Электронная библиотека » Эрик-Эмманюэль Шмитт » » онлайн чтение - страница 1


  • Текст добавлен: 2 апреля 2014, 01:34


Автор книги: Эрик-Эмманюэль Шмитт


Жанр: Рассказы, Малая форма


Возрастные ограничения: +16

сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 1 (всего у книги 11 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]

Шрифт:
- 100% +

Эрик-Эмманюэль Шмитт
Два господина из Брюсселя

LES DEUX MESSIEURS

DE BRUXELLES

Éric-Emmanuel Schmitt

Copyright © Editions Albin Michel S.A.-Paris 2012


Перевод с французского Елены Березиной, Марии Брусовани, Ольги Давтян, Галины Соловьевой, Нины Хотинской

Оформление Вадима Пожидаева


© Е. Березина, перевод, 2013

© М. Брусовани, перевод, 2013

© О. Давтян, перевод, 2013

© Г. Соловьева, перевод, 2013

© Н. Хотинская, перевод, 2013

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2013 Издательство АЗБУКА®

Два господина из Брюсселя

В тот день, когда человек лет тридцати в синем костюме позвонил в дверь и спросил, действительно ли она та самая Женевьева Гренье, которая обвенчалась с Эдуардом Гренье тринадцатого апреля пятьдесят пять лет назад в соборе Святой Гудулы[1]1
  Речь идет о брюссельском соборе Святых Михаила и Гудулы.


[Закрыть]
, ей следовало захлопнуть дверь, заявив, что она не принимает участия ни в каких телеиграх. Но, озабоченная тем, чтобы никого не обидеть, она по привычке отогнала пришедшие в голову мысли и тихо произнесла просто «да».

Удовлетворенный ответом синий костюм представился как мэтр Демельмейстер, нотариус, и сообщил, что она является единственной наследницей господина Жана Деменса.

– Что?!

Глаза Женевьевы удивленно округлились.

Нотариус испугался, что совершил бестактность:

– Вы не знали, что он умер?

Более того, она не знала, что он вообще существовал! Это имя не пробуждало в ней никаких воспоминаний… Жан Деменс? Неужто не только ноги отказывают? Она еще и на голову хромает? Жан Деменс? Жан Деменс… Смущенная, она чувствовала себя виноватой.

– Я… У меня провал в памяти. Напомните мне, сколько лет было этому господину?

– Вы родились в один и тот же год.

– А что еще?

– Господин Деменс жил в Брюсселе, в доме двадцать два по авеню Лепутр.

– Я не бывала ни у кого в этом квартале.

– Он долго держал ювелирный магазин в Галерее королевы. «Сердечная удача» – так он назывался.

– Ах да, припоминаю. Роскошный бутик.

– Он закрыл его пять лет назад.

– Я часто останавливалась перед витриной с украшениями, но ни разу не вошла.

– Что, простите?

– На покупку у меня не хватило бы денег… Нет, я не была знакома с этим господином.

Нотариус почесал в затылке.

Женевьева Гренье сочла нужным добавить:

– Мне жаль.

В ответ он выпрямился и отчеканил:

– Мадам, ваши секреты принадлежат вам. Моя цель – не комментировать ваши отношения с господином Деменсом, а исполнить его последнюю волю, поскольку он назначил вас своей единственной законной наследницей.

Задетая, Женевьева, совершенно не улавливая намеков нотариуса, хотела было оправдаться, но тот продолжил:

– Мадам Гренье, меня интересует лишь один вопрос: вы принимаете наследство или отказываетесь? Подумайте, у вас есть несколько дней. И в случае если решите принять его, не забудьте, что вам могут достаться не только ценности, но и долги.

– Что?

– По закону завещание, признанное наследником, дает ему право получить завещанные материальные ценности, но также обязывает его оплатить долги, если таковые имеются.

– А они имеются?

– Порой есть одни долги.

– А в данном случае?

– Мадам, закон запрещает мне отвечать на этот вопрос.

– Но ведь вы знаете! Скажите!

– Закон, мадам! Я дал клятву.

– Дорогой господин нотариус, по возрасту я вам в матери гожусь. Вы ведь не стали бы завлекать вашу престарелую мать в подобную западню?

– Мадам, я не могу открыть вам условия завещания. Вот моя визитная карточка. Когда у вас созреет решение, приходите в мою контору.

Щелкнув каблуками, он откланялся.

Наутро Женевьева стала обдумывать случившееся.

В разговоре с подругой Симоной по телефону она описала ей свою ситуацию, сказав, что это приключилось с соседкой.

Симона тотчас воскликнула:

– Прежде чем ответить, твоя соседка должна навести справки! Чем занимался этот господин?

– Он владел ювелирным магазином.

– Это ни о чем не говорит. Он мог быть богачом, а мог и разориться.

– Он закрыл предприятие пять лет назад.

– Вот видишь: обанкротился!

– Послушай, Симона, в наши годы хочется бросить работу.

– Что еще?

– Он жил на авеню Лепутр.

– В собственной квартире?

– Думаю, да.

– Это не аргумент… Если его дела не ладились, он мог заложить свою квартиру.

– И где в таком случае будут знать об этом?

– В его банке, но там ни за что не скажут. А от чего он умер?

– Что, прости?

– Ну, понимаешь, если приятель твоей соседки умер от болезни, то еще есть надежда. И напротив, если он покончил жизнь самоубийством, то я встревожилась бы. Это свидетельствует о том, что он был по уши в долгах.

– Симона, не преувеличивай. Он мог покончить с собой, получив ужасное известие. Например, ему могли сообщить, что у него рак.

– Мм…

– Или что его дети погибли в авиакатастрофе…

– У него были дети?

– Нет. В его распоряжениях о них ничего не сказано.

– Ну-у, все же ты не разубедила меня в том, что это, возможно, было самоубийство!

– Моя соседка не упоминала о самоубийстве.

– А может, она-то и прикончила этого типа? Узнала, что он написал на нее завещание, и убила своего любовника!

– Симона, мы ведь не знаем, от чего он умер!

– Это свидетельствует о ее хитрости.

– Да не был он ее любовником!

– О, Женевьева, не будь наивной! Ей достались златые горы, а она не была его любовницей? Я бы не клюнула на такое.

Однако вопрос, принять наследство или отказаться, тянул за собой и другие: кто этот господин? и что связывало покойного с наследницей? Женевьева, вновь получив совет отказаться от наследства, – на этот раз от двоюродного брата, подвизавшегося на ниве страхования, – быстро прекратила расспросы.

С утра до вечера она металась между двумя противоположными решениями: принять или отказаться? Выйти из игры или удвоить ставку? Она лишилась сна, но все же наслаждалась этим возбужденным состоянием: наконец-то в ее жизни повеяло приключениями… Вновь и вновь Женевьева взвешивала свое решение.

Через семьдесят два часа она сделала выбор.

Радостная, она предстала перед мэтром Демельмейстером: хотя благоразумие требовало отклонить наследство, она его приняла! Ведь она ненавидела умеренность, эту боязливую скромность, за которую корила себя всю жизнь. Впрочем, в восемьдесят лет она не испытывала особых опасений… Если она унаследует долги, выплатить их она не сможет, так как ее пособие не превышало прожиточного минимума. И даже если на ней повиснет многомиллионный долг, никто не отнимет ее ничтожную пенсию. Между тем она не слишком зацикливалась на этом предположении; она чуяла, что если копать глубже, то ее так называемое безрассудство обернется точным расчетом, ведь, рискнув, она ничем не рисковала…

И правильно сделала! Одно слово – и на нее свалилось целое состояние: немалая сумма на счете в банке, три квартиры в Брюсселе (две из них сдавались в аренду) плюс обстановка, картины и произведения искусства, находившиеся в квартире в доме двадцать два по авеню Лепутр, и, наконец, сельский дом на юге Франции. В доказательство ее неожиданного возвышения нотариус сказал ей, что готов вести дела, связанные с ее наследством.

– Я должна подумать. А не было ли письма, дополняющего завещание?

– Нет.

– А какого-то документа, адресованного именно мне?

– Нет.

– Но что за странная прихоть, отписать все мне?

– У него не было семьи.

– Понятно, но все же почему мне?

Нотариус молча пристально посмотрел на нее.

У него зародилось сомнение. Или, как он полагал, она была любовницей коммерсанта и блюла приличия, или же она говорила правду, и тогда перед ним был самый странный случай в его практике…

Женевьева настаивала:

– Мэтр, вы ведь хорошо его знали.

– Нет, это досье вместе с прочими мне досталось при покупке нотариальной конторы.

– А где он похоронен?

Понимая, что, если он хочет, чтобы Женевьева оставалась его клиенткой, следует пойти ей навстречу, нотариус покинул кабинет, отдал распоряжения помощникам и спустя пять минут вернулся с листочком бумаги:

– Кладбище в Икселе, первая линия, квадрат два, пятый участок по левую сторону.

В тот же день Женевьева отправилась на кладбище.


Погода была ненастная. Затянутое тучами небо цедило скудный серый свет, смягчавший вид бетонных стен и наводивший тоску на лица. Шли хмурые прохожие. Хотя дождь прекратился, о чем напоминали еще не просохшие мостовые, но угрожал зарядить снова…

Женевьева сошла с автобуса у трех кафе, за которыми начиналось кладбище. Внутри, за окнами, не было видно посетителей, угрюмые официанты зевали. В тот день похорон не было… Женевьева, кутаясь в шарф, вздрогнула, представив себе их работу: спекулировать на смерти, подносить травяной отвар вдовам, лимонад сиротам, наливать пиво мужчинам, жаждущим забвения. Похоже, полотняными салфетками здесь скорее утирали заплаканные глаза, а не рот…

Так как монументальные ворота кованого железа не соблаговолили распахнуться перед ней, Женевьева проникла на кладбище через калитку слева, кивнула работнику коммунальных служб в зеленой накидке и дошла до круглой площадки, обсаженной дубами.

Когда она двинулась по аллее, под ногами зашуршали камешки. Они скрежетали: «Уйди, ты здесь чужая! Возвращайся, откуда пришла!» Да, они были правы, ей нечего было делать здесь, в этом городе богачей. Хотя дома уменьшились до склепов или мавзолеев, их роскошь и претенциозность скульптур, их торжественные обелиски напомнили ей, что она – бедная старуха, которой не довелось общаться ни с одним из здешних резидентов. Некоторые семейные памятники под высокими голубыми кедрами были возведены еще два века назад; смущенная Женевьева задавала себе вопрос: почему генеалогия бывает лишь у богатых? Разве у бедняков нет предков?

Она шла, склонив голову, твердя себе, что ей бы ни за что не удалось заполучить здесь участок.

Впрочем, нет, теперь, когда…

Устрашенная этими прикидками, она, вздрогнув, перекрестилась, чтобы защититься и от самого места, и от мрачных дум.

«Один… два… три… четыре… пять. Здесь!»

На надгробии темного гранита, отшлифованном так гладко, что в нем отражались склоненные деревья, золотыми буквами было начертано имя Жана Деменса. Справа от надписи на камне была выгравирована фотография покойного в возрасте сорока лет. Брюнет с темными глазами. Прямой взгляд, мужественное, четко очерченное лицо, полные губы, счастливая улыбка.

«Какой красивый мужчина…»

Она не была с ним знакома. Нет, она никогда не общалась с этим человеком. Решительно никогда. Вместе с тем в его лице было что-то знакомое… Откуда это ощущение? Видимо, это связано с физическим типом… Средиземноморские черты присущи многим брюнетам, и вам кажется, что вы их уже встречали. Или же она сталкивалась с ним, не обращая внимания… Быть может, раз или два… Но где? В любом случае она никогда и словом не перемолвилась с ним – в этом она была уверена!

Женевьева погрузилась в созерцание портрета. Отчего этот человек выбрал ее? Чем была продиктована его щедрость?

Что, если у нее был брат, о существовании которого она не знала? Брат-близнец?.. Абсурд! Родители не стали бы скрывать от нее! А если был, то разве он не объявился бы сестре?

Вдруг всплыл новый вопрос: почему этот Жан Деменс не предстал перед ней при жизни? Почему он объявился лишь после смерти?

Тайна улыбалась ей с антрацитово-черного камня.

Попавшей в затруднительное положение, озадаченной Женевьеве показалось, что ее благодетель, скрывшись за собственным изображением, пристально смотрит на нее. Она, запинаясь, произнесла:

– Хм… спасибо. Спасибо за ваш подарок… это невероятно и столь же неожиданно. Только при случае неплохо было бы объяснить мне, что к чему, не так ли?

Портрет посветлел. Она истолковала это как обещание.

– Ну и хорошо. Я… полагаюсь на вас.

Раззадорившись, она вдруг расхохоталась.

Ну не глупо ли обращаться вслух к могильной плите?!

Повернув голову, она обнаружила рядом – на участке номер четыре – надгробие, похожее на плиту Жана Деменса. Похожее? Нет, в точности такое же! Имя и портрет другие, а все остальное – размер и цвет камня, вделанный сбоку тонкий латунный крест – точь-в-точь как у соседа, даже шрифт тот же самый.

– «Лоран Дельпен», – прочла она. – Смотри-ка, этот умер пятью годами раньше.

Сходство могил создавало связь между ними, точнее, между двумя мужчинами. Женевьева вгляделась в снимок: тридцатилетний блондин, на редкость обаятельный. Такой же красавец, как Жан Деменс. Придя к этому заключению, она прекратила расследование.

– Я схожу с ума…

Она вернулась к Жану Деменсу, виновато улыбнулась, отвесив неловкий почтительный поклон, и тут заметила, что, в отличие от остальных надгробий, возле этой могилы нет ни вазы, ни подставки для цветов. Может, он предвидел, что никто никогда не придет с цветами на его могилу? Она решила, что в следующий раз принесет букет, и двинулась к выходу.

– И все же какой превосходный мужчина!.. – со вздохом произнесла она, покидая аллею.

И если поутру она считала себя счастливицей, которой достался такой подарок, то теперь чувствовала себя польщенной тем, что ее благодетель оказался таким обворожительным.

Тайна, которой были окружены его намерения, начинала все больше тяготить ее.

«Но почему? Почему он и почему я?»

* * *

Пятьдесят пять лет назад колокола собора Святой Гудулы звонили во всю мощь.

Перед алтарем свежая и прелестная Женевьева Пиастр, прекрасная, как лилия, в своем белом тюлевом платье, вступала в брачный союз с крепким малым – Эдуардом Гренье по прозвищу Эдди, который раскраснелся, сменив рабочий комбинезон на взятый напрокат костюм. Взволнованные, пылкие, сгорающие от нетерпения поскорее обрести счастье, они сияли. Благодаря дяде они получили возможность обвенчаться в этом замечательном соборе, где совершались церемонии с участием членов королевской семьи, а не в их мрачной приходской церкви.

Священник пекся о них как о бесценных яствах, а стоявшие за ними родственники и друзья трепетали от радости при мысли, что предстоит пировать всю ночь. Совершенно очевидно, это был самый прекрасный момент в жизни Женевьевы…

Ей и в голову не приходило оглянуться на то, что происходит там, за рядами, где сидели знакомые и родня, в глубине просторного собора, ближе к паперти, откуда она вошла с бьющимся сердцем, опираясь на руку своего отца.

У предпоследней колонны, в полутьме, под защитой статуи святого апостола Симона Зилота, потрясавшего золоченой пилой, на коленях задумчиво стояли двое мужчин; они в точности следовали движениям пары, что была в средоточии света возле алтаря.

Когда священник спросил Эдди Гренье, согласен ли он взять в жены Женевьеву, один из мужчин, брюнет, твердо произнес «да». Потом, когда священник адресовал аналогичный вопрос Женевьеве, светловолосый молодой человек, покраснев, выразил свое согласие. Несмотря на десятки метров, отделявших их от брачной церемонии, они держались так, будто представитель Господа в золотистом сиянии витражей обращался к ним.

Кюре провозгласил: «Объявляю, что вы связаны священными узами брака», и когда перед распятием новобрачные в официальной церемонии поцеловались в губы, неофициальные в своем углу сделали то же самое. В тот миг, когда Эдди и Женевьева обменялись обручальными кольцами под хорал, изливавшийся из труб органа, темноволосый мужчина вынул из кармана футляр и достал из него кольца, которые они тихо надели.

Никто их не заметил.

И никто не обратил на них внимания, поскольку, когда закончилось венчание, они по-прежнему стояли на коленях, взволнованные, погруженные в молитву, в то время как свадебное шествие двинулось по центральному проходу.

Пока на паперти длились традиционные поздравления, двое мужчин медитировали в благодетельной полутьме. Когда стихли крики «ура» и клаксоны, они решились подняться и выйти на верхнюю площадку опустевшей лестницы, где не было ни фотографа, который навеки запечатлел бы радостное мгновение, ни родственников – свидетелей их счастья, которые бы аплодировали и забрасывали их рисом; единственным свидетелем была готическая башня городской ратуши, на вершине которой святой Михаил в лучах ослепительного солнца поражал дракона.

Они направились туда, где жил темноволосый мужчина, на авеню Лепутр, двадцать два, и затворили ставни: у них, более свободных, чем Эдди с Женевьевой, не было необходимости томиться до позднего вечера, прежде чем утолить свою страсть в постели.


К своему громадному изумлению, Жан влюбился в Лорана.

Вступив во взрослую жизнь, Жан множил мимолетные встречи, жаркие наслаждения, любовников, не привязываясь к ним. Отправляясь на охоту под воздействием чувственного импульса, волокита часами просиживал в барах или саунах, прочесывал сады, бродил по ночным клубам, где в табачном дыму, которого терпеть не мог, под музыку, которую ненавидел, он выслеживал добычу, чтобы препроводить ее к себе.

Эта свободная от предрассудков, вольная жизнь ему, казалось бы, безумно нравилась, пока он не встретил Лорана; и вот после первых же поцелуев он ощутил, что это существование не было столь блистательным и победным, как ему представлялось: обеспечивая наслаждение, оргазм, нарциссический экстаз, оно вместе с тем вело его к цинизму. Как Дон Жуан, за недостатком привязанности обреченный вечно начинать все сначала, он видел в партнерах лишь источник наслаждения. Чем полнее он удовлетворял свои сексуальные порывы, тем меньше ценил общество мужчин. Насытившись, он переставал дорожить ими.

Лоран вернул ему вкус, аромат жизни, уважение к ней. Этот светловолосый юноша, работавший осветителем в Королевском парковом театре, оживленно поддерживал разговор, совершал повседневные покупки, готовил еду и делил с ним постель. Его воспламеняло все. Жан с появлением Лорана совершенно переменился: он, который ведал лишь сладострастие, открыл для себя любовь. При его сильном характере такое потрясение привело к крайностям: он превозносил Лорана, осыпал подарками, поцелуями, набрасываясь на него с неистощимым желанием.

Таким образом, именно Жан решил освятить их союз. Поскольку общество не допускало законного брака двоих мужчин, у него возникла мысль обойти запрет. И Жан, и Лоран так наслаждались жизнью, что их нимало не тяготила принадлежность к сексуальному меньшинству, они даже неосознанно гордились своим маргинальным положением, сознавая собственную редкость, трепет посвященных: они одновременно вращались в видимом мире и в незримом, в обычном обществе и в обществе избранных. В повседневной жизни их мало заботило то, что на них не распространяются права обычных людей! Раз они и впрямь этого хотели, то игра заключалась в том, чтобы хитростью добиться этого…

Вот так они и поженились, встав позади Эдди и Женевьевы, в соборе Святой Гудулы после полудня, тринадцатого апреля.

Две пары разделили обряд венчания по чистой случайности; на этом сближение бы и закончилось, если бы Лоран в романтическом порыве не снял с доски мэрии официальное извещение об этой свадьбе. Несколько дней спустя он вклеил этот листок в их альбом с фотографиями, а потом изготовил их собственное извещение, удостоверявшее брак Жана Деменса и Лорана Дельпена, фальшивку, которая в их глазах выглядела вполне достоверно.

Фамилия Гренье – в силу присутствия в их памятном альбоме – запомнилась им. Вот почему их ошеломило объявление в газете «Ле суар», возвещавшее о рождении Джонни Гренье, сына Эдди и Женевьевы. В то утро они, быть может впервые, испытали чувство, знакомое лишь гомосексуалистам, с болью осознав, что как бы ни сильна была их любовь, она никогда не принесет потомства.

Они отправились на крестины.

Дядюшка, который прежде добился для Эдди и Женевьевы венчания в соборе Святой Гудулы, на сей раз не смог раздобыть для них ничего более шикарного, чем приходская церковь Пресвятой Непорочной Девы, и полнозвучный орган сменился страдающей одышкой фисгармонией, а кюре выкрикивал проповедь, которая сочилась из старых серых репродукторов эпохи неоновых ламп. Ни Женевьеву, поглощенную материнским счастьем, ни Жана с Лораном, восхищенных новорожденным, это не коробило; лишь Эдди испытывал досаду. Оказавшись посреди пожелтевшей, с засаленными сиденьями и аляповатыми витражами церкви, где потемневшие деревянные навощенные статуи, обильнее, чем каморка консьержки, увитые пластмассовыми цветами, механик вернулся к реальности: в двадцать шесть лет он понял, что брак ему наскучил. Конечно, Женевьева по-прежнему была живой, влюбленной, пылкой, но их совместная жизнь пробуждала у него угрызения совести. Отныне он чувствовал себя виноватым, когда встречался с приятелями в бистро, когда выпивал лишку, посмеивался, вяло клеил девиц, обжирался всякими гадостями, типа жаренной во фритюре картошки или лакричных леденцов, вместо домашней пищи, с любовью приготовленной Женевьевой, когда валялся на кровати, раскинув руки под орущее радио, когда бездельничал, расхаживая в трусах, короче, когда он вел себя по-холостяцки. Ему не нравилось, что за ним наблюдают, делают замечания, стремясь исправить, сделать его чистоплотным, более разумным и ответственным, более преданным. Ему это было не по нутру! И сносить это ради того, чтобы взгромождаться на женушку, когда приспичит? Довесок был ему не по вкусу… К тому же при виде этого багрового огольца Джонни, который орал благим матом, он почуял, что этим дело не кончится.

Хотя во время церемонии Эдди и старался соблюдать приличия, его мрачный вид не ускользнул от внимания двоих мужчин, укрывшихся в боковом приделе. Жан и Лоран были поражены этим. Как?! Этот простофиля не сознает, как ему повезло, что у него настоящая семья! Вот пентюх! Они сосредоточили свою симпатию на сияющей Женевьеве.

Назавтра они отправили ей детскую коляску, написав, что социальные службы мэрии поздравляют родителей новорожденного.


Потом жизнь обеих пар потекла своим чередом. Каждая чета в своем ритме начала постигать реальность.

Жан и Лоран не ощущали ущерба блаженства. Перебрав различные художественные проекты, которые позволили бы ему присоединиться к театральным занятиям Лорана, Жан уверился, что не наделен талантами; не испытывая горечи, он на доставшиеся от родителей деньги открыл магазин и принялся продавать там ювелирные изделия. Так как у него был хороший вкус и сам он нравился женщинам, к которым относился с рассеянной нежностью, его коммерция вскоре начала процветать. Благодаря его советам ювелирный магазин «Сердечная удача» сделался одним из важнейших адресов для брюссельских кокеток.

В любовном плане Жан и Лоран значительно продвинулись. Они не скрывали, что живут вместе, но и не выставляли свою жизнь напоказ. Ни ложного стыда, ни претензий. Их позицию можно было сформулировать так: понимай как хочешь. Меж тем под воздействием либертарианских идей общество становилось более милосердным; политические власти, неотступно преследуемые активистами, отказывались от дискриминационных мер против однополых союзов. Хотя Жан и Лоран и оценили это смягчение, но не переменили своего решения: уединенная жизнь вдали от посторонних глаз способствовала их счастью; они остались теми же влюбленными, которые в тени, укрывшись в боковом нефе собора, некогда соединили свои жизни.

Их сексуальная страсть, подстрекаемая такой сдержанностью, не ослабела.

Эдди с Женевьевой избрали иной путь. Вопли Джонни, его плач и болезни послужили Эдди предлогом для того, чтобы отдалиться. После работы в гараже он проводил больше часов, выпивая с приятелями или играя в карты, и возвращался домой лишь на ночь. Женевьева сознавала, что муж отдаляется, но, вместо того чтобы жаловаться, она ругала себя: если Эдди отвернулся от нее, то потому, что, вечно усталая, она перестала следить за собой, она выкармливала ребенка грудью и разговоры ее вращались вокруг пеленок, моющих средств, прикорма.

У них родилась девочка.

Эдди предложил назвать ее Минни, как невесту Микки![2]2
  Имеются в виду культовые персонажи серии мультфильмов Уолта Диснея про Микки-Мауса.


[Закрыть]
Воодушевленный своей идеей, он забавлялся, повторяя это мышиное имя, когда поднимал малышку вверх, давясь от смеха. Женевьева, опасаясь, чтобы непрочная привязанность Эдди к детям не превратилась в ненависть в случае, если она будет возражать, приняла эту кличку в надежде, что благодаря этому Минни будет обеспечена отцовская любовь.

Жан и Лоран, находившиеся за границей, не знали о появлении второго младенца. Хоть Женевьева и была разочарована, когда на сей раз не получила подарка от мэрии, она утешилась, достав ту отличную коляску, которая у нее уже была.


Прошло десять лет.

Жан и Лоран время от времени вспоминали об Эдди и Женевьеве, но как-то расплывчато, с легкой ностальгией; отныне эти лица принадлежали к их медленно уходящей молодости. Они не пытались разузнать, что нового случилось у супругов, заключенных в золоченую рамку прекрасных воспоминаний.

Но случай – вновь случай! – подстегнул их.

Для уборки в своем магазине «Сердечная удача» Жан нанял грузную, мужеподобную итальянку Анжелу, честную работницу, однако любившую посплетничать. Анжела жила в квартале Мароль, где селился простой люд. Во время одного из своих ежедневных монологов она, размахивая метелкой из перьев, упомянула своих соседей Гренье (с раскатистым «р» после «г»), и Жан вздрогнул.

Притворившись, что интересуется ее болтовней, он исподволь расспросил ее.

То, что он узнал, сильно его огорчило.

Эдди Гренье уволили из гаража – его лень и опоздания надоели хозяину, и Женевьеве пришлось начать работать. Руки у нее были умелые, и она принялась шить на дому, что позволяло ей присматривать за детьми. Ее муженек, не испытывая благодарности, беспрерывно ворчал, а вырвав у нее несколько банкнот, отправлялся прошвырнуться по улицам.

В тот же вечер Жан, под тем предлогом, что ему нужно доставить покупку, вызвался подвезти Анжелу на машине.

Прибыв на улицу От, он обнаружил на тротуаре фанфарона в рубашке поло с коротким рукавом, который, задрав нос, шел под руку с рыжеволосой девицей, тиская ее на ходу.

– Che miseria! – проворчала Анжела. – Ec-co il mio vicino[3]3
  Вот ничтожество! Это мой сосед (ит.).


[Закрыть]
.

Жан с трудом узнал в этом развязном мужчине взволнованного стройного жениха, который вытянулся в струнку перед алтарем в соборе. Эдди погрузнел, внешне раздался; двигаясь, он тяжело рассекал воздух. Его жесты, выражение лица, нелепый вид были вульгарны. Его тяжеловесность, казалось, выражала его истинную суть, что в юности еще не вполне пробудилась в нем: в лишних килограммах материализовалась его душевная лень.

Жан закрыл глаза.

– Господин Деменс, вам нехорошо?

– Нет. Просто мне жаль жену этого человека.

– Бедняжка, он обманывает ее senza ver-gogna[4]4
  Без зазрения совести (ит.).


[Закрыть]
.

Подвозя Анжелу к приземистому зданию на улице Ренар, Жан узнал, что в квартале осуждают Эдди и превозносят Женевьеву; в ее смирении было что-то благородное, она держалась с грустным достоинством, и ее клиенты, приносившие одежду в починку, ей сочувствовали.

Поздно вечером в кухне на авеню Лепутр Жан рассказал об этом Лорану. Тот в свою очередь нахмурился.

– Он в открытую заводит любовниц?! – проворчал он. – Ну и свинья! Разве не следует соблюдать приличия?

– Следует, причем всегда!

Любовники понимающе посмотрели друг на друга и вернулись к своим занятиям: один чистил овощи, другой накрывал на стол. Этот обмен мнениями подтвердил негласный уговор.

Жан и Лоран не питали иллюзий: они понимали, что мужчинам трудно устоять перед искушением, но они также знали, что минутный порыв не влечет за собой последствий – хоть женщины и отказываются в это верить! Переспав с кем-то на стороне, мужчина любит свою спутницу или спутника жизни не меньше, чем прежде. Сердце само по себе, тело само по себе. Для мужчины секс и нежная привязанность не всегда идут рядом.

Между Жаном и Лораном было достигнуто согласие: в том, что касается чувств, они хранят друг другу верность, что не исключает плотских измен; запрещено лишь выставлять их напоказ или влюбляться. Легкие отклонения допустимы, пока они проходят незамеченными, без последствий. Благодаря этому Жан и Лоран любили друг друга, не прибегая к кастрирующему чувство деспотизму.

Вот поэтому они порицали грубость Эдди и презирали его за то, что тот унижает супругу: если уж приспичило сходить налево, то не стоит трубить об этом на всю округу и причинять страдания ближнему.

В следующие месяцы они часто задумывались насчет страшившего их параллельного брака. Им хотелось вмешаться, замедлить этот распад. Но что тут можно было сделать? И по какому праву?

Они поражались, насколько этот брак отличается от их жизни. Хотя они и жалели о том, что им не дано иметь детей, но ведь они жили вместе не ради этого! Хотя они составляли мужскую пару, эта аномалия парадоксальным образом облегчала им жизнь, так как двум особям одного пола легче понять друг друга, чем разнополой паре. Так, может, в этом и состояло преимущество маргинальности?


В Рождество из утренней болтовни Анжелы Жан узнал, что Женевьева беременна.

– Quale cretino![5]5
  Ну и кретин! (ит.)


[Закрыть]
Мало того что ни одной юбки не пропустит, так еще и набрасывается на свою благоверную! Povera Женевьева! Теперь ей предстоит прокормить четыре рта: un marito incapace[6]6
  Нахлебника-мужа (ит.).


[Закрыть]
и троих ребятишек!

Вернувшись домой, Жан сообщил Лорану о предстоящем рождении ребенка.

В день крестин они отправились на церемонию, где, укрывшись в глубине церкви, увидели участников того памятного венчания. Прошло пятнадцать лет, кое-кого было не узнать – у одних прибавилось морщин, они стали ниже ростом, другие же неплохо сохранились, детишки превратились в подростков, а подростки в зрелых людей.

Но взгляды Жана и Лорана были прикованы к Эдди и Женевьеве.

Женевьева почти не переменилась. Ее красивое, с правильными чертами лицо лишь утратило свежесть. Будто его затуманила тень несбывшихся мечтаний. Но то, как цепко она держала новорожденного, выдавало ее тревогу: она держалась за него как за последнюю надежду – немой крик, адресованный собравшимся: «Вот видите, я все еще его жена! Видите, Эдди по-прежнему любит меня!» Несчастная не могла допустить мысли, что ее жизнь обернулась крахом.

Эдди, тот красовался, принимая напыщенные позы, будто петух, окруженный курами. Он ни разу не посмотрел на Женевьеву, ни на миг не взглянул на старших детей, Джонни и Минни, нет, он стремился обольстить всех присутствующих хорошеньких женщин. Крошечную Клавдию он взял на руки лишь затем, чтобы продемонстрировать, что способен на нежность, так как подобная картина могла впечатлить дам.

Присутствовавшие при этой сцене Жан и Лоран были потрясены. Они поняли, что супруги продолжат сошествие в ад. Оставался лишь один вопрос: что их ждет в этой бездне?

Вернувшись к себе, Жан и Лоран занялись любовью, испытывая необычную жажду утешения, будто сплетение рук и ног могло заслонить их от жестокости мира.


Прошло два года.

В магазине, время от времени вслушиваясь в болтовню Анжелы, Жан уловил кое-какие подробности жизни четы Гренье, которые продолжали отдаляться друг от друга, но все же не расставались.


Страницы книги >> 1 2 3 4 | Следующая

Правообладателям!

Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


  • 0 Оценок: 0
Популярные книги за неделю


Рекомендации