Читать книгу "Семь ключей от Болдпейта"

Глава 2
Появление влюбленного галантерейщика

Отель «Болдпейт» не замер на цыпочках на туманной горной вершине. Вместо этого он с угрюмой решимостью прилепился к склону горы где-то на полпути к вершине, совсем как горожанин, вцепившийся в поручень открытого трамвая. Такое сравнение пришло на ум мистеру Мэги, хотя он тут же понял, что из-за погодных условий оно сомнительно. Ведь открытый трамвай навевает мысли о лете и бейсбольном стадионе, тогда как «Болдпейт», мрачно возникший перед взором мистера Мэги, воплощал зиму в самом суровом ее проявлении.

Вокруг огромной черной громады отеля, подобно рукам, тянулись широкие веранды. Мистер Мэги указал на них своему спутнику:

– Эти крыльца, балконы и прочее, – сказал он, – пригодятся, чтобы охлаждать пылающее чело гения.

– В этих краях лихорадка – редкость, – заверил его практичный Куимби, – особенно зимой.

Присмирев, мистер Мэги последовал за фонарем Куимби по снегу к широким ступеням и далее к массивной парадной двери. Там Мэги извлек из-под пальто внушительный ключ. Мистер Куимби было дернулся помочь, но его решительно отстранили.

– Это церемония, – объявил ему мистер Мэги. – Когда-нибудь об этом напишут в воскресных газетах. Отель «Болдпейт» открывает свои двери великому американскому роману!

Он вставил ключ в замок, повернул его, и дверь распахнулась. Самый ледяной порыв ветра, который мистер Мэги когда-либо встречал, вырвался из темного нутра здания. Он вздрогнул и плотнее запахнул пальто. Ему почудилась белая тропа из Доусона, ездовые собаки, плетущиеся с тающими запасами провизии, и толстый эскимос-проводник, выпрашивающий леденцы у него под боком.

– Уф! – воскликнул он. – Мы открыли еще один полюс!

– Это застоявшийся воздух, – заметил Куимби.

– Вы имеете в виду полярную атмосферу, – отозвался Мэги. – Да, она порядком застоялась. Джек Лондон и доктор Кук заездили ее до смерти.

– Я имею в виду, – пояснил Куимби, – что этот воздух слишком долго пробыл здесь в одиночестве. Он несвежий, как на прошлой неделе газета. Его и миллионом костров не прогреешь. Сначала придется впустить немного теплого воздуха снаружи.

– Теплого воздуха… хм, – пробормотал мистер Мэги. – Век живи – век учись.

Они стояли вдвоем в огромной пустой комнате. Ковры были убраны, а мебель, что осталась, сбилась в кучу в центре зала, словно пытаясь согреться. Когда они сделали шаг вперед, стук их подошв по твердому дереву прозвучал как гул, способный поднять мертвого.

– Это вестибюль отеля, – пояснил мистер Куимби.

Слева от двери находилась стойка администратора; за ней высился огромный сейф и ряды ячеек для почты постояльцев. Напротив входной двери широкая лестница вела на промежуточную площадку, где ступени «разводились» и уходили вправо и влево в поисках верхнего этажа. Мистер Мэги критически осмотрел лестницу.

– Шикарное место, – заметил он, – чтобы хвастаться талантами своего портного, а, Куимби? Вы только представьте: по этой лестнице величественно спускаются дамы в сногсшибательных платьях, а у молодых людей внизу в груди все так и замирает!

– Нет, не представляю, – честно признался мистер Куимби.

– Я, по правде говоря, тоже, – рассмеялся Билли Мэги. Он поднял воротник. – Это все равно что воображать девицу в летнем сарафане, которая сидит на айсберге и болтает ножками в ажурных чулках над обрывом. Полагаю, регистрироваться в книге гостей необязательно? Я пойду прямо наверх и выберу себе апартаменты.

Выбор мистера Мэги пал на анфиладу комнат под номером семь. Его королевство состояло из просторной гостиной с камином, который пара пылающих поленьев могла бы сделать уютным, спальни, где на кровати не было ничего, кроме матраса и сеток, и ванной комнаты. Здесь вся мебель тоже была свалена в кучу в центре комнат. После того как Куимби открыл окна, он принялся расставлять ее по местам.

Мистер Мэги осмотрел свои покои. Все окна были низкими, во французском стиле, и выходили на широкий, засыпанный снегом балкон, который на деле служил крышей веранды первого этажа. На этом балконе Мэги постоял с минуту, глядя, как деревья на горе Болдпейт машут в ночи своими черными ветвями-руками, а огни Аппер-Аскьюан-Фолс многозначительно подмигивают ему снизу. Затем он вернулся в дом и в ходе своих изысканий вскоре добрался до ванны.

– Прекрасно! – воскликнул он. – Ледяное погружение по утрам, прежде чем начнется ежедневная битва за бессмертие.

Он повернул кран. Ничего не произошло.

– Сдается мне, – донесся из спальни ленивый голос мистера Куимби, – что ледяное погружение вам придется таскать из колодца позади отеля, прежде чем вы в него погрузитесь. Вода перекрыта. Мы не можем рисковать – трубы полопаются.

– Ну конечно, – ответил Мэги уже менее бодро. Его пыл был несколько охлажден – вот парадокс – тем, что кран не пожелал исторгнуть ответную струю. – Нет ничего, что доставило бы мне больше удовольствия, чем таскать каждое утро наверх восемь ведер воды, чтобы нагулять аппетит перед… чем? Ну да ладно, Бог подаст. Куимби, если мы вознамерились обогреть великие американские просторы, самое время разжечь огонь.

Мистер Куимби вышел без лишних слов, оставив Мэги зажигать свою первую свечу в темноте. Какое-то время тот был занят тем, что зажег несколько штук из своих сорока и расставил их по комнате. Вскоре вернулся Куимби со щепками и бревнами, и вот уже в камине зашумело веселое пламя. Куимби снова удалился и притащил охапку постельных принадлежностей, которые бросил на латунную кровать в спальне. Затем он медленно закрыл и запер окна, после чего подошел и с добродушным презрением посмотрел на мистера Мэги, сидевшего в кресле перед огнем.

– Я бы на вашем месте тут особо не разгуливал, – посоветовал он. – Свалитесь куда-нибудь или вроде того. Я в этих краях живу, считай, лет шестьдесят с лишним, но ничего подобного раньше не видывал. Впрочем, раз мистер Бентли говорит, что все в порядке, значит, так оно и есть. Я приду утром и провожу вас к поезду.

– К какому поезду? – осведомился мистер Мэги.

– К вашему поезду обратно в Нью-Йорк, – ответил мистер Куимби. – Ночью не пытайтесь уйти. До утра поездов не будет.

– Эх, Куимби, – рассмеялся мистер Мэги, – вы надо мной издеваетесь. Думаете, я не выдержу. Но я вам покажу! Говорю же вам, я жажду одиночества.

– Это все ладно, – отозвался мистер Куимби, – но одним одиночеством трижды в день сыт не будешь.

– Я в отчаянии, – заявил Мэги. – Генри Кэбот Лодж должен прийти ко мне, говорю вам, со слезами на глазах. Видели когда-нибудь сенатора в таком состоянии? Нет? Это будет нелегкая задачка. Я обязан справиться. Я должен проникнуть в самые глубины человеческих сердец здесь, наверху, и записать то, что найду. Никаких больше выстрелов в ночи. Только приключения души с душой. Понимаете? Кстати, вот двадцать долларов – ваше жалованье за первую неделю в качестве опекуна нью-йоркского Кихота.

– Это кто такой? – спросил Куимби.

– Кихот, – пояснил мистер Мэги, – был таким испанским малым, у которого в голове все немного перепуталось, и он разъезжал по стране, останавливаясь на летних курортах в середине зимы.

– От испанца я бы такого и ожидал, – буркнул Куимби. – Поосторожнее с огнем. Зайду утром. – Он спрятал купюру, которую дал ему мистер Мэги. – Думаю, вашему одиночеству ничто не помешает. По крайней мере, надеюсь на это. Спокойной ночи.

Мистер Мэги пожелал ему доброй ночи и прислушался к тяжелому топоту его сапог и стуку закрывшейся парадной двери. Из окон он наблюдал, как смотритель спускается по дороге, не оборачиваясь, пока тот не исчез окончательно в белой ночи.

Сбросив тяжелое пальто, мистер Мэги с шумом принялся ворошить угли. Пламя багровым светом озарило его волевой, ироничный рот и смеющиеся глаза. Затем, в мерцающих полутенях седьмого номера, он распределил содержимое своих дорожных сумок. На столе он разложил пачку свежих журналов и несколько книг.

Затем мистер Мэги опустился в большое кожаное кресло перед камином и перевел дух. Вот он наконец и здесь. Безумный план, который они с Хэлом Бентли состряпали в том клубе на Сорок четвертой улице, действительно воплотился в жизнь.

«Уединение!» – вскричал тогда Мэги.

«Бермуды», – предложил Бентли.

«Смесь морской болезни, гостиничных клерков и молодоженов!» – фыркнул искатель одиночества.

«Какое-нибудь зимнее местечко на Юге», – не сдался Бентли.

«И флирт, подстерегающий за каждым углом!» – отрезал Мэги.

«Захолустный городок, где ты никого не знаешь».

«Самое подходящее место в мире, чтобы со всеми перезнакомиться. Мне нужно быть одному, старина! Одному!»

«Отель „Болдпейт“!» – воскликнул Бентли на своем жаргоне. – Послушай, Билли, „Болдпейт“ на Рождество – это же воплощение самого мистера Одиночества».

Да, вот он здесь. И вот оно, то самое уединение, за которым он приехал. Мистер Мэги нервно огляделся, и улыбка в его серых глазах угасла. Впервые его кольнуло дурное предчувствие. Не может ли быть слишком много… хорошего? Воцарилась тишина, подобная могильной. Он вспомнил рассказы о людях, сошедших с ума от безлюдья. Какое место может быть еще более одиноким? Ветер дребезжал оконными рамами и завывал на балконе. За его дверью раскинулась огромная черная пещера – летом шумная от голосов мужчин и девушек, а теперь похожая на остров Робинзона до того, как старик на него высадился.

– «Один, один, совсем один», – процитировал мистер Мэги. – Если я не смогу здесь думать, значит, у меня просто не тот мыслительный аппарат. Но я смогу. Я докажу этим старым угрюмым критикам! Интересно, что сейчас делается в Нью-Йорке?

Нью-Йорк! Мистер Мэги взглянул на часы. Восемь вечера. Великая улица в огнях. Толпы шествуют из ресторанов в театры. Электрические вывески лепили на многострадальное небо свои кричащие легенды; такси выплескивали в глотки прохожих бензиновую гарь; а регулировщик на углу Бродвея и Сорок второй улицы неистово отрабатывал свое жалованье. Мистер Мэги встал и принялся мерить комнату шагами.

Наверное, телефон в его нью-йоркских апартаментах сейчас разрывался от звонков, тщетно призывая Билли Мэги пофлиртовать с Амариллис в тени каучуковых деревьев – того самого Билли Мэги, что сидел в полном одиночестве и тишине на горе Болдпейт. Немногие знали о его отъезде. В этот вечер в «Плазе» намечалась глупая затея с домашним спектаклем – глупая сама по себе, но веселая, почти головокружительная, ведь там должна была быть Элен Фолкнер. В этот вечер в клубе давали ужин в честь Кэри. В этот вечер происходило много чего занимательного.

Мистер Мэги взял журнал. Он гадал, как в старые добрые времена люди читали при свечах. Интересно, сочли бы они его собственные рассказы достойными того, чтобы портить зрение? И еще он гадал, так ли уж необходимо абсолютное одиночество для написания романа, который навсегда заставит умолкнуть тех, кто насмехался над его талантом.

Абсолютное одиночество! Компанию ему составляли лишь треск поленьев, рев ветра да тиканье часов. Он подошел к окну и посмотрел на редкие тусклые огни, свидетельствовавшие о существовании Аппер-Аскьюан-Фолс. Где-то там был «Коммерческий дом». Где-то там – девушка, так горько плакавшая в унылом зале ожидания. До нее было всего три мили, и эта мысль подбодрила мистера Мэги. В конце концов, он не на необитаемом острове.

И все же он был один – пронзительно, почти мучительно одинок. Один в огромном стонущем доме, который должен стать его единственным пристанищем, пока он не вернется в шумный город со своим шедевром. Что это будет за шедевр! Словно скальпелем хирурга, он обнажит людские сердца. Никаких сюжетных трюков, никаких…

Мистер Мэги осекся. Ибо в тишине резко и отчетливо зазвонил телефон в его номере.

Мгновение он стоял, в изумлении глядя на висевший на стене аппарат, а сердце его бешено колотилось. Это был внутренний телефон; он знал, что позвонить по нему можно только с коммутатора внизу, в холле. «Я уже схожу с ума», – заметил он и снял трубку.

Гул голосов, электрическое бормотание, щелчок – и все стихло.

Мистер Мэги открыл дверь и шагнул в тени коридора. Снизу донесся голос. Бесшумно прокравшись к лестничной площадке, он заглянул в вестибюль. У телефонного коммутатора сидел молодой человек; в тусклом свете одинокой свечи мистер Мэги разглядел, что незнакомец облачен в довольно кричащие одежды. Свеча стояла на крышке сейфа, дверца которого была распахнута. Опустившись на ступени в темноте, мистер Мэги замер.

– Алло, – говорил молодой человек, – как вообще работает эта штуковина? Я перепробовал все штекеры, кроме нужного. Алло, алло! Мне нужен межгород – Рейтон. 2876 Вест, мистера Энди Раттера. Соедините меня, сестренка?

Последовало еще одно ожидание – долгое. Свеча затрещала. Молодой человек ерзал на стуле. Наконец он заговорил снова:

– Алло! Энди? Это ты, Энди? Что слышно хорошего? Тут тихо, как в гробнице Наполеона. Закрывать лавочку? Конечно. Что дальше? Ой, слушай, Энди, я тут загнусь. Ты когда-нибудь бывал в таких местах зимой? Я не могу… я… ну ладно, раз он так говорит. Да. Я мог бы это сделать. Но недолго. Долго я не выдержу. Так ему и скажи. Передай, что все о’кей. Да. Идет. Ну, спокойной ночи, Энди.

Он отвернулся от коммутатора, и в этот момент мистер Мэги спокойно спустился к нему по лестнице. С криком молодой человек метнулся к сейфу, бросил внутрь какой-то сверток и захлопнул дверцу. Он несколько раз крутанул ручку замка, после чего повернулся к мистеру Мэги. Тот увидел, как в его руке что-то блеснуло.

– Добрый вечер, – любезно заметил мистер Мэги.

– Что вы здесь делаете? – дико вскрикнул юноша.

– Я здесь живу, – заверил его мистер Мэги. – Не подниметесь ли ко мне в номер? Он прямо на вершине лестницы. Знаете ли, у меня там горит камин.

На худое, ястребиное лицо молодого человека вернулась уверенность, подобающая его кричащему наряду. Он уронил револьвер в карман и насмешливо улыбнулся.

– Ну и напугали вы меня, – сказал он. – Конечно, вы здесь живете. А другие гости уже в сборе? И кто сегодня выиграл теннисный матч?

– Вы остроумны. – Мэги тоже улыбнулся. – Тем лучше. Оживленный собеседник – как раз то, что я бы заказал себе на этот вечер. Поднимайтесь.

Молодой человек подозрительно огляделся, его тонкий нос, казалось, вынюхивал заговоры. Он кивнул и взял свечу.

– Ладно, – согласился он. – Но я попрошу вас идти первым. Вы знаете дорогу. – Его правая рука нащупала карман, в который опустился револьвер.

– Вы оказываете честь моему бедному дому, в котором гуляют сквозняки, – сказал мистер Мэги. – Сюда, пожалуйста.

Он поднялся по лестнице. За ним следовал юноша в аляпистом одеянии, испуганно озираясь по сторонам. Он, казалось, был удивлен, что они добрались до комнаты Мэги без происшествий. Внутри мистер Мэги пододвинул кресло к камину и предложил гостю сигару.

– Вы, должно быть, замерзли, – сказал он. – Садитесь здесь. «Скверная выдалась ночка, незнакомец», как говорят в романах.

– И не говорите, – ответил молодой человек, принимая сигару. – Спасибо. – Он подошел к двери, ведущей в коридор, и оставил ее приоткрытой примерно на фут. – Боюсь, – шутливо пояснил он, – мы заболтаемся и пропустим звонок к завтраку. – Он опустился в кресло и прикурил сигару от огарка свечи. – Слушайте, никогда ведь не угадаешь, верно? Когда я карабкался на этот Болдпейт, я думал: «Да этот отель на фоне пустыни Сахара выглядит как уютный уголок». А тут вы – устроились так славно и по-домашнему, будто в гарлемской квартире. Никогда не угадаешь. Ну и что теперь? Рассказать историю моей жизни?

– Вы могли бы поведать, – произнес мистер Мэги, – ту ее часть, что привела вас сюда, нарушив покой джентльмена, ищущего уединения в отеле «Болдпейт».

Незнакомец посмотрел на мистера Мэги. У него был такой взгляд, который не просто смотрит, а взвешивает, оценивает и классифицирует. Мистер Мэги встретил его с улыбкой.

– Нарушил покой, значит? – сказал молодой человек. – Далек я от того, чтобы ссориться с человеком, который курит такие отличные сигары, как вы… но тут есть одна штука, которую я не до конца просек. А именно – кто из нас нарушитель: я или вы?

– Мое право находиться здесь, – заявил мистер Мэги, – неоспоримо.

– Слово громкое, – ответил другой, – но его можно приклеить и к моему праву, и это не будет ложью. Спорить мы не можем, так что оставим это. Раз с этим покончено, я воодушевлен излить вам душу и рассказать, почему вы видите меня здесь сегодня, вдали от безумной толпы. У вас найдется лишняя слеза? Она вам понадобится. Это печальная, трогательная история, замешанная на галантерее, доверчивом сердце и прекрасной женщине – прекрасной, но ох какой вероломной!

– Продолжайте, – рассмеялся мистер Мэги. – Я поклонник живого воображения. Прошу вас, не сдерживайте свое.

– Все чистая правда, – обиженным тоном произнес гость. – Каждое слово. Зовут меня Джозеф Блэнд. Моей профессией, пока любовь не ворвалась в мою жизнь, была торговля мужским платьем и галантереей. В городе Рейтон, что в пятидесяти милях отсюда, я обучал местных щеголей тому, что нынче носят в Лондоне по части галстуков. Я продавал им пиджаки с ватными плечами и воротнички, высокие и внушающие трепет. Я был счастлив, повязывая шелковый лоскут на руку, дабы показать им, как это будет смотреться на их вздымающейся груди. А потом… появилась она.

Мистер Блэнд затянулся сигарой.

– Да, – произнес он, – Арабелла воссияла на горизонте моей жизни. Когда я проживу здесь, в тишине, века этак два, возможно, я смогу воздать должное ее красоте. Сейчас я даже не стану пытаться ее описывать. Я любил ее… безумно. Она говорила, что я произвел на нее впечатление. Я спускал на нее всю прибыль своей галантереи. Я шептал ей о женитьбе. Она не кричала от ужаса. Я уже выбрал себе свадебный галстук из образцов одного коммивояжера из Трои. – Он сделал паузу и посмотрел на мистера Мэги. – Вы когда-нибудь замирали вот так, на самом краю пропасти?

– Никогда, – ответил Мэги. – Но продолжайте. Ваша история странным образом меня захватывает.

– Дальше – попрошу ту самую слезу, о которой я говорил. На сцене внезапно возник человек, которого она знала и любила еще в Джерси-Сити. Я сказал – возник? Нет, он ворвался. Щеголь – ну, скажу я вам, он обставил бы самого Джона Дрю на два лиловых галстука и один пурпурный сюртук. За моей спиной была целая галантерея. Бесполезно. Он перещеголял меня в одежде. Я видел, как любовь Арабеллы ко мне угасает. Своими руками в замшевых перчатках этот новый парень раздул старое пламя.

Он замолчал. Чувства – или дым сигары – перехватили ему дыхание.

– Давайте покороче, – сказал он. – Она меня бросила. В своей лавке я все обдумал. Мне было тошно, горько. Я решился на ужасный шаг. Ночью я написал ей письмо, отнес его к почтовому ящику и отправил. Жизнь без Арабеллы, говорилось в письме, – это Шекспир без Гамлета. Там были намеки на реку, карболовую кислоту, револьверы. Да, я его отправил. И тогда…

– И тогда? – поторопил его мистер Мэги.

Мистер Блэнд нежно коснулся булавки в виде подковы на своем фиолетовом галстуке.

– Это только между нами, – сказал он. – Тут-то и начались неприятности. А все из-за того, что я по природе очень храбрый человек. Умереть я мог бы – запросто. По-настоящему смелым поступком было остаться в живых. Продолжать жить, день за днем, лишенным Арабеллы – вот на это, скажу я вам, требовалось мужество. Я захотел попробовать. Я человек отважный, как я уже говорил.

– Похоже на то, – согласился мистер Мэги.

– Сердце льва, – подтвердил мистер Блэнд. – Я твердо решил проявить твердость духа и жить дальше. Но оставалось мое письмо к Арабелле. Я боялся, что она не оценит моей храбрости – женщины порой тугодумы. Мне пришло в голову, что она может обидеться, если я не сдержу слово и не умру. Поэтому мне пришлось… исчезнуть. У меня был друг, замешанный в делах «Болдпейта». Нет, имени назвать не могу. Я рассказал ему свою историю. Он был впечатлен силой моего духа, как и вы. Он дал мне имевшийся у него ключ – ключ от двери, ведущей с восточной веранды в столовую. Так я и оказался здесь. Я пришел сюда, чтобы побыть одному, простить и забыть, и самому быть забытым. И, возможно, спланировать открытие новой галантереи в дальних краях.

– А тот сверток, что вы бросили в сейф, когда увидели меня, – спросил мистер Мэги, – это был ваш свадебный галстук?

– Нет, – ответил мистер Блэнд, глубоко вздохнув. – Пачка писем, написанных мне Арабеллой в разное время. Я хочу их забыть. Если бы они были под рукой, я мог бы время от времени в них заглядывать. Мое великое мужество могло бы пошатнуться – и вы нашли бы мое тело на лестнице. Вот почему я их спрятал.

Мистер Мэги рассмеялся и протянул ему руку.

– Поверьте мне, – произнес он, – ваше трогательное доверие не будет предано. Поздравляю вас с вашим даром рассказчика. Вы хотите знать мою историю. Почему я здесь? Не уверен, что она достойна стоять в одном ряду с вашей. Но в ней есть свои плюсы – по крайней мере, в том виде, в каком я ее продумал.

Он подошел к столу и взял популярный роман, на котором покоился его взгляд, пока галантерейщик плел свою канву из любви и мрака. На обложке была изображена весьма эффектная девица.

– Видите эту девушку? – спросил он. – Она прекрасна, не так ли? Полагаю, даже Арабелла в свои лучшие моменты могла бы кое-чему у нее поучиться. Возможно, вы не в курсе, какую важную роль такой портрет играет в успехе современного романа. Истина же в том, что благородное искусство прозы все сильнее опирается на иллюстраторов. Сами слова, идущие в ход вместе с картинками, с каждым днем значат все меньше. В нашей стране сейчас десятки именитых романистов, которые могли бы пойти в галантерейщики, если бы не длинноногие, худощавые и надменные леди, со вкусом рассыпанные по страницам их творений.

Мистер Блэнд беспокойно заерзал.

– Вижу, вы в недоумении: какое отношение все это имеет к моим поискам уединения и покоя? – продолжал мистер Мэги. – Я – художник. Годами я рисовал этих прелестных дам, благодаря которым беллетристика расходится в массах. Не один романист обязан моему перу своим автомобилем и загородным домом. Два месяца назад я решил навсегда покончить с иллюстрацией и посвятить все время живописи. Я повернулся к писателям спиной. Можете представить, что произошло?

– Мое воображение немного утомилось, – извинился мистер Блэнд.

– Ничего страшного. Я вам расскажу. Ведущие авторы, чьи труды я так долго иллюстрировал, увидели, как разорение заглядывает им в лицо. Они пришли ко мне – фигурально выражаясь, на коленях. Они молили. Они заклинали. Они прятались в вестибюле моей квартиры… то есть студии. Подкупив дворника, они даже поднимались ко мне на кухонном лифте. Они не принимали отказа. Чтобы спастись от них и их поистине жалких просьб, мне пришлось бежать. У меня как раз нашелся друг, причастный к управлению отелем «Болдпейт». Я не вправе называть его имя. Он дал мне ключ. И вот я здесь. Полагаюсь на вас – храните мой секрет. Если увидите на горизонте романиста, не теряйте ни секунды и предупредите меня.

Мистер Мэги умолк, внутренне посмеиваясь. Он стоял, глядя сверху вниз на сокрушенного любовью галантерейщика. Тот поднялся и торжественно пожал руку Мэги.

– Я… я… ну, старина, ты меня обставил по всем статьям, – выдал он.

– Вы не хотите сказать, что… – начал было задетый за живое Мэги.

– О, все в порядке, – заверил его мистер Блэнд. – Я верю каждому слову. Для меня все это так же реально, как галантерейная лавка. Буду смотреть в оба, чтобы не пропустить ни одного романиста. Вот только что меня задевает: если выжать суть из наших двух историй, то я пришел сюда, чтобы быть одному. Вы хотите быть один. Но мы не можем быть одни здесь вместе. Одному из нас придется убраться.

– Чепуха, – ответил Билли Мэги. – Я буду рад вашему соседству. Оставайтесь сколько пожелаете.

Галантерейщик посмотрел мистеру Мэги прямо в глаза, и тот был поражен враждебностью, которую увидел в лице собеседника.

– Суть в том, – отрезал мистер Блэнд, – что я не хочу, чтобы вы были здесь. Почему? Может, потому что вы напоминаете о прекрасных дамах с обложек, а значит – об Арабелле. Может… да что толку? Скажу просто: я должен быть один. Один на горе Болдпейт. Сегодня я вас не выгоню…

– Послушайте, любезный, – воскликнул мистер Мэги, – ваше горе вскружило вам голову. Вы не выставите меня отсюда ни сегодня, ни завтра. Я здесь остаюсь. И вы вольны сделать то же самое, если угодно. Но вы остаетесь – со мной. Знаю, вы человек храбрый, но понадобится как минимум десяток таких храбрецов, чтобы выдворить меня из «Болдпейта».

Мгновение они стояли, меряя друг друга взглядами. Тонкие губы Блэнда искривились в усмешке.

– Посмотрим, – бросил он. – Разберемся со всем этим утром. – Его тон стал более примирительным. – Пойду выберу себе какое-нибудь пуховое ложе в одной из комнат и завалюсь спать. Скажу вам, я бы обнял одеяло как старого друга, которого сто лет не видел.

Мистер Мэги выделил ему часть постельных принадлежностей, полученных от Куимби, и проводил мистера Блэнда в десятый номер через коридор. Он разъяснил вопрос о «застоявшемся воздухе» и помог открыть окна. Беседа носила в основном шутливый характер, и последнее замечание мистера Блэнда касалось женского непостоянства. Обменявшись бодрым «спокойной ночи», мистер Мэги вернулся в седьмой номер.

Однако он не спешил к зябкой латунной кровати в спальне. Вместо этого он долго сидел у огня, размышляя о событиях первых часов в этом якобы безлюдном убежище, где он должен был остаться наедине со своими мыслями. Он обдумывал повадки этого легкомысленного юноши, выдававшего себя за убитого горем галантерейщика, за чьим напускным легкомыслием явно скрывалась враждебность. Кто такой Энди Раттер из Рейтона? Что имел в виду этот малый, когда спрашивал, не пора ли «закрывать лавочку»? Кто этот таинственный «он», от которого исходили приказы? И, что важнее всего, что лежало в свертке, покоящемся ныне в огромном сейфе?

Мистер Мэги улыбнулся. Неужели из этого и соткано одиночество? Он вспомнил нелепую литературную байку, которую выдумал в противовес трогательной фикции об Арабелле, и его улыбка стала еще шире. Его воображение, по крайней мере, было в добром здравии. Он глянул на часы. Без четверти двенадцать. Вероятно, в «Плазе» сейчас ужинают, и Хелен Фолкнер выслушивает банальности юного Уильямса. Он поудобнее устроился в кресле, чтобы подумать о мисс Фолкнер. Он думал о ней ровно десять секунд, после чего подошел к окну.

Взошла луна, и заснеженные крыши Аппер-Аскьюан-Фолс сверкали в небесном сиянии. Под одной из этих крыш спала – и больше не плакала, он надеялся, – та девушка с вокзала. У нее определенно были глаза, способные зацепить даже самого невозмутимого мужчину, к каковой породе мистер Мэги с гордостью себя причислял. Ему хотелось бы увидеть ее снова; поговорить с ней без вмешательства этой невыносимой «маменьки».

Мистер Мэги обернулся к комнате. От костра остались лишь тлеющие красные угли. Он сбросил халат и принялся расшнуровывать ботинки.

«В моих романах было слишком много грубой мелодрамы, – размышлял он. – Ее так легко писать. Но здесь я уйду от всего этого. Я собираюсь…»

Мистер Мэги замер с ботинком в руке. Ибо снизу донесся резкий сухой хлопок пистолетного выстрела, а следом – звон разбитого стекла.