Читать книгу "Семь ключей от Болдпейта"

Глава 3
Блондинки и суфражистки

Мистер Мэги нырнул в халат, схватил свечу и, точно мальчик из детского стишка – в одном ботинке, а другой босой, – выбежал в коридор. Внизу царили тишина и мрак. Он спустился на лестничную площадку и замер, высоко подняв свечу над головой. Она отбрасывала тусклый свет лишь до подножия лестницы, быстро проигрывая битву теням, лежавшим за его пределами.

– Привет, – донесся из темноты голос Блэнда-галантерейщика. – Статуя Свободы, клянусь жизнью! Кого будете изображать следующим?

– Кажется, тут что-то происходит, – отозвался мистер Мэги.

Мистер Блэнд вышел на свет, полураздетый, с револьвером в руке.

– Кто-то пытался войти через парадную дверь, – пояснил он. – Я выстрелил, чтобы отпугнуть его. Вероятно, один из ваших романистов.

– Или Арабелла, – заметил мистер Мэги, спускаясь.

– Нет, – ответил Блэнд. – Я отчетливо видел котелок.

Вместе с мистером Мэги спустился и желтый свет свечи. Разогнав тени в вестибюле, он высветил матрас, лежащий на полу рядом со стойкой администратора, за которой стоял сейф. На матрасе в беспорядке валялись постельные принадлежности, которые Мэги презентовал галантерейщику – тот в спешке отбросил их, когда вскакивал.

– Вы предпочитаете спать здесь? – прокомментировал мистер Мэги.

– Поближе к письмам Арабеллы – да, – ответил Блэнд. Его проницательные глаза встретились с глазами Мэги. В них читался вызов.

Мистер Мэги обернулся, и желтый свет свечи слабо замерцал на огромной парадной двери. И как раз в тот момент, когда он на нее смотрел, дверь распахнулась, и странная фигура мужчины возникла на фоне сверкающего снега. Рука мистера Блэнда взметнулась вверх.

– Не стреляйте! – крикнул Мэги.

– Нет, пожалуйста, не надо, – взмолился человек в дверном проеме. Борода, пара круглых совиных очков и нелепые меховые наушники оставляли лишь намеки на лицо то тут, то там. Он закрыл дверь и вошел в комнату. – Уверяю вас, я имею здесь полное право находиться, хотя мое прибытие несколько необычно. Смотрите – у меня есть ключ. – Он поднял большой латунный ключ, точную копию того, что Хэл Бентли вручил мистеру Мэги в том далеком клубе на Сорок четвертой улице.

– Ключей – хоть завались, – угрюмо проворчал мистер Блэнд.

– Я не держу зла за стрельбу, – продолжал новоприбывший. Он снял котелок и с прискорбием осмотрел дыру в тулье. Его лысая голова казалась необычайно откровенной и беззащитной над лицом, скрытым столькими «маскировками». – Вполне естественно, что люди, оставшиеся одни на горе, защищаются от незваных гостей в два часа ночи. Я едва уцелел, но зла не держу.

Он заморгал, его дыхание вырывалось белым облачком в холодной комнате.

– Жизнь, молодые люди, – заметил он, ставя сумку и прислоняя к ней зеленый зонт, – преподносит сюрпризы даже в шестьдесят два года. Вчера вечером я уютно устроился у камина в своей библиотеке, готовя статью о «Языческом Ренессансе». А сегодня я на горе Болдпейт с продырявленной шляпой.

Мистер Блэнд вздрогнул.

– Я возвращаюсь в постель, – буркнул он с отвращением.

– Сперва, – продолжил джентльмен с дырявым котелком, – позвольте представиться. Я профессор Тадеуш Болтон, заведующий кафедрой сравнительного литературоведения в крупном восточном университете.

Мистер Мэги пожал руку профессора, облаченную в митенку.

– Уверен, рад вас видеть, – сказал он. – Меня зовут Мэги. Это мистер Блэнд – он порывист, но почтенен. Надеюсь, вы простите его первый «салют». Что значит пуля между джентльменами? Мне кажется, поскольку объяснения могут затянуться, а в этой комнате очень холодно, нам лучше подняться ко мне, там горит камин.

– Восхитительно! – воскликнул старик. – Камин. Я мечтаю его увидеть. Идемте же в вашу комнату, непременно.

Мистер Блэнд угрюмо прошествовал к своему матрасу, подхватил пестрое стеганое одеяло и обмотал им свою худощавую фигуру.

– Это решительно последнее собрание по обмену опытом, которое я посещаю сегодня ночью, – проворчал он.

Они поднялись в седьмой номер. Мистер Мэги подбросил свежих дров в огонь; мистер Блэнд проследил за тем, чтобы дверь не закрывалась плотно. Профессор снял, наряду с прочей походной амуницией, свои наушники, соединенные резинкой. Он помахивал ими перед собой, точно парой задорных оторванных ушей.

– Слабость старика, – заметил он. – Вам они могут показаться нелепыми. Но уверяю вас, они были мне полезными спутниками при восхождении на Болдпейт в такой час.

Он опустился в самое большое кресло, какое было в номере, и из его глубин благодушно улыбнулся молодым людям.

– Но я ведь здесь не для того, чтобы оправдываться за свой наряд, верно? Едва ли. Вы спрашиваете себя: «Почему он здесь?» Да, именно этот вопрос не дает вам покоя. Что заставило этого домашнего профессора колледжа променять «Языческий Ренессанс» на отель «Болдпейт»? Чтобы ответить, я должен попросить вас перенестись со мной на неделю назад и взглянуть на одну картину из того довольно унылого академического калейдоскопа, что представляет собой моя жизнь.

Я сижу за кафедрой на помосте в пустой желтой комнате. Передо мной, ряд за рядом, сидят сто молодых людей в различных позах невнимания. Я пытаюсь рассказать им об идеальной поэзии, ознаменовавшей возрождение саксонского гения. Им скучно. А я… ну, господа, признаюсь по секрету, даже ум профессора колледжа, случается, уходит далеко в сторону от предмета лекции. И тут – я начинаю читать поэму… поэму, описывающую женщину, умершую более шестисот лет назад. Ах, господа…

Он выпрямился на краю своего огромного кресла. За толстыми линзами его очков горели глаза, которые все еще умели вспыхивать.

– Сейчас не эпоха романтизма, – сказал он. – Наши люди роются в грязи ради доллара. Их видения гибнут. Их души черствеют. И все же время от времени в самые неподходящие моменты случается вспышка, открывающая нам то величие, которое могло бы быть. Один мой знакомый джентльмен мельком увидел идеальное счастье прямо посреди попытки монополизировать рынок маринованных огурцов. Другой разработал схему совершенной оды к изначальной чистоте женщины – в бродвейском ресторане. Так же, как молния прорезает самое черное небо, приходят и наши поэтические мгновения.

Мистер Блэнд плотнее закутался в свое пестрое одеяло. Мистер Мэги ободряюще улыбнулся новому рассказчику.

– Буду краток, – продолжил профессор Болтон. – Небо знает, что та педагогическая обитель была не лучшим местом для видений, а те атлетичные юноши – не лучшей компанией для души, пустившейся в пляс. И все же… я потерял голову. Пока я читал, в моем сердце ожил трепет, которого я не знал сорок лет. Поэт воспевал ее волосы: «Ее златые кудри, свитые как тонкая проволока, рассыпались свободно по плечам», – и я увидел, как во сне (гхм, я могу вам доверять, господа?) девушку, которую, как мне казалось, я навсегда забыл под прахом и пылью прожитых лет. Не буду углубляться в подробности. У моей жены волосы черные.

И пока я читал, теряя нить поэтического панегирика в золотистой ткани моего воскресшего сна, мне пришло в голову сравнить ту девушку из далекого прошлого с женщинами современными. Ах, господа! Губы, созданные лишь для улыбок, обрушивают веские аргументы на безвинную атмосферу. Глаза, созданные, чтобы сиять тем светом, которого не видывали ни земля, ни море, пылают вместо этого гневом из-за так называемой несправедливости женского рабства. Белые руки, созданные, чтобы находить дорогу к рукам какого-нибудь юноши при лунном свете, несут транспаранты по пыльным улицам. Мне почудилось, что я вижу голубые глаза той девушки из прошлого, устремленные – печальные, укоряющие – на ее сестер из настоящего. Когда я закончил чтение, в моей душе все перевернулось. Я сказал студентам: «Была женщина, господа, – женщина, стоившая миллиона суфражисток».

Они зааплодировали. Огонь во мне угас. Вскоре я снова стал прежним кротким академическим сухарем. Видение исчезло бесследно. Я распустил класс и пошел домой. Там я обнаружил, что моя жена – та, что с черными волосами, – оставила мои тапочки у камина в библиотеке. Я надел их и погрузился в памфлет, недавно опубликованный видным членом факультета немецкого университета. Я думал, инцидент исчерпан навсегда.

Он скорбно взглянул на молодых людей.

– Но господа, я не учел ту гадину, которую мы греем на груди – американскую прессу. Сейчас я не стану тратить время на обличение печати. Я готовлю статью на эту тему для одного респектабельного еженедельника с узким кругом читателей. Достаточно будет поведать, что произошло. На следующий день вышла вечерняя газета с моим огромным портретом на первой полосе и чудовищным заявлением: дескать, это тот самый профессор Болтон, который сказал, что «одна крашеная блондинка стоит миллиона суфражисток».

Да, именно в такой жуткой версии мое замечание разлетелось повсюду. До появления этой статьи я и понятия не имел, что за существо такое – «крашеная блондинка». Я протестовал, разумеется. С тем же успехом я мог бы пытаться остановить приливную волну столовой вилкой. На меня обрушился гнев всего мира. Меня завалили телеграммами, передовицами и письмами с проклятиями. Суровые дамы подстерегали меня и тыкали зонтиками мне в глаза. Даже жена отвернулась от меня, сказав: пусть она и не требует, чтобы я разделял ее взгляды на избирательное право, но она полагала, что я хотя бы воздержусь от публичного восхваления типажа женщин, встречающихся в основном в хоре музыкальных комедий. Я получил записку от ректора университета с просьбой быть осмотрительнее в высказываниях. Мне – Тадеушу Болтону – самому консервативному человеку на свете по инстинкту!

А проклятия все сыпались; женские клубы все проводили собрания против меня; а через мою жизнь все тек непрерывный поток репортеров, умолявших меня подробнее изложить взгляды, назвать десять величайших блондинок в истории и – небо знает что еще. Вчера я решил, что больше не вынесу. Я твердо вознамерился уехать, пока все это не забудется. «Но, – говорили мне, – нет такого места ни на суше, ни на море, где бы вас не нашли репортеры». Я обсудил это со своим старым другом Джоном Бентли, владельцем отеля «Болдпейт», и он по доброте душевной дал мне ключ от этой гостиницы.

Старик умолк и провел шелковым платком по лысине.

– Такова, господа, моя история. Вот почему вы видите меня на горе Болдпейт в это зябкое декабрьское утро. Вот почему одиночество не страшит меня, а изгнание не приносит печали. Вот почему я мужественно встретил ваши выстрелы. Повторюсь: я не держу зла. Вы испортили новый котелок, а гонорар профессора даже в ведущем университете не позволяет часто делать такие покупки. Но я прощаю вас великодушно. Даже перед жерлом пушки я бежал бы от славы, перефразируя поэта.

Умудренный опытом профессор Болтон обвел их взглядом. Мистер Блэнд наполовину спал в кресле, но мистер Мэги поспешил выразить сочувствие.

– Профессор, – сказал он, – вы многострадальный человек. Я искренне вам сочувствую. Уверен, здесь вы в безопасности от репортеров, а желтая пресса скоро забудет о вас, обнаружив очередное искаженное чудо. Вкратце мистер Блэнд и я обрисуем вам путаницу событий, приведших нас в отель…

– Именно, вкратце, – вставил Блэнд. – А потом я – к своему гористому матрасу. Я могу выпалить свою историю по-быстрому, а подробности оставлю на завтра. До недавнего времени…

Но Билли Мэги перебил его. В голову ему пришла великолепная, восхитительная, уморительная идея. Почему бы и нет? Он внутренне посмеивался, но лицо его оставалось предельно серьезным.

– С вашего позволения, я бы хотел рассказать свою историю первым, – произнес он.

Галантерейщик хмыкнул. Профессор кивнул. Мистер Мэги посмотрел Блэнду прямо в глаза, задушил в себе смех и начал:

– До недавнего времени я был галантерейщиком в городе Рейтон. Зовут меня, позвольте представиться, Мэги – Уильям Мэги. Я облекал веселые плечи Рейтона в одежду с последних страниц журналов, а уж что касается галстуков…

Хитрые глаза мистера Блэнда широко распахнулись. Он выпрямился во весь свой величественный рост – величественный, учитывая стеганое одеяло.

– Послушайте-ка… – начал он.

– Прошу вас, не перебивайте, – сладко пропел мистер Мэги. – Я был, как уже сказал, счастливым и беззаботным галантерейщиком. А потом… она вошла в мою жизнь. Арабеллой звали ее. Ах, профессор, ваша дама со златыми кудрями, свитыми как тонкая проволока – даже ее не смейте сравнивать в моем присутствии с Арабеллой. У нее… у нее было… лицо… Ной Вебстер не нашел бы слов, чтобы его описать. И ее сердце принадлежало вашему покорному слуге – по крайней мере, я так думал.

Мистер Мэги тараторил без умолку. Галантерейщик, у которого юморист Мэги нагло похитил и профессию, и трагедию, с угрюмым видом закутался в одеяло. Мистер Мэги со всеми подробностями подвел рассказ к появлению человека из Джерси-Сити; во всех деталях он обнажил дуэль галантерейных изделий, разыгранную во имя прекрасной Арабеллы. По мере того как он продолжал, его энтузиазм рос. Он добавлял изящные штрихи, которые упустил мистер Блэнд. Свободной рукой он рисовал картину черного часа трагедии; предсмертную записку с намеком на самоубийство он привел целиком. Затем он поведал о том, как в нем снова взыграло мужество, как он отбросил трусость смерти, решив рискнуть всем – и жить. Наконец он закончил, голос его дрожал от избытка чувств. Краем глаза он бросил победоносный взгляд на Блэнда. Тот задумчиво созерцал пылающие поленья.

– Вы совершенно правильно поступили, – заметил профессор Болтон, – решив жить дальше. Поздравляю вас со здравомыслием. И, возможно, с годами вы осознаете: женись вы на своей Арабелле, жизнь не казалась бы вам сплошным медом и розами. Она была непостоянна, недостойна вас. Скоро вы забудете. Юность… ах, юность сбрасывает печаль как плащ. Образ не мой, заимствованный. А теперь – джентльмен в… э-э… в стеганом одеяле. У него тоже есть своя история?

– Да, – рассмеялся мистер Мэги, – давайте послушаем теперь джентльмена в одеяле. Есть ли у него история? И если да, то какая?

Он с восторгом посмотрел в глаза Блэнду. Что предпримет бывший галантерейщик, лишившись своего вымышленного алиби? Вскипит ли он в гневе, обличая человека, укравшего его Арабеллу? Мистер Блэнд улыбнулся в ответ. Он встал. И произошло то, что никак не входило в расчеты мистера Мэги.

Мистер Блэнд спокойно подошел к столу и взял лежавший там популярный роман. На его обложке красовалась очень красивая девица.

– Видите эту дамочку? – осведомился он у профессора. – Заставляет мужчину встрепенуться и обратить внимание, верно? Даже здешнему обмороженному галантерейщику придется признать, что по сравнению с ней эта особа, Арабелла, выглядит как выцветшая литография в бабушкиной гостиной в дождливый полдень. Имеете ли вы представление, профессор, как подобная картинка подстегивает продажи романа на оживленных рынках? Нет? Что ж…

Мистер Блэнд продолжил. Мистер Мэги откинулся на спинку кресла, вне себя от радости. Перед ним был человек, которого не задеть простым похищением сюжета. Перед ним был человек с чувством юмора – противник, достойный лучших усилий. И мистер Мэги, в своей роли убитого горем галантерейщика, приготовился слушать.

– Я раньше рисовал таких дам, – говорил Блэнд ошеломленному профессору. Он объяснил, как его картины позволяли многим романистам «рассекать по шоссе на шикарных авто». Подойдя к моменту, когда писатели осадили его, он дал полную волю воображению. Один из них, по его словам, разыскал его апартаменты на аэроплане.

– Послушайте, профессор, – закончил он, – мы ведь в одной лодке. Оба прячемся от писак. Малый, который всю жизнь торговал галстуками… ну, он не может в полной мере оценить наше положение. Между нами, так сказать, есть некая связь. Знаете, я почувствовал к вам расположение сразу после того первого выстрела. Потому и не стал палить снова. Мы станем большими друзьями – я читаю это по звездам.

Он чувственно пожал руку старшему мужчине и отошел, бросив на мистера Мэги тайный взгляд триумфатора.

Лицо обладателя кафедры сравнительного литературоведения представляло собой захватывающее зрелище. Он смотрел то на одного молодого человека, то на другого. Снова приложил платок к сияющей лысине.

– Все это очень странно, – задумчиво произнес он. – Человеку шестидесяти двух лет – особенно тому, кто долго жил в лишенном вдохновения кругу, окружающем университет, – недостает быстроты юношеского ума. Боюсь, я не вполне… впрочем, неважно. Но все это крайне странно.

Он позволил мистеру Мэги проводить себя в коридор и помочь с поисками кровати, которая послужила бы ему в те краткие часы, что остались от ночи. В ход пошли пальто и коврики вместо одеял. Мистер Блэнд бодро помогал.

– Если увижу каких-нибудь газетчиков, – заверил он профессора на прощание, – я попорчу им не только котелки.

– Благодарю вас, – сердечно ответил старик. – Вы очень добры. Завтра мы познакомимся поближе. Спокойной ночи.

Двое молодых людей вышли и остановились в коридоре. Мистер Мэги заговорил вполголоса:

– Простите меня за то, что я украл вашу Арабеллу.

– Забирайте на здоровье, – отозвался Блэнд. – Она мне все равно начала надоедать. И я вам не чета как актер. – Он подошел вплотную к Мэги. В тусклом свете, лившемся из седьмого номера, тот увидел выражение его лица и понял, что под всей этой напускной легкостью скрывается очень встревоженный молодой человек.

– Ради всего святого, – воскликнул Блэнд, – скажите мне, кто вы такой и что здесь делаете. В трех словах – скажите мне.

– Если бы я сказал, – ответил мистер Мэги, – вы бы мне не поверили. Давайте оставим такие пустяки, как правда, до завтра.

– Ну, в любом случае, – проговорил Блэнд, занеся ногу над верхней ступенькой, – в одном мы уверены: мы не доверяем друг другу. Напоследок вот что я вам скажу. Не пытайтесь спускаться вниз этой ночью. У меня пушка, и я не побоюсь выстрелить.

Он осекся. По его лицу пробежала тень испуга. Ибо на этаже выше они оба услышали тихие шаги – а затем слабый щелчок, будто осторожно закрылась дверь.

– В этом отеле, – прошептал Блэнд, – больше ключей, чем в литературном клубе в «сухом» городке. И каждый из них, похоже, в деле. Помните: не пытайтесь спускаться. Я вас предупредил. Иначе отвергнутый Ромео Арабеллы еще может закончить с пулей в груди.

– Я не забуду ваших слов, – ответил мистер Мэги. – Осмотрим верхний этаж?

Блэнд покачал головой.

– Нет, – отрезал он. – Идите к себе и ложитесь спать. Меня беспокоит то, что внизу. Спокойной ночи.

Он стремительно спустился по лестнице, оставив мистера Мэги в недоумении смотреть ему вслед. Точно призрак, он слился с тенями внизу. Мэги медленно развернулся и вошел в седьмой номер. Окна покрылись фантастическим узором инея; в спальне было мрачно и зябко. Частично раздевшись, он лег на латунную кровать и натянул одеяло.

События ночи закружились перед ним в безумном хороводе, стоило ему закрыть глаза. При каждом стоне, который отель «Болдпейт» издавал на ветру, он вздрагивал, готовый к новому приключению. Наконец мысли замерли, и из всех картин этого поразительного вечера осталась лишь одна – девушка в синем вельветовом костюме, которая плакала… плакала лишь для того, чтобы ее улыбка казалась еще ослепительнее, когда она вспыхнет сквозь слезы. «Со златыми кудрями, свитыми как тонкая проволока», – пробормотал мистер Мэги. И уснул.

Глава 4
Появляется профессиональный отшельник

Каждое утро в восемь часов, когда узы сна еще сковывали мистера Мэги в его нью-йоркской квартире, его будил напыщенный камердинер по имени Джеффри – один на всех молодых людей в здании. У Джеффри была привычка входить, раздвигать шторы и докладывать о погоде голосом, вибрирующим от чувств, будто он сам ее приготовил и жаждал, чтобы мистер Мэги ее оценил. Поэтому, когда в его первое утро в отеле «Болдпейт» до слуха донесся какой-то скрежет, мистер Мэги сонно пробормотал из-под одеяла: «Доброе утро, Джеффри».

Но ни один бодрый голос не ответил ему ни словом о солнце, ветре или дожде. Удивленный, мистер Мэги сел в постели. Вокруг него мебель из клена в седьмом номере буквально дрожала от холода декабрьского утра. Сквозь дверь слева он заметил белую ванну, в которую, как он с грустью вспомнил, даже Джеффри не смог бы выманить ни единой блестящей капли. Да – он был в отеле «Болдпейт». Он вспомнил все: подъем с ошеломленным Куимби по заснеженной дороге, жалобы влюбленного галантерейщика, причуды профессора со страстью к блондинкам и таинственный щелчок дверной защелки этажом выше. И напоследок – странно, что это вспомнилось последним, – девушку в синем вельвете, чуть более темном, чем ее глаза, которая плакала в сумраке вокзала.

«Интересно, – размышлял мистер Мэги, глядя на латунные прутья в изножье кровати, – какие новые вариации на тему уединения принесет этот день?»

Скрежет, разбудивший его, повторился. Он посмотрел на ближайшее окно и сквозь незамерзший уголок стекла увидел глаза «новой вариации», с любопытством взиравшие на него. Это были темные и добрые глаза; они выражали желание войти.

Покинув свое теплое убежище, мистер Мэги, дрожа, пересек не застеленный ковром пол и открыл задвижку окна. С продуваемого ветром балкона внутрь шагнул пухлый человечек. На руке у него была рыночная корзинка. Лицо его явно давно не знало бритвы, а волосы – ножниц. Он напомнил мистеру Мэги того знаменитого доктора, что каждый год приезжал в маленький городок его детства продавать на углу улицы толпе чудодейственную целебную траву.

Мэги поспешно нырнул обратно под одеяло.

– Ну? – спросил он.

– Так это вы тот самый малый, – с благоговением заметил человечек. Он поставил корзинку на пол; она оказалась набита самыми банальными продуктами, какие тащит домой самый забитый домохозяин.

– Какой именно малый? – уточнил мистер Мэги.

– Тот малый, про которого мне Элайджа Куимби толковал, – пояснил обладатель длинных каштановых локонов. – Тот, что приехал в «Болдпейт», чтобы побыть наедине со своими мыслями.

– Вы из местных, я так понимаю? – догадался мистер Мэги.

– В корне неверно. Я не местный. Мои инстинкты тянут меня совсем в другую сторону – подальше от толпы. Я живу почти у самой вершины Болдпейта, в маленькой хижине, которую сам построил. Зимой меня зовут Питерс – Джейк Питерс. А вот летом, когда отель открыт, вывешены красно-белые тенты и по вечерам в казино играет оркестр – тогда я Отшельник горы Болдпейт. Я спускаюсь сюда и продаю дамам открытки со своим изображением.

Мистер Мэги, казалось, едва сдерживал смех.

– Профессиональный отшельник, клянусь богами! – воскликнул он. – Надо же, я и не знал, что гора Болдпейт оснащена по последнему слову техники. Вот это удача! Я-то в отшельничьем деле любитель, вам придется обучить меня тонкостям. Присаживайтесь.

– Только между нами: я не совсем настоящий отшельник, – признался пухлый бородач, осторожно устраиваясь на краю хрупкого стула. – Не из тех отшельников «все ради любви к женщине», о которых в книжках пишут. Конечно, летом мне приходится притворяться – ради открыток и долга перед администрацией отеля. Многие дамы нежным голоском спрашивают меня о великом разочаровании, которое пригнало меня на старый Болдпейт, и я выдаю им разные ответы, по настроению. Но говоря с вами как с другом и учитывая, что сейчас глухая зима, могу сказать: романтики в моей жизни было мало, а то и вовсе не было. Я рано женился и долго оставался в браке. Сюда я пришел ради тишины и покоя – и потому что чувствовал: человек должен читать что-то еще, кроме расписаний поездов и счетов от лавочников, и иметь над головой что-то еще, кроме первой и второй ипотеки.

– Назад к природе, иными словами, – заметил мистер Мэги.

– Да, сэр – прямиком к ней. Сегодня утром я спускался в деревню за провизией и заглянул к Куимби, как часто делаю. Он мне про вас и рассказал. Я ему тут помогаю по отелю, и мы договорились, что я буду заходить к вам разводить огонь и выполнять мелкие поручения. Я решил, нам стоит познакомиться, вам и мне, раз уж мы оба, так сказать, люди литературные.

– Да ну? – воскликнул мистер Мэги.

– Именно, – подтвердил отшельник Болдпейта. – Я порой балуюсь этим делом. Некоторые мои стихи о радостях уединения даже печатались – на тех самых открытках, что я продаю гостям летом. Но делом всей моей жизни, если можно так выразиться, является книга, над которой я работаю уже порядочно времени. Называется она просто: «Женщина». Всего одно слово – но ох сколько в нем смысла! Эта книга докажет, что все беды в мире, от начала времен, были вызваны женщинами. И не просто докажет на словах, заметьте. Обоснует фактами!

– Боюсь, это непростая задача, – улыбнулся Мэги.

– Не непростая – долгая, – поправил отшельник. – Когда я начинал четыре года назад, я думал, что все ограничится главой о Еве, почетным упоминанием Клеопатры и Елены Троянской, ну и еще пары-тройки таких же, и дело в шляпе. Но когда я углубился в предмет, меня буквально завалило новыми уликами. А тут еще мистер Карнеги расщедрился и подарил Аппер-Аскьюан-Фолс библиотеку. Диву даешься, за какие великие труды этот человек в ответе. Я посвятил «Женщину» ему. С тех пор как открылась библиотека, я выкопал сведения о тысяче катастроф, о которых раньше и не мечтал, и я утверждаю: если покопаться в любой из них, обязательно найдешь пушистую маленькую леди, которая и заварила всю кашу. Так что я охочусь на женщину. Думаю, французы назвали бы меня величайшим cherchez la femme в истории.

– Увлекательное занятие, – рассмеялся мистер Мэги. – Я рад, что вы рассказали мне об этом, и буду с интересом следить за успехами вашего труда. Хотя не могу сказать, что полностью с вами согласен. Кое-где встречаются женщины, которые с лихвой искупают все те беды, что причинили их сестры. Одна, к примеру, с золотистыми волосами и глазами, которые, когда плачут…

– Вы молоды, – перебил его человечек, поднимаясь. – Нет смысла спорить с вами. С тем же успехом я мог бы спорить со штормом в море. Некоторые мужчины сохраняют эту иллюзию до конца своих дней, и надеюсь, вы – один из них. Пойду-ка я разведу вам огонь.

Он вышел в гостиную, и мистер Мэги несколько мгновений лежал, прислушиваясь к его возне у камина. «Вот он, комфорт», – подумал он. И все же что-то было не так. Может, растущее чувство пустоты внутри? Несомненно. Он сел в постели и, наклонившись, заглянул в корзинку отшельника. Вид свертков в ней сделал его чувство голода еще острее.

– Послушайте, мистер Питерс! – крикнул он, вскакивая с кровати и вбегая в комнату, где отшельник раздувал слабое пламя. – У меня идея. Вы ведь умеете готовить?

– Готовить? – переспросил отшельник. – Ну да, пришлось кое-чему научиться, живя вдали от ресторанов.

– Вы – тот, кто нам нужен! – обрадовался мистер Мэги. – Вы должны остаться здесь и готовить для меня… то есть для нас.

– Для нас? – уставился на него отшельник.

– Да. Я забыл вам сказать. После того как мистер Куимби ушел от меня вчера вечером, на горизонте показались еще два «отшельника-любителя». Один – галантерейщик с разбитым сердцем…

– Женщина! – торжествующе воскликнул Питерс.

– Имя ей – Арабелла, – рассмеялся Мэги. – Другой – профессор колледжа, неосторожно высказавшийся о блондинках. Уверен, они вам не помешают, а может, даже помогут в вашем великом труде.

– Не знаю, что скажет Куимби, – призадумался отшельник. – Сдается мне, он их выставит. Он против такого – пожара боится.

– Куимби придет позже, – заверил его мистер Мэги, натягивая халат. – А сейчас главное – немного воды в ту ванну и славный завтрак после. Обещаю, это принесет вам куда больше пользы, чем продажа открыток романтичным дамам. Я не оторву вас от труда, которого жаждет весь мир, не возместив вам это с лихвой. Как у вас обстоят дела с кофе?

– Вот попробуете – узнаете, – обнадежил его Питерс. – Сейчас принесу вам воды.

Он направился к двери, но мистер Мэги опередил его.

– Галантерейщик, – пояснил он, – спит внизу, и он человек нервный. Чего доброго, совершит ужасную ошибку и подстрелит единственного повара на всю гору Болдпейт.

Мистер Мэги вышел в коридор и окликнул Блэнда, уже полностью облаченного в свои кричащие одежды, которые в утреннем свете выглядели дешево и помято.

– Я уже несколько часов на ногах, – заметил тот. – Слышал, как кто-то возится на кухне, но что-то не приметил завтрака на серебряном подносе. Внутри у меня пусто, как в Мамонтовой пещере.

Мистер Мэги представил ему отшельника Болдпейта.

– Очень приятно, – буркнул Блэнд. – Видать, вас я и слышал на кухне. Значит, будете обслуживать нашу избранную компанию? Поверьте, чем скорее вы приступите к делу, тем лучше для меня.

Из соседней двери вышел облаченный в черное профессор Тадеуш Болтон, и его мистер Мэги тоже включил в церемонию знакомства. После того как отшельник исчез внизу, нагруженный корзиной и припасами, что Мэги привез накануне, трое любителей отшельничества собрались у огня в седьмом номере, и мистер Блэнд проникновенно произнес:

– Не знаю, где вы откопали этого повара, но от меня вам – нижайший поклон. Он кто – ходячая реклама средства для роста волос?

– Он отшельник, – пояснил Мэги, – живет в хижине у вершины. Отшельникам и парикмахерам смешиваться не положено. А еще он автор – пишет книгу, в которой возлагает все беды веков на женские плечи. Пожалуйста, относитесь к нему с уважением, которого требуют все эти почтенные занятия.

– Писатель, говорите? – прокомментировал профессор Болтон. – Будем надеяться, это не повредит его кулинарным способностям. Ибо даже я, человек не склонный к заботам о мирском, вынужден признать наличие гложущего голода.

Говорили они мало, как и полагается голодным мужчинам, пока Джейк Питерс разворачивал деятельность на кухне и таскал наверх ведра с водой. Мистер Мэги попросил горячей воды для бритья, чем вызвал у своих спутников смешанные чувства.

– Юбок вы здесь не увидите, – пообещал ему мистер Блэнд. А мистер Питерс, притащив воду, не упустил случая заметить, что бритье – одна из тех мужских напастей, что напрямую вызваны присутствием женщин в этом мире.

Наконец отшельник позвал их к завтраку, и когда они спускались по широкой лестнице, божественный аромат кофе согрел их сердца. Питерс развел жаркий огонь в камине напротив стойки администратора и поставил перед ним стол, суливший сытную трапезу. Когда троица уселась, мистер Блэнд произнес:

– Не знаю как вы, господа, а я готов пасть на грудь мистеру Питерсу и назвать его благословенным.

Упомянутый джентльмен радушно прислуживал им. Мистеру Мэги, в котором он признал коллегу по перу, он принес свежий номер нью-йоркской газеты – по его словам, он забирал ее каждое утро у начальника станции, и она очень помогала ему в вечных поисках «той самой женщины». Пока шел завтрак, мистер Мэги просматривал ее. Дважды он отрывался от чтения, чтобы пристально изучить своих странных спутников. Наконец он протянул газету через стол галантерейщику. Тусклое желтое солнце зимнего утра пробивалось снаружи; огонь весело потрескивал в камине. К тому же страсть мистера Питерса к литературе ничуть не мешала его поварскому таланту. Троица закончила трапезу в прекрасном расположении духа, и мистер Мэги раздал сигары.