Текст книги "Танковый десант"

Вообще, действия нашего батальона и бригады в глубоком тылу немцев зимой 1945 года оказались удачными в боевом отношении. Не знаю, как в других ротах, но наша рота больших потерь не несла. Бригада на танках поддерживала высокий темп, в результате мы оторвались от наших общевойсковых частей на значительное расстояние. Из-за этого создавались определенные трудности – в частности, усложнялось снабжение танков топливом и боеприпасами.

К реке Одер мы подошли 23 или 24 января 1945 года, причем подошла только наша рота и командир батальона со своими заместителями. Другие роты батальона, а также 2-й и 3-й батальоны бригады вели бои с подошедшими резервами противника. К этому времени Одер с тяжелыми боями уже форсировали другие бригады нашего корпуса – 17-я Гвардейская механизированная бригада и часть 16-й Гвардейской мехбригады. Через Одер мы переправились относительно благополучно, на каком-то малогрузном паромчике, хотя и под бомбежкой, – наконец появилась авиация противника. На той стороне немцы еще оказывали сопротивление, и рота, атаковав опорный пункт совместно с подразделениями 17-й Гвардейской мехбригады, сумела отбросить немцев. Между прочим, на переправе уже находился командующий нашей 4-й танковой армией генерал Лелюшенко, и это лишь на второй день после форсирования Одера подразделениями 17-й Гвардейской мехбригады!

Немецкий город Кебен был взят нами и ротой другой бригады. Выйдя на его западную окраину, мы остановились. Почему-то с нами оказался и командир батальона Козиенко. Он получал указания на наступление сначала от командира 17-й Гвардейской мехбригады, а через несколько дней от начальника штаба 6-го Гвардейского мехкорпуса полковника Корецкого. Наша рота охраняла переправу и другие опасные направления. В городе Кебен мы привели себя в порядок, даже подстриглись у санинструктора (наголо на фронте солдат не стригли), кое-как отмылись, в основном до пояса. Жалко, что немецкие самолеты нет-нет да побеспокоят, а так почти курорт, даже кухня наша появилась. Отдыхали душой и телом и даже спали в тепле.

Через несколько дней прибыли основные силы бригады, а с ними 2-я и 3-я роты нашего батальона. Прибыли они изрядно поредевшими, но их тут же бросили на помощь 17-й Гвардейской бригаде, которая расширяла плацдарм, пока не прибыли крупные резервы немцев.

Командир батальона приказал мне явиться к начальнику штаба корпуса полковнику Корецкому. Когда я прибыл к нему, он осмотрел меня и сказал: «Вот что, Бессонов, ты, кажется, давно воюешь в бригаде. Козиенко тебя прислал по моей команде. Задача твоя охранять переправу, штаб корпуса, а также тушить пожары в городе. Занимай особняк напротив моего штаба и будь всегда на месте, под рукой. В особняк из других частей никого не пускай». Так я расположился со своим взводом и вторым взводом роты, но всего было не более 30 человек. А взводы Вьюнова и Гущенкова с командиром роты ушли с батальоном вперед.

Особняк был богатый, чего там только не было! Продуктов тоже хватало, сами солдаты готовили еду. Бойцы целыми днями что-то готовили, жарили, гоняли чаи. К спиртному не прикладывались, разве что иногда употребляли слабое вино – в подвале дома все было. Спали мы на кроватях. У меня была широкая кровать, богатая постель, атласное одеяло. Я спал раздетым! Заменили нижнее белье на немецкое шелковое, старое выбросили. Все было бы хорошо, если бы Корецкий не поднимал нас на тушение пожаров и при налете авиации на переправу. А дома поджигали солдаты наших пехотных частей, прибывших на расширение плацдарма, в отместку за сожженные немцами дома в их родных краях, на территории Советского Союза. Нам тушить было нечем, придем, постоим около горевшего дома, пока не сгорит до конца. Поэтому наиболее эффективной мерой было направление патрулей для борьбы с поджигателями. Помогало, но не всегда. Иногда мы изображали, что тушим пожар, создавая видимость, чтобы не влетело от Корецкого. Надо сказать, что для взвода этот период был отдыхом. До этого мы прошли с боями по Польше не менее 600 км за 12–13 дней: с 12 по 25 января 1945 года.

Мы теперь вступили на территорию Германии, и все здесь отличалось от виденного нами в Польше. Пошли асфальтированные шоссе, булыжные дороги вели в поля и к сараям и амбарам. Чистые, без единой хворостинки, сосновые леса, господские дворы и дома, мелкие придорожные поселки и фольварки с островерхими красными черепичными крышами. Но в городе – ни души. Население спешно эвакуировалось далеко за Одер, на запад, оставляя в домах все, в том числе скот и птицу. В Кебене при обследовании домов в поисках немецких солдат кто-то нашел двух древних старух, но больше никого не было.

Наш «санаторный» отдых продолжался недолго. Однажды полковник Корецкий вызвал меня и приказал убыть в батальон, выделив грузовую машину и объяснив маршрут. С грустью покидали мы этот «дом отдыха». Батальон я нашел в одном населенном пункте, где он находился на дневном привале, и доложил о прибытии командирам батальона Козиенко и роты Чернышову. Разместил солдат, а сам пошел в дом, где за трапезой собрались некоторые офицеры. Встретили меня радостно, чуть ли не с криком «ура» – подвыпив маленько, офицеры дурачились. Усадили за стол, налили «штрафную». Я обратил внимание, что, кроме Вьюнова, Кеся, Гущенкова, Белякова, Цикановского и Мочалова, в доме находился незнакомый лейтенант. Меня с ним познакомили – это был Федор Попов, с которым мы потом провоевали до конца войны. Смелый, среднего роста, физически крепкий, скромный, он стал мне хорошим товарищем. Также в эти дни к нам в роту после ранения лейтенанта Петра Шакуло прибыл командиром взвода лейтенант Григорий Михеев. Сибиряк, он был плотный, физически крепкий парень, с которым мы также крепко подружились. Прибыл он к нам с должности командира взвода связи нашего батальона, с которой он был снят за то, что на марше сел «под градусом» за руль грузовой автомашины взвода связи, не справился с тормозами и управлением и перевернул машину. Правда, ее быстро поставили на колеса, никто не пострадал, но Михеева наказали, назначив командиром взвода в мотострелковую роту.

Вечером 4 февраля мы выступили на танках вперед. Последующие бои были ожесточенными, немцы упорно сопротивлялись, цепляясь за каждый населенный пункт, за каждую высотку. Враг бросал против нас «власовцев» – мы и их били, но сопротивлялись они, надо сказать, лучше, чем немцы. Против наших танков немцы применяли в массовом порядке фаустпатроны, это было грозное для танков и другой техники оружие ближнего боя. Фаустпатрон свободно пробивал танк Т-34, сила его взрыва была огромной, а в борт он мог пробить и танк ИС-2.

Как обычно, я со взводом следовал на танках далеко впереди батальона. Однажды, не доходя одного мелкого придорожного поселка, мы были обстреляны сильным огнем. Бойцы быстро спешились, танки отошли несколько назад. Я со взводом продвинулся по шоссе вперед, но из-за сильного огня пришлось залечь в кювете. Очень свирепствовали снайперы. Кроме того, нам преградили путь противопехотные «спринг-мины» и противотанковые мины. Если задеть проволочку от «спринг-мины», то мина подпрыгивает вверх до двух метров и разрывается, поражая людей своей начинкой. На шоссе были противотанковые мины.

Подошел со взводом Вьюнов, но он поступил хитрее – пошел не по асфальтированному шоссе, а принял правее и мелколесьем стал продвигаться вперед. Затем бойцы его взвода тоже залегли, не доходя до этого поселка. Прибежал Чернышов, я его давно не видел. Как всегда, он стал кричать: «Вперед, Бессонов, вперед!» Я ему говорю: «Подожди, Николай, осмотрись. Видишь, мины стоят, снайперы бьют. В этой обстановке положение Вьюнова лучше, ему надо атаковать поселок».

Мы стали кричать Вьюнову: «Вперед», но то ли он не слышал, то ли там тоже снайперы били, – его солдаты продолжали лежать. Чернышов собрался туда бежать, и я стал отговаривать его от этой затеи, прямо сказав – «убьют». Я посоветовал ему уйти назад, в тыл, и привести тяжелые танки ИС-2, однако Чернышов не прислушался к моему совету, вскочил и только сделал два-три ускоренных шага от кювета, как раздался выстрел, и Николай упал. Мы втянули его в кювет, по кювету оттащили назад и там сделали перевязку, он был ранен в грудь. Затем его отнесли в тыл, Чернышов был в это время без сознания. Это было 8-10 февраля, и пробыл он в госпитале до 18 апреля 1945 года.

В этот момент к нам подошел танк ИС-2. Командиру танка солдаты показали цели, и танк открыл из своей 122-мм пушки огонь. Смотрю, в нескольких метрах от нас из-за домов вдруг одна за другой выскочили три самоходки, мы их еще называли штурмовыми орудиями. Наш танк открыл по ним огонь, но они быстро скрылись за поворотом шоссе. Я поднял солдат в атаку и с криком: «Вперед, за мной! Вперед!» стал бежать по кювету, перепрыгивая через параллельно натянутые проволочки от мин (вот дурень!). Солдаты были умнее меня, они бежали по полю, правее и левее шоссе, там мин не было. Мы ворвались в поселок, Вьюнов со своим взводом тоже ворвался в окраинные дома. Противник бежал. Вышли на противоположную сторону поселка. Ребята обыскали дома, но они были брошены хозяевами – ни души. Стали ждать командира батальона со штабом. Он уже знал о ранении Чернышова. Потом подошли танки Т-34 с командиром танкового полка майором Столяровым.

Меня подозвал к себе комбат майор Козиенко, там же находились замполит батальона капитан Герштейн и начальник штаба батальона капитан Григорьев. Козиенко сказал мне, что вместо Чернышова они решили назначить командиром роты старшего лейтенанта Григория Вьюнова, который прибыл к нам в батальон только в октябре 1944 года и был старше меня по возрасту лет на 5–6. Я ответил Козиенко, что в батальоне я с августа 1943 года, участвую в четвертой операции, все время остаюсь в роте один из всех офицеров, фактически командуя ротой, и неужели я не заслужил быть ее командиром? Майор Козиенко сказал, что такое решение принято и Герштейном, и Григорьевым, не только им одним. Так я опять остался командиром взвода. Как-то не везло мне в этом отношении.

Последующие бои были очень тяжелыми, и люди стали быстро выбывать из строя. Немцы бросали против нас фольксштурм – вооруженных фаустпатронами стариков и молодых ребят, оказывавших нам невиданное нами по упорству сопротивление. Порой они отбивались до последнего человека. Каждый день мы теряли своих бойцов и технику. Глубоких прорывов в тыл немцев, как это было на Украине и в Польше, почти не было. Бои шли днем и ночью, и это очень изматывало нас. Батальон действовал компактно всеми ротами, всем, что от них осталось. А немцы отступали, лишь чтобы закрепиться на другом месте, подготовленном к обороне.

Население бежало от нас. Следы панического бегства были на каждом шагу – в кюветах валялись помятые чемоданы, велосипеды, подушки и разная утварь. Населенные пункты, мелкие и крупные, были без людей. Скот, птицу и другую живность немцы оставляли на месте, так что мы не голодали, а, наоборот, питались «от пуза» тем, что успевали приготовить на коротком привале. Однажды наша колонна танков догнала убегающих гражданских лиц. Двигались чопорные старики, дети, женщины разных возрастов. Передвигались они кто на подводах, кто пешком, катя коляски со своим имуществом, что успели захватить, некоторые – с рюкзаками на спине. Мы остановили весь этот народ и с грехом пополам стали разъяснять им, чтобы они вернулись по домам. Батальон отправился дальше выполнять поставленную задачу, и куда направилась колонна немцев, мы не знаем – нам было не до того.

Гражданских немцев мы никогда не трогали, не грабили, не обыскивали их, ничего у них не отбирали. Если откровенно, то я в этом отношении был к бойцам строг, да и другие командиры, по-моему, так поступали и тогда, и в дальнейшем. Женщин не насиловали, во всяком случае, в нашей роте и батальоне такого не было, старшее командование строго подходило к таким военнослужащим как в батальоне, так и в бригаде. Кроме того, я лично многих предупредил о том, что буду строг. Не только в нашей роте, но и в других ротах батальона знали мое отношение к этому, и даже «отпетые» в своем роде бойцы боялись меня. Почему? Я был ветеран батальона, прошел «огонь, и воду, и медные трубы», и о моей строгости ходили слухи, «солдатское радио». С моими заслугами считались даже самые нахальные и самые недисциплинированные. Не раз я слышал: «Бессонов идет», особенно после того, как кто-то пустил слух, что я якобы кого-то чуть не расстрелял за безобразие. Этого на самом деле не было, но слух прошел, и некоторые поверили.

День был пасмурный, шел мокрый снег, на танках было холодновато, и все жались ближе к жалюзи машины. Паршивая погода для пехоты. В течение 9 и 10 февраля шли ожесточенные бои, противник оказывал упорное сопротивление, бросая против нас танки, пехоту, фольксштурм, обрушивая на нас артиллерийско-минометный огонь. Нам пришлось тяжело, но сопротивление врага было сломлено, и, понеся потери, немцы вынуждены были отступить, бросая технику и вооружение, – танки без горючего, артиллерийские орудия и минометы валялись в кюветах. Местность была лесистая, иногда было не понять, откуда фрицы ведут огонь. Теперь танки в лесу или в населенных пунктах двигались осторожно, позади спешенного десанта, а нашей задачей было уничтожать фаустников стрелковым оружием или указывать танкам цели, где засели фрицы, чтобы те уничтожали их орудийным огнем.

Противник старался остановить наше продвижение любыми средствами, действовал из засад, порой малочисленными группами, почти смертниками, лишь бы остановить нас и нанести нам потери. Однажды под вечер, только что стало темнеть, передние три танка подошли к опушке леса. Я со взводом в этот раз был в середине колонны танков, а в передовом дозоре были бойцы из другой роты батальона. Вдруг раздалось несколько артиллерийских выстрелов по передним трем танкам, и колонна остановилась. Я спрыгнул с танка, побежал вперед для выяснения обстановки. Уже совсем стемнело, но я увидел командира танкового полка Столярова, командира батальона Козиенко и еще кого-то. От опушки леса прибежали бойцы с тех передних танков и принесли на плащ-палатке тяжело раненного бойца, который скоро скончался. Как они доложили, их около опушки леса обстреляли немецкие штурмовые орудия. Один наш танк был подбит, десантники почти все погибли или были ранены. Два других танка ушли из-под обстрела. В одном из них экипаж покинул машину, но механик-водитель успел включить заднюю скорость, и танк продолжал двигаться задним ходом без экипажа. Командир танкового полка послал экипаж остановить танк и вернуть его к колонне, что и было выполнено.

Ночью командование не решилось атаковать противника, и удар решили перенести на утро. С рассветом батальон – все, что осталось от его трех рот, – начал движение через лес, находящийся левее дороги. О противнике ничего не было известно. Сначала все было хорошо и тихо, со стороны противника стрельба не велась, он нас не видел, и мы его тоже, но долго это не продолжалось. Противник нас заметил и открыл ружейно-пулеметный огонь. Мы тоже стали отвечать и перебежками продвигались вперед. Атакованная нами малочисленная немецкая пехота отступила, вернее, бежала, однако по нам открыли огонь из орудий три самоходки, которые стояли от нас метрах в пятидесяти. Мы залегли за деревья, ибо самоходки открывали огонь чуть ли не по каждому бойцу. Я лежал с ординарцем за одним из деревьев, и один снаряд попал в это дерево приблизительно в метре от земли. Нас оглушило, дерево было срезано снарядом, но мы остались невредимыми и ползком перебрались за другое дерево.

Повезло нам уже в который раз. Что делать дальше, мы не знали. Танки нас не поддерживали, оставшись далеко позади нас. Однако командир 3-й роты Костенко не растерялся. Он привел почти к самой нашей цепи тяжелый танк ИС-2 и указал его экипажу цель – самоходки. Танк произвел два выстрела из своего 122-мм орудия, и одна самоходка буквально развалилась, а второй снаряд пробил аж две самоходки сразу, такого чуда я еще не видел. Путь был для нас свободен. Батальон продвинулся несколько вперед по лесу. Противника снова не было видно. Подошли наши танки, поступила команда «по машинам», и мы отправились дальше выполнять задачу.

Преодолевая упорное сопротивление врага, в ночь на 11 февраля наш батальон совместно с другими батальонами бригады форсировали р. Бобер, а затем, 16 февраля, р. Нейссе и оказались уже в 105–110 км от Берлина. В том месте, где мы переправлялись через Нейссе, река была широкая и глубокая. Через нее был перекинут хороший многотонный мост, но он был заминирован, и немцы-минеры ждали только команды к взрыву моста. Однако ребята из разведывательной роты нашей бригады захватили мост и перебили минеров, в этом им помогла русская девушка, которую немцы, видимо, знали, – она жила рядом с мостом, работая у бауэра. Поэтому мы перешли речку по мосту, и рота заняла оборону на левом фланге бригады, не более ста метров от реки. Правее нас заняли оборону 2-й и 3-й батальоны бригады, тоже на расстоянии не более 250 метров от реки и моста. Дальше продвигаться сил у нас уже не было.

На плацдарм за р. Нейссе наша рота вышла, имея в своем составе 10–15 бойцов, у Гущенкова в пулеметном взводе осталось, наверное, три или пять бойцов с одним пулеметом «максим». Кроме того, оставались в строю командир Вьюнов, командиры взводов – Гущенков и я, старшина роты Братченко, санинструктор Братское Сердце, писарь Чулкин и ординарец ротного командира. Всего у нас было 22–23 человека, а в начале операции 12 января 1945 года в роте было до 100 человек. Потери в роте, да и в других ротах батальона, составили до 80 % личного состава. Был тяжело ранен командир роты Николай Чернышов, и легко – командиры взводов Шакуло и Михеев. Тяжело достаются победы над противником, очень тяжело. Не только наш батальон понес значительные потери, но и два других батальона бригады и танковый полк. Все танки вышли из строя, на ходу осталось лишь 3–4 танка, но и они не могли стрелять – вышли из строя их орудия. Но даже эти танки приходили к нам на плацдарм на р. Нейссе, чтобы создать звуковой эффект присутствия танков. В какой-то мере это противника сдерживало – танки есть танки. Командир бригады полковник Туркин был ранен и находился на лечении, и бригадой командовал начальник штаба бригады подполковник Аркадий Архипов. Произошло это так, что перед одним населенным пунктом противник обстрелял нас, танки остановились, десант спешился, мы немного продвинулись вперед и залегли. Надо было уяснить обстановку, где противник и сколько его. Со мной еще кто-то был из офицеров. Я послал несколько человек разведать, что к чему, – лезть, не зная ничего о противнике, я не любил. Возвратившиеся разведчики доложили, что противника не видно, но из подвалов и окон домов по ним велся огонь. Мои три танка наотрез отказались поддержать нашу атаку, но вот-вот должны подойти основные силы бригады. Пока я решал, стоит ли атаковать противника, подошла основная часть колонны. Появились командир бригады полковник Туркин и командир танкового полка бригады майор Столяров. Я доложил о причинах остановки, но они мне не поверили. Туркин заявил мне: «Испугались одного фрица, да и там нет никого! Это вам показалось. Вперед, Бессонов!» Они сели в бронетранспортер, и как только отъехали метров сто, их бронетранспортер был подбит фаустником. И Туркин, и Столяров были ранены, а экипаж бронетранспортера погиб. Подошли наши танки, открыли орудийный огонь, и рота пошла вперед, стреляя на ходу. Противник бежал.

Плацдарм на р. Нейссе был очень маленький, он простреливался даже пулеметным огнем, а артиллерия «долбила» нас и днем и ночью. Солдаты говорили, что обстрел вел бронепоезд, но я не был уверен в этом. Расширить плацдарм у нас уже не было сил, а немцы подбросили резервы, правда, тоже малочисленные и в основном пехоту, танков у них не было, видимо, они понесли в них слишком большие потери. Простояли мы на этом плацдарме дней пять или шесть, и немцы не давали нам передышки ни днем, ни даже ночью. Немцы располагались в посадках не более чем в 50 метрах от нашей роты и кидались в атаку по нескольку раз за день и ночь. Но бойцы моего взвода каждый раз открывали сильный огонь, а пулемет лейтенанта Гущенкова косил их безжалостно, и они откатывались назад, неся потери. Днем нас бомбила авиация, сбрасывая бомбы на мост, но, к нашему счастью, все мимо, а по реке немцы даже пускали торпеды по опорам моста. Их заряд имел большую разрушительную силу, но все торпеды проходили мимо, ударялись в берег и взрывались недалеко от моста. Против нашей пехоты немцы применили новшество, во всяком случае я такого еще не встречал. С самолетов сбрасывались ящики, контейнеры, которые в воздухе раскрывались на две половинки, и оттуда высыпались маленькие бомбочки, наподобие наших гранат Ф-1, и поражали значительную площадь. Опять, к нашему счастью, они нас миновали, видимо, немцы не знали точно нашего расположения. Окопаться нам не было возможности, грунтовые воды подходили близко к поверхности земли, и мы вырывали окопы только для стрельбы лежа, не глубже. Но в итоге все обошлось благополучно, и потерь мы не несли.

Мы с ординарцем Андреем Дроздом спали по очереди, недалеко от берега мы обнаружили бетонные кольца, которые идут на облицовку колодцев, и это было хорошее укрытие от осколков снарядов и бомб. Там мы и отдыхали, когда немцы не атаковали. Отдых – это два-три часа поспать, а так все время на ногах. Видимо, немцам здорово попало от пулеметчиков Гущенкова, который вел огонь в упор, кося атакующих. В результате фрицы прекратили атаки на нашу роту, и два-три дня было тихо. Бойцы смогли в спокойной обстановке привести себя в порядок, хотя бы побриться, кто уже брился, или умыться. Батальонная кухня приезжала к нам через мост утром перед рассветом и вечером с наступлением сумерек, и мы целый день подкреплялись только остатками трофейных продуктов. А когда немцы успокоились, старшина роты Михаил Братченко организовал прием пищи и днем, в обед. Они с ротным Гришей Вьюновым занимали отдельно стоящий домик недалеко от переднего края и там организовали кухню. Там же находились санинструктор, писарь, ординарец, иногда туда захаживал и Александр Гущенков. Уже имея 4 или 5 ранений разной тяжести, в этой операции он впервые не был ранен.