моего сознания, которой нет названия, подсказала мне, что это жизнь после жизни. Может, я заметил какой-то сбой в программе, благодаря которой это место лишь выглядело как Ройял-Оук? Не фальшивым в полном смысле слова, но чем-то вроде копии, тени? Это был Ройял-Оук, лишенный жизни, такой же, так же освещенный огнями. Город казался местом, где живут люди, но в действительности он был лишь зеркальным миром для мертвецов.
Эш не оглядывалась, чтобы посмотреть, где я, зная, что я следую за ней. Я приподнялся над седлом и прибавил скорость, чтобы перескочить через рельсы, пересекающие Мейн-стрит перед тем, как она соединяется с Вудворд-авеню. Спустя мгновение Ройял-Оук остался у нас за спинами.
Я посмотрел направо, туда, где за зданиями находился вход в Детройтский зоопарк. И впервые за это утро (или день? или вечер?) заметил нечто явно неправильное. За оградой, окружавшей зоопарк по периметру, прямо над землей понимался столб серого дыма, а лиловая водонапорная башня стояла, наклонившись набок.
А потом она рухнула.
Словно ждала, пока мои глаза увидят ее крушение. До моих ушей донесся скрежет рушащихся стальных конструкций.
– Эш!
Оказывается, голоса я не лишился.
Однако, хотя я слышал себя вполне отчетливо, она не обернулась. Эш продолжала крутить педали по извивающемуся наклонному въезду на автомагистраль, вылетела на Вудворд и погнала велосипед на юг.
И тут я увидел человека, сидевшего на бордюре.
Войлочный плащ, наброшенный на плечи, удерживался лентой, завязанной на шее. Некогда белые перчатки, сейчас потемневшие и изрядно потрепанные. Черный цилиндр, такой высокий, что напоминает пароходную трубу. С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ! Я увидел, что между ног у него зажата бечевка с воздушным шариком, на котором написаны эти слова. Человек отпустил бечевку, и шарик упал на тротуар, словно мешок с песком.
Я узнал его. Фокусник, который поздравлял детишек из Ройял-Оук на днях рождения и детских праздниках и доставал серебряные доллары из ушей в арендованных для вечеринок залах, дворах или, как в моем случае, зоопарке.
Он встал, не глядя на меня. Распахнул полы своего плаща, словно собирался поклониться со сцены. Он приподнял голову, и стало возможным рассмотреть его лицо. Невообразимо толстый слой грима заканчивался внизу подбородка так, что в сравнении с ним кожа на горле, казалось, имела цвет сырого колбасного фарша. Улыбка, открывшая желтые зубы.
Мне следовало бы отвернуться или прибавить скорость, чтобы воспользоваться единственным шансом избежать его рук. Вместо этого я прекратил крутить педали. Резко повернул в его сторону так, что застонал обод заднего колеса.
Фокусник взмахнул руками. Почти дотянулся до меня.
В тот момент, когда я проезжал мимо него, он хлопнул руками в перчатках. Фокус. Теперь он держал за крыло мертвую птицу – голубя. Он взмахнул им так, как машут платком, когда прощаются на вокзале, и тонкий птичий клюв задел меня по лицу.
В следующее мгновение фокусник остался за моей спиной.
Он мог броситься за мной, но я не оглянулся. Хотя слышал его. Ужасный хохот и девчоночье хихиканье, раздававшиеся впереди и позади меня.
Примерно в конце квартала я догнал Эш. Она обернулась с улыбкой и таким изумлением на лице, словно увидела, как мне в открытый рот залетела оса.
Мы продолжали ехать, не разговаривая, не желая ни пить, ни есть, не испытывая усталости. Чем дольше мы ехали, тем сильнее сгущались серые тучи, предвещая дождь, но я почему-то знал, что он никогда не начнется.
Я подумал об Уилле и Эдди. Ну, или попытался подумать. Однако вне зависимости от того, насколько сильно я сосредотачивался на этом, мысли о них оставались где-то в уголке сознания. Их лица и даже имена постепенно ускользали от меня, и с каждым разом становилось все труднее их вспоминать. Я желал, чтобы они были со мной, потому что они несли с собой жизнь, свидетельство того, чем я так недолго смог быть. Но со временем мысли о них стали причинять страдание, а не умиротворение, и я позволил им уйти.
Вскоре справа от нас оказалось кладбище Вудлон, а слева – экспоцентр, оба заброшенные и безлюдные. Но едва это слово – безлюдные – всплыло у меня в сознании, как справа я заметил какое-то движение.
Смутные фигуры, неподвижно стоящие и бродящие среди могильных обелисков. Людские тени на фоне стены крематория. Примерно дюжина человек, смотрящих в небо, себе под ноги, на нас с Эш так, как смотрит человек только-только очнувшийся от продолжительного сна и пытающийся сориентироваться в пространстве.
Прошло всего несколько секунд, и их стало больше.
Два десятка. Три. Среди фигур, облаченных в погребальные одежды – темные костюмы и белые блузы, – были заметны несколько человек в зеленых униформах. Одни копали землю лопатами, некоторые устанавливали надгробия, другие только-только начинали намечать заступами контуры, где собирались копать. Могильщики. Однако они работали там, где уже стояли надгробия. Они не копали могилы для умерших, но сооружали выход для тех, кто давно умер.
Там была похоронена наша мать. И наш отец.
И моя сестра.
Я перевел взгляд на дорогу. Заставил себя смотреть вперед.
Не смотри… не смотри… не смотри…
По мере того как мы с Эш углублялись в город, за исключением отсутствия автомобилей, все остальное выглядело так же, как тогда, когда нам было по шестнадцать лет и мы проезжали мимо заброшенных заводов и школ с неким благоговейным трепетом. Однако в этот раз я испытывал нечто иное, не тот легкомысленный сладкий ужас, с которым ребенок смотрит в темные окна, ожидая кого-то там увидеть. Теперь все казалось намного реальнее, чем тогда. Это не было просто ездой на велосипедах. Это было принятие решения. Чем ближе мы подъезжали к черным башням центра «Ренессанс», тем холоднее и гуще становился воздух, тем отчетливее проявлялся у меня на языке его медный привкус.
И тут я действительно увидел лица в пустых окнах.
Они смотрели на нас с сестрой с плохо скрываемым раздражением, как глядят собственники земли на тех, кто вторгается в их владения. Одна женщина, выглядывавшая из окна номера на втором этаже мотеля «Лафайет», захихикала, увидев меня. Я не услышал ее смех, только увидел, хотя стекла в окне не было. Когда женщина помахала рукой, я заметил, что ее кожа исполосована царапинами с засохшей кровью.
Высотные здания неясно вырисовывались на дальней оконечности Фишер-фриуэй. Большинство из них стояли абсолютно темными, хотя над центром «Ренессанс» горели сигнальные навигационные огни и светилась звезда на вершине театра «Фокс» – единственные приветствия тем, кто въезжал туда. Мы были уже достаточно близко, чтобы различать острые зубы огромных бетонных тигров, установленных возле стен стадиона «Комерика Парк».
Впервые, кажется, за несколько часов я крикнул сестре:
– Куда ты меня тащишь?
Эш остановилась. Опустила ногу на дорогу и подождала, пока я поравняюсь с нею.
– Я хочу тебе кое-что показать.
Еще до того, как она это сказала, я почувствовал, что знаю, где мы находимся. Это место – этот Детройт – было местом перехода. От Ройял-Оук к Реке. И из моего После в Посмертный Мир Эшли.
Вудворд-авеню, по которой мы промчались, была мостом, который вел как в благодатный край упокоения, так и в места мучений, в зависимости от того, каким путем ты идешь и по какой причине здесь оказался. Я умер. И это была смерть, воплотившаяся в виде моего родного города. Но имелись разные дороги, по которым мы могли сюда попасть.
Когда я умер в возрасте шестнадцати лет и ехал с отцом по Вудворд-авеню, это было местом счастья и наслаждения, исполненным света и любви. Самый лучший день из тех, что были в моей жизни на тот момент. Но хотя и теперь это было то же самое место, та же улица, сейчас все выглядело иначе. И я знал, где все закончится, если Эш собирается продолжать свой путь.
– Где я?
Что-то промелькнуло на ее лице. Легчайший намек, ясно дававший понять, что она решает, как ответить – солгать: «Ты в Детройте», или «Это всего лишь сон», или сказать жестокую правду: «Ты умер, Дэнни. Это смерть».
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?