Текст книги "Рольф в лесах. Лесные рассказы"

Глава 14
Рольфа навещает Хортон

Лето на Асамуке было в самом разгаре. Многие лесные певцы уже умолкли, каждый вечер в кроне какого-нибудь густого можжевельника весело щебетали стайки молодых дроздов в крапчатом оперении, а длинную запруду бороздили два-три выводка утят.

Рольф совсем освоился с жизнью в вигваме. Он уже умел повернуть клапан дымохода так, чтобы дым сразу вытягивался наружу, откуда бы ни дул ветер; он изучил все признаки, по каким на закате можно определить, что за перемены в погоде принесет ночной ветер; не подходя к морю, он мог сказать, когда отлив достигает своего предела и обнажились ли богатые устрицами мели. Ночью, едва прикоснувшись к натянутой леске, он мог точно узнать, попалась ли на крючок черепаха или круглая рыба, а по звуку тамтама предсказать приближение грозы.

С детства приученный к труду, мальчик внес в их общее хозяйство немало улучшений и, главное, тщательно собирал и сжигал все отбросы и мусор, которые прежде привлекали тучи мух. Он приспособился к лесной жизни, отчасти приспособил ее для себя и давно забыл, что собирался остаться у Куонеба лишь на несколько дней.

Рольф не задумывался, когда и чем кончится это вольготное существование, а понимал только, что никогда еще ему не жилось так хорошо. Каноэ его судьбы благополучно миновало быстрины и тихо плыло теперь вниз по течению… Но устремлялось оно к водопаду. Затишье на театре военных действий означает не конец войны, а приготовления к новому наступлению. И разумеется, началось оно там, где не ждали.

Хортон был уважаемым человеком в общине, чему способствовали его здравый смысл, доброе сердце, ну и, конечно, зажиточность. Ему принадлежали все леса на Асамуке, и Куонеб как бы арендовал у него право жить на земле своих же предков. Они с Рольфом иногда работали у Хортона, а потому хорошо его знали и уважали за справедливость.

На исходе июля, утром в среду, Хортон, грузный мужчина, не носивший ни усов, ни бороды, окликнул обитателей вигвама.

– Доброе утро вам обоим! – сказал он и без дальнейших обиняков перешел к делу: – В общине идут споры, и старшин бранят за то, что они допускают, чтобы сын христианских родителей, внук священнослужителя покинул стадо Христово и поселился у язычника, превратившись, так сказать, в темного дикаря. Сам я не согласен с теми, кто без рассуждения объявляет безбожником такого хорошего парня, как Куонеб. И кому же, как не мне, знать, что он хоть и не просвещен истинной верой, все же почитает какие-то свои небесные силы. Тем не менее старшины, судьи, священники, вся община, а главное, миссионерское общество глубоко этим делом озабочены. Миссионеры даже прямо и очень сурово обвиняют меня в суетном небрежении, в том, что я позволяю исчадию Сатаны творить гнусные дела на моей земле и смотрю сквозь пальцы, что там, так сказать, прячется заблудшая овца. А потому, говоря не от собственного сердца, но от имени Совета старшин и Общества по распространению христианства среди язычников, я объявляю тебе, Рольф Киттеринг, что ты, будучи несовершеннолетним сиротой без родных и близких, являешься подопечным общины, а посему было поставлено поручить тебя заботам достойнейшего старшины Езекиила Пека, чей дом полон духа редкого благочестия и священных заветов. Старшина Пек, как ни холоден и ни строг он с виду, в вопросах веры держится самых здравых взглядов и, могу даже утверждать, заслужил немалую славу тонкими замечаниями по поводу краткого Катехизиса, а также снискал общие хвалы, обнаружив двойной скрытый смысл в двадцать седьмом стихе двенадцатой главы послания к евреям апостола Павла. Иными словами, самое его присутствие уже надежный заслон любому легкомыслию, распущенности и ложным доктринам. А потому, малый, не гляди на меня, словно жеребенок, в первый раз попробовавший кнута. Ты обретешь дом, проникнутый таким духом благочестия, какого ты еще не знавал.

«Жеребенок, в первый раз попробовавший кнута»! Рольф поник, как подстреленный олененок. Снова стать безответным работником – это он еще мог стерпеть, хотя и без малейшей охоты. Но сменить новообретенную волю на рабство в благочестивом доме старика Пека, бессердечного изувера, от которого, не стерпев отцовской жестокости, сбежали его собственные дети, – нет, такого нагромождения бед он вынести не мог.

– Не пойду я к нему! – выпалил он, вызывающе глядя на широкоплечего и добродушного Хортона.

– Рольф, Рольф! Нехорошо! Поостерегись, чтобы торопливый язык не вверг тебя в грех. Твоя матушка ничего лучше для тебя не пожелала бы. Будь умником. И ты скоро поймешь, что это все для твоей же пользы. А мне ты пришелся по нраву. И всегда найдешь во мне друга. Так вот, тут я послушаюсь своего сердца, а не тех, кто возложил на меня это поручение, и не потребую, чтобы ты ушел со мной немедля. Можешь даже пока ответа не давать, а все хорошенько обдумать. Однако запомни: самое позднее утром в следующий понедельник тебя ждут в доме старшины Пека, а если ты ослушаешься, боюсь, в следующий раз за тобой пришлют кого-нибудь построже меня. Ну, Рольф, будь умником и помни, что в новом своем доме ты, во всяком случае, будешь среди христиан.

Хортон дружески кивнул индейцу, сочувственно посмотрел на Рольфа, повернулся и, тяжело ступая, зашагал прочь.

Рольф медленно опустился на камень и растерянно уставился в огонь. Через некоторое время Куонеб встал и принялся за приготовление обеда. Обычно Рольф бросался ему помогать, а теперь он даже не повернул головы, не отвел угрюмого взгляда от тлеющих углей. Через полчаса Куонеб поставил перед ним еду, но Рольф почти не прикоснулся к ней и скоро ушел в лес. Позже индеец увидел, что мальчик лежит на плоском камне у запруды и бросает гальку в воду. Ничего не сказав, Куонеб отправился в Мьянос. Вернувшись, он увидел, что Рольф наколол целую поленницу дров, но оба по-прежнему хранили молчание. Выражение хмурого вызова на лице Рольфа сменилось тупым отчаянием. Оба не знали, чем заняты мысли другого.

Ужин был съеден в том же молчании. Потом Куонеб закурил трубку, и они с Рольфом, не обменявшись ни единым словом, долго смотрели на пляшущие язычки пламени. Над вигвамом заухала неясыть и разразилась зловещим хохотом. Скукум вскочил и ответил ей вызывающим лаем, хотя при обычных обстоятельствах и внимания не обратил бы на совиный крик.

Затем снова воцарилась тишина, и тут мальчик наконец узнал, о чем думал индеец.

– Рольф, пойдем в северные леса?

Мальчик не поверил своим ушам. Он с каждым днем все больше убеждался, как до́роги Куонебу эти места, хранившие память о его племени.

– И ты покинешь все это? – спросил он, взмахом руки обводя скалу, индейскую тропу, равнину, где некогда стоял Петукапен, и могилы погибших.

Их взгляды встретились, и из груди индейца вырвалось короткое:

– Ак!

Один слог, как басовая нота, но сколько он поведал! О медленно зародившейся крепкой дружбе, о внутренней борьбе, продолжавшейся с утра, когда Хортон явился с роковой вестью, и о победе, одержанной дружбой.

Рольф понял все это, и к горлу у него подступил комок, но вслух он сказал только:

– Конечно. Если ты и вправду так решил.

– Ак! Я пойду, но когда-нибудь я вернусь сюда.

После долгого молчания Рольф спросил:

– А когда мы отправимся в путь?

– Завтра в ночь.

Глава 15
На пути в северные леса

Утром Куонеб отправился в Мьянос с тяжелой ношей. Никого не удивило, когда он вошел в лавку Сайласа Пека и предложил ему пару индейских лыж, связку капканов, кое-какую посуду из липы и бересты, а также тамтам, взяв в обмен чай, табак, порох и два доллара наличными. Он молча повернулся и вскоре был уже под скалой. Взяв котелок, он ушел в лес и принес его назад до верху полным коры серого ореха. Кору он залил водой и кипятил до тех пор, пока вода не стала темно-коричневой. Едва жидкость остыла, Куонеб перелил ее в неглубокую миску и окликнул Рольфа:

– Иди сюда, я сделаю из тебя синаву.

Намочив мягкую тряпочку, он покрасил мальчику лицо, уши, шею, кисти рук и хотел было этим ограничиться, но Рольф, сказав: «Делать так уж делать», разделся донага. Желтовато-бурый настой придал его белой коже красивый медный цвет. Вскоре перед Куонебом уже стоял индейский мальчик, в котором никто не узнал бы Рольфа Киттеринга. Краска скоро высохла, и Рольф оделся, чувствуя, что мосты сожжены.

Куонеб снял с вигвама две полосы парусины и завернул в них одеяла. Томагавк, луки со стрелами, ружье и медный котелок с припасами они поделили между собой, упаковали, стянули ремнями – и можно было отправляться в путь. Однако у Куонеба оставалось еще одно дело. Он поднялся на скалу. Для индейца настала минута прощания, и Рольф рассудил, что индейцу надо побыть одному.

Куонеб закурил трубку, выпустил четыре клуба дыма в дар четырем ветрам, начав с западного, потом некоторое время сидел неподвижно и молча. Затем со скалы донеслась песня-просьба об удачной охоте:

 
Отец, веди нас!
Отец, помоги нам!
Отец, укажи нам края хорошей охоты!
 

Едва голос Куонеба смолк, как в лесу, севернее скалы, закричала неясыть.

– Ак! Это хорошо, – только и сказал Куонеб, спустившись к Рольфу.

Но вот солнце закатилось, и они отправились в долгий путь на север – Куонеб, Рольф и Скукум. Впрочем, не прошли они и ста шагов, как пес повернул назад, помчался к кусту, где ранее прикопал кость, схватил ее в зубы и вновь затрусил рядом с путниками.

Конечно, идти по почтовому тракту было бы легче, но их могли заметить, и путешествию сразу пришел бы конец, а потому они свернули на тропу, которая змеилась вверх по берегу Асамука, и через час у Кошачьей скалы вышли на дорогу, которая ведет на запад. Но Куонеб вновь не соблазнился удобной дорогой, и путники зашагали прямиком через лес. Полчаса спустя их задержал Скукум, принявшийся выслеживать енота. Когда удалось его отозвать, друзья продолжали идти еще два часа, а потом милях в восьми от Длинной запруды устроили привал: Рольф уже еле передвигал ноги. Разостлали одеяла, наспех растянули над ними полог из парусины и сомкнули слипающиеся глаза до утра под обнадеживающий крик их приятельницы неясыти: «Ху-у, ху-у, ху-у, ху-у, яа-а, ху-у!», который по-прежнему доносился с севера.

Когда Рольф проснулся, солнце стояло высоко и Куонеб успел приготовить завтрак. Все тело мальчика ныло от вчерашнего перехода с тяжелой ношей, а потому в глубине сердца он очень обрадовался, услышав, что весь день им предстоит отдыхать в лесу. Дальше они пойдут, только когда смеркнется, – и так до тех пор, пока не доберутся до мест, где их никто не сможет узнать и задержать. Путники были уже в штате Нью-Йорк, но из этого еще не следовало, что за ними не отрядили погоню.

Около полудня Рольф пошел побродить вокруг с луком и тупыми стрелами. Главным образом благодаря Скукуму ему удалось сбить пару белок, которые были затем поджарены на обед. С наступлением ночи друзья тронулись в путь и прошли миль десять. В третью ночь они покрыли заметно большее расстояние, но на день все равно затаились, так как было воскресенье. Зато утром в понедельник – в то утро, когда их уж обязательно должны были хватиться, – они под ярким солнцем зашагали по проезжей дороге, полные бодрости, какой не испытывали с начала пути.

Две вещи были Рольфу внове: любопытные взгляды сельских жителей, мимо домов и фургонов которых они проходили, и неистовая ярость собак. Впрочем, последних удавалось утихомирить, погрозив им палкой или нагнувшись за камнем, но какой-то громадный, свирепый мастиф увязался за ними с оглушительным лаем, держась вне достижения палки, и даже немного помял Скукума. Но тут Куонеб достал лук и пустил тупую стрелу точно в нос назойливому провожатому. Пес с воем помчался домой, а Скукум, к большому своему удовольствию, успел раза два куснуть своего врага с тыла.

В этот день они прошли двадцать миль, а на следующий – двадцать пять, потому что шли теперь по хорошим дорогам, да и груз их стал полегче. Не раз какой-нибудь добросердечный фермер угощал их обедом, но все дело портил Скукум – фермерам не нравились его покушения на их кур. Скукум никак не желал освоить тонкое зоологическое различие между рябчиками – крупными птицами, на которых можно охотиться, и курами – крупными птицами, на которых охотиться нельзя. На подобный глупый педантизм и внимания-то обращать не следовало, а уж считаться с ним и тем более!

Вскоре друзья убедились, что к дому Рольфу лучше подходить одному, пока Куонеб в отдалении держал Скукума. Запах Рольфа меньше возбуждал собачью злость, а мальчик, вспомнив, как он сам относился к бродягам, когда они стучались в их с матерью дверь, всегда начинал с вопроса, не найдется ли у хозяев дома работы, за которую его накормили бы. Затем он заметил, что надежды на успех было больше, если он обращался к хозяйке дома, улыбался во весь свой белозубый рот и здоровался с ней на чистом английском языке, который производил особый эффект в устах индейского подростка.

– Раз уж я стал индейцем, Куонеб, ты должен дать мне индейское имя, – сказал Рольф своему другу после одного из таких эпизодов.

– Ак! Это хорошо. И очень легко. Ты – Нибовáка, что значит «мудрец».

Куонеб оценил ухищрения Рольфа, потому и дал мальчику такое имя.

Теперь они проходили за день от двадцати до тридцати миль, огибая стороной селения на реке. Не заглянули они и в Олбени, столицу штата, и впервые увидели величавый Гудзон лишь на десятый день, выйдя к Форт-Эдуарду. Задерживаться там они не стали, а двинулись дальше, миновали Гленс-Фолс и на одиннадцатый вечер пути прошли мимо заброшенного форта и увидели впереди широкое зеркало озера Джордж, окаймленное лесистыми берегами. Дальше к северу высились острые вершины гор.

Теперь обоими овладела мысль: «Эх, если бы у нас было каноэ, которое осталось на берегу Длинной запруды!» Сожаление это пробудил необъятный водный простор, а Рольф к тому же припомнил, что озеро Джордж соединяется с озером Шамплейн, открывающим доступ в глубины дремучих лесов.

Путники устроили привал, как уже устраивали его пятьдесят раз прежде, и перекусили. Голубая вода, сверкающая совсем близко, неотразимо манила к себе. Они направились к берегу, и тут Куонеб указал на какой-то след, коротко пояснив:

– Олень!

Внешне индеец сохранил полное спокойствие, чего никак нельзя сказать о Рольфе, и оба вернулись к костру, испытывая приятное волнение: они добрались до земли обетованной! Теперь надо заняться серьезным делом – отыскать охотничий участок, еще никем не занятый.

Куонеб, припомнив древний закон лесов, что каждая долина принадлежит охотнику, первому до нее добравшемуся или унаследовавшему ее от первооткрывателя, погрузился в свои мысли. А Рольф ломал голову, как им раздобыть необходимое снаряжение – каноэ, капканы, топоры и съестные припасы. Первым нарушил молчание мальчик:

– Куонеб, нам нужны деньги, чтобы купить все необходимое. Как раз начинается жатва. Мы могли бы наняться на месяц к какому-нибудь фермеру. Так мы будем сыты, заработаем нужные деньги и познакомимся со здешними краями.

Индеец ответил только:

– Ты Нибовака.

Ферм тут было мало, и отстояли они друг от друга очень далеко. К берегу озера примыкали всего две. Рольф повел Куонеба к ближней, где в поле золотилась пшеница. Но оказанный им прием – начиная от первой стычки с собакой и кончая заключительной перепалкой с фермером – оставлял желать лучшего. «Уж как-нибудь я обойдусь без краснокожих забулдыг! В прошлом году нанял двух таких, а на поверку вышло, что оба горькие пьяницы и лентяи!»

Вторая ферма принадлежала дородному голландцу. Он как раз ломал голову над тем, как бы ему разом управиться с поздним сенокосом, ранней уборкой овса, неокученным картофелем, заблудившимися коровами и надвигающимся прибавлением семейства, как вдруг перед его дверями появились два ангела-хранителя медно-красного цвета.

– Работайт вы хорошо?

– Конечно. Я с детства жил на ферме, – сказал Рольф и показал свои ладони, не по возрасту широкие и загрубелые.

– А находайт моих коров вы сумейт, как сам я их не находайт!

Сумеют они разыскать потерявшихся коров? Им это проще простого!

– Я давайт вам два доллара, если вы пригоняйт их быстро-быстро.

Куонеб отправился в лес, а Рольф пошел было с мотыгой на картофельное поле, но его остановило отчаянное кудахтанье. Увы, Скукуму опять вздумалось поохотиться на кур! Минуту спустя песик был безжалостно прикован цепью к крепкому столбу, около которого мог на досуге раскаиваться в содеянном, пока путешественники не отправились дальше.

Под вечер Куонеб вернулся с коровами. Он тут же сообщил Рольфу, что видел пять оленей. В глазах его светился огонек охотничьего азарта.

Три дойные коровы, трое суток бродившие в лесу, требовали немедленного к себе внимания. Рольф пять лет дважды в день доил пять коров, и толстяк Ван Трампер с одного взгляда убедился, что перед ним большой специалист этого дела.

– Хорошо. Хорошо. Я давайт пойло свинкам.

Он направился к хлеву, но тут его нагнала краснощекая белокурая девочка:

– Папа, папа! Мама говорит…

– Ох-хо-хо! Я не думайт, что так скоро! – И толстяк затрусил за девочкой в дом.

Минуту спустя он снова появился – его добродушное лицо стало хмурым и озабоченным.

– Эй ты, большой индеец! Можешь грести каноэ?

Куонеб кивнул.

– Так идем. Аннета, приводийт Томас и Хендрик.

Отец взял на руки двухлетнего Хендрика, Куонеб – шестилетнего Томаса, а двенадцатилетняя Аннета пошла за ними, полная непонятного страха. Они спустились к воде, детей усадили в каноэ, и только тут их отец спохватился, что не может оставить жену одну. Детей придется отослать с неизвестным индейцем. В тупом отчаянии он спросил:

– Можешь ты отвозийт их в дом за озером и привозийт назад миссис Каллан? Скажи ей, Марта Ван Трампер она нужна быстро-быстро.

Индеец кивнул.

Отец было заколебался, но еще одного взгляда на Куонеба оказалось достаточно. Что-то шепнуло ему: «Он человек надежный», и, не слушая плача малышей, которые вдруг увидели, что остались в лодке одни с темнолицым дядькой, фермер оттолкнул ее от берега.

– Ты побереги мои детки! – воскликнул он и утер глаза.

Плыть надо было всего две мили по зеркальной вечерней воде. Миссис Каллан собралась в мгновение ока – какая женщина не бросит все и вся, когда от нее ждут такой помощи!

Через час она уже хлопотала вокруг матери изгнанных из дома белокурых головенок. Судьба, повелевающая ветрами и распоряжающаяся жизнью диких оленей, не забыла женщин, живущих в лесной глуши, вдали от удобств и умелых врачей больших городов. Уединенная жизнь и тяжелый труд несут в себе свою награду: чего бы не дали ее изнеженные городские сестры за такое крепкое здоровье! Задолго до наступления темных страшных часов ночи, когда жизненные силы в человеке убывают, великое чудо свершилось вновь. Под кровом голландского поселенца появилась еще одна белокурая головка, и все было хорошо.

Глава 16
Жизнь у фермера-голландца

Индейцы спали в прекрасном бревенчатом сарае с крепкой кровлей, расстелив одеяла на груде душистого сена. Оба были довольны: они добрались до дикой лесной глуши, ее обитатели были совсем рядом. Каждый день, каждая ночь подтверждали это.

Угол сарая был отгорожен под курятник, где полтора десятка кур исправно исполняли свои обязанности. В первую ночь водворения в сарай «медно-красных ангелов» хохлатки уже сладко спали на насестах. Внезапно новых работников разбудило отчаянное кудахтанье, которое тут же оборвалось, словно курице привиделся какой-то куриный кошмар и она свалилась наземь, но тут же взлетела на свое место и снова уснула. Однако утром в уголке сарая они увидели полусъеденный труп производительницы свежих яиц. Куонеб осмотрел безголовое тело, следы в пыли и буркнул:

– Норка.

– А может, скунс? – заспорил Рольф.

– Скунсу на насест не взобраться.

– Ну так хорек.

– Хорек только высосал бы кровь, а убил бы не меньше трех.

– А почему не енот?

– Енот унес бы ее целиком. Как и лиса, и рысь. А куница ни за что не войдет ночью в жилище, построенное человеком.

Куонеб твердо знал, что убийцей была норка и что она будет прятаться вблизи дома, пока голод вновь не пошлет ее в курятник. Он прикрыл убитую курицу тремя большими камнями, так, чтобы добраться до нее можно было лишь с одной стороны, где он поставил капкан № 1[14]14
  Капканы различаются размерами, каждому из них присвоен свой номер; капкан № 1 предназначен для ловли белки, куницы, соболя, песца.


[Закрыть].

В эту ночь они вновь были разбужены, но на этот раз визгом и дружным квохтаньем кур.

Быстро вскочив, они зажгли фонарь и вошли в курятник. Перед Рольфом предстало зрелище, от которого он похолодел. Норка – крупный самец – угодила в капкан передней лапой. Хищник извивался, вспененной пастью принимался кусать то капкан, то свою вчерашнюю добычу, то собственную схваченную лапу. Иногда он на секунду замирал, испускал пронзительный визг и вновь в бешенстве грыз капкан, ломая белые острые зубы, старался впиться в беспощадный металл израненными, окровавленными челюстями, брызгал пеной и исступленно рычал.

При виде своих врагов он повернул к ним изуродованную морду. Полные невыразимого страха и ненависти, ярости и ужаса дикие глаза в свете фонаря вспыхнули зеленым огнем. Зверек удвоил свои усилия вырваться. Воздух весь пропитался его резким мускусным запахом. Эта упорная, безнадежная борьба за жизнь и свободу произвела на Рольфа неизгладимое впечатление. Куонеб схватил палку и одним ударом прекратил мучения норки, но Рольф навсегда сохранил отвращение к ловле животных с помощью этих безжалостных стальных челюстей.

Неделю спустя одна курица пропала, а дверь в курятник оказалась открытой. Куонеб, внимательно осмотрев пыльную землю снаружи и внутри, объявил:

– Енот!

Налеты на курятник не входят в обычаи енотова племени. Следовательно, их посетил енот с извращенным вкусом, и можно было ожидать продолжения. Куонеб решил, что зверь явится в следующую ночь, и приготовил ловушку. Он привязал к щеколде веревку, перекинул ее через сук ближайшего дерева и снабдил противовесом. Теперь дверь захлопывалась сама. А чтобы она заодно и запиралась, он подпер ее изнутри шестом. Затем, чтобы дверь не закрывалась до времени, он изготовил упор из плашки с таким расчетом, что енот, входя, должен был наступить на упор, сбить его и высвободить дверь.

Куонеб с Рольфом не сомневались, что шум захлопывающейся двери их разбудит, но обоих сморил крепкий сон, и глаза они открыли только утром. Дверь в курятник захлопнулась, а в одном из гнездовых ящиков сжимался в комок старый, видавший виды енот. Как ни странно, вторую курицу он не задушил. Оказавшись в плену, зверь сразу пал духом, и вскоре его шкура была прибита к стенам сарая, а мясо пополнило кладовую.

– Это куничка? – спросила Аннета и, услышав, что нет, огорчилась чуть не до слез.

После некоторых расспросов выяснилось, что лавочник Уоррен обещал ей за шкурку куницы голубого ситца на платье.

– Первая, которую я добуду, будет твоей, – пообещал Рольф.

Жилось на ферме довольно приятно. Неделю спустя Марта уже хлопотала по хозяйству, а Аннета приглядывала не только за младшими братишками, но и за младенцем. Хендрик-старший благодаря нежданным помощникам мало-помалу справился со всеми недавними трудностями, а дух взаимного дружелюбия облегчал тяжелый труд. Недоверие, которое голландец вначале испытывал к индейцам, совершенно рассеялось, а к мальчику, гораздо более разговорчивому и приветливому, чем его спутник, он даже привязался. Поломав голову над необычным сочетанием смуглой кожи и голубых глаз, голландец пришел к выводу, что Рольф – метис[15]15
  Метис – потомок от брака между представителями различных рас.


[Закрыть].

Дни августа текли мирно, но Куонебу, в отличие от Рольфа, не терпелось покинуть ферму. Работал он умело и добросовестно, но однообразный, нескончаемый труд земледельца был ему внутренне чужд: предки его жили иначе.

– Сколько мы заработали денег, Нибовака? – Этот вопрос, который индеец задал в середине августа, выдал его настроение.

Рольф прикинул: Куонебу за полмесяца полагалось пятнадцать долларов, ему – десять, да еще два доллара за найденных коров. Всего получалось двадцать семь долларов.

Через три дня Куонеб повторил свой вопрос, а на следующее утро заявил:

– Чтобы найти хорошие места и построить зимнее жилье, нам нужно два месяца открытой воды.

Тут Рольф доказал, что имя Нибовака получил не зря: он пошел к толстому Хендрику и объяснил ему их намерения. Им нужно купить каноэ и охотничье снаряжение, а потом они поищут незанятый охотничий участок. Закон трапперов[16]16
  Траппер – охотник на пушного зверя, ставящий капканы.


[Закрыть], добывающих зимой пушнину в северных лесах, был суров. В определенных случаях нарушение границ даже каралось смертью – при условии, что пострадавший брал на себя роль и судьи, и присяжных, и палача.

Ван Трампер поспешил дать им добрый совет: ни на вермонтском берегу Шамплейна, ни в других его окрестностях далее и пробовать не стоит, как и забираться дальше на север, – там хозяйничают канадские французы, рьяные охотники. Лучше всего попытать счастья в графстве Гамильтон, да только добраться туда нелегко: ни удобных рек, ни тем более дорог. Зато сама эта недоступность и сулила надежду.

Но тут благодушного Хендрика ждал неприятный сюрприз: его новые работники намерены уйти теперь же! В конце концов он предложил следующее: если они останутся до первого сентября «приводийт все в порядок к зима», он, кроме уговоренных денег, даст им каноэ, топор, шесть капканов на норку и капкан на лисиц – те, что висят на стене в сарае, – и самолично отвезет их в фургоне по Пятимильному волоку от озера Джордж до реки Скрун. Оттуда они спустятся до Гудзона, проплывут вверх по нему сорок миль – правда, там полно быстрин и нелегких волоков – до болотистой речки, впадающей в него с северо-запада, а по ней пройдут десять миль до озера Джесепа шириной в две мили, а длиной в двенадцать. Зверья там полным-полно, но добираться в те места так трудно, что после смерти Джесепа никто туда не совался.

От такого предложения отказаться было невозможно – работники остались. Куонеб немедленно перенес каноэ в сарай и в свободные минуты теперь приводил его в порядок: кое-где содрал лишнюю тяжелую кору и парусину, снял толстые деревянные скамейки, сменил распорки, просушил его и хорошенько просмолил.

Теперь каноэ весило менее ста фунтов, то есть стало фунтов на сорок легче пропитанной водой посудины, на которой он в первый день перевез детей к соседям.

Наступил сентябрь. Рано поутру Куонеб пошел один к озеру. Там на вершине пригорка он сел, устремил взгляд на занимающуюся зарю и запел песню нового рассвета, аккомпанируя себе не на тамтаме – его он продал, – а постукивая одной палкой о другую. Когда же землю залили лучи солнца, индеец вновь запел, но уже охотничью песню:

 
Отец, направь наш путь,
Отец, приведи нас в края хорошей охоты.
 

И, продолжая петь, начал священную пляску. Закрыв глаза, откинув голову, индеец ритмично переступал ногами, почти не отрывая их от земли, и так описал три круга, символизирующие солнечный диск. Лицо его светилось высоким одухотворением, он ощущал себя сопричастным всему сущему, и мало кто в эту минуту посмел бы назвать его темным дикарем.