Читать книгу "Нетленка. Повесть"

Испания встречала победителей, народ опять пил и гулял. Пришёл конец смутным временам. Задница Короля вместе с короной были спасены. В каждом городе страны производились ежедневные залпы из всех имеющихся орудий, в честь Колумба. Слава его затмила славу Короля и Королевы, и он на самом деле, подумывал: «Не стоит ли побороться за пост президента страны», но мудро рассудив, он решил, что ему достаточно должности адмирала-губернатора заморских территорий, и посему прогнал эту крамольную мысль из головы, сохранив, тем самым, монархию, которая правит страной, с небольшим перерывом и посей день.

Девицы и Витёк молча хлопали глазами. Мне пришлось пожалеть, что этого никогда не увидит Н. В. Гоголь, иначе бы финальная, немая сцена в комедии «Ревизор» автором была бы переписана. Пока слушатели находились в анабиозе, я оглядел обедневший стол, долил остатки водки в наши стаканы и закурил.

Будем, благодарными потомками, воздадим хвалу великому Колумбу! – мы подняли стаканы и разом выпили.

– Н-да, – всё, что смог выдавить из себя Витёк, после моего высоко-художественного рассказа.

Вечерело. Весеннее солнце ложилось на урбанистический горизонт большого города.

Бросаем жребий, кто бежит из нас двоих в магазин, пока лавка ещё работает. Последовало моё предложение.

– Алёша, за спиртным пойду я, а ты развлекай дам и не давай им скучать, —

такого альтруизма трудно было ожидать от «коллеги» Вити. Вообще, надо отметить, что при ясном состоянии ума, почти трезвом рассудке, ноги меня не держали, и войти гармонично в улицу всё равно, я бы не смог. Витёк встал, шатаясь, умчался в магазин. Я включил магнитофон.

А что Вы ещё знаете из «жизни замечательных людей»? – С интересом спросила Екатерина. Видимо, моё историческое эссе, оставило в её душе неизгладимый след, обращаться она опять стала, подчёркнуто на «Вы».

– Много знаю, – скромность и другие добродетели, в это время у меня уже спали. – Если будет на то ваше желание, поведаю историю полную трагизма…

История Номер Пять «Мой друг художник и сосед»

В этот момент в дверь постучали.

– Открыто, – крикнул я.

На пороге стоял свободный художник, сосед Коля. Выглядел он, как всегда очень по домашнему, грязная мятая майка-алкоголичка облекала его тело, тренировочные штаны, вытянутые в коленках, шлёпанцы на ногу без носок. Художник Коля, уникален тем, что появляется всегда, как бы невзначай, в том месте, и в тот час, где непременно наливают. В ряды пьющих он вносит страшную суету. Жена, не подозревая, о его уникальных способностях, имеет неосторожность направлять его к соседям или в магазин за солью, хлебом или спичками, Николай же всегда, за редким исключением, набирает нужную кондицию, и возвращение мужа в лоно домашнего очага затягивается на долгие часы. Если ноги Коли ещё держат, возвращается он без посторонней помощи, если же силы оставляют его, соседям приходится Коле помогать, поддерживая под руки.

Происходит это приблизительно так, наш свободный художник в поисках творческого вдохновения мается в своей квартире, ходит из угла в угол, лежит на диване, смотрит телевизор, курит. Мысли о бездарной трате времени точат его легко ранимую душу. В роли спасителя выступает собственная супруга Коли «Ну, что маешься, придурок мусор три дня не выносил. Сходи вынеси!», и Коля выносит. Художник только и ждёт повода, он подскакивает с дивана, как укушенный змеёй. Через секунду, Коля уже с мусором в дверях. «Если я задержусь, значит зашёл к Лёшке, покурить и сгонять одну, другую партейку в шахматы», говорит он, и топот его ног по ступенькам лестничных пролётов, похожий на барабанную дробь, не больше, не меньше, означает, что Коля получил долгожданную свободу.

Залетая, не важно, ко мне или к другим соседям, важно, только то, что там пьют, Колюня бросается к столу, речи все затихают и мы слышим только его хаотичный монолог.

– Мне в гранёный, Хватит! Хватит! Что пьём? А «Посольскую», дайте помидор, моя меня отпустила на десять минут, а рассказать так много надо. Ну, ваше здоровье! Ха ………………………………, как боженька по жилкам, босыми ножками пробежал! – Потом с двадцать секунд пауза, все наблюдают, сморщенную Колину харю, проглатывается помидор, закуривается сигарета, взятая, из первой оказавшейся на столе пачки, и снова всё повторяется.

– Чья «Посольская»? Кристалловская, в этот раз приятнее идёт, давай ещё накатим. Погодка нынче стоит! Займи, но выпей! Хорошо сидим. Ну, быть добру! Ха……………………………………………………………………………..,

Вчера анекдот на Арбате слышал, налей, сейчас выпьем, потом расскажу. Ха ……………………………………………………………………………………, – и после этого Коля органично вписывается в компанию, и стоически не выпадает, пока всё не опорожняется, или не позвонит по телефону Колина жена, и попросит хозяина квартиры отправить домой, её страшно заблудшего, в лабиринте соблазнов и искушений мужа.

Но на этот раз, всё было по-другому. По всем внешним признакам, Коля никуда не спешил, его одичавший вид, всклокоченные волосы и недельная щетина, говорили о том, что жена его покинула и он в запое. И самое главное, я не верил своим глазам, в руках он держал бутылку «Московской», которую бережно, с чувством полного достоинства, водрузил на наш стол. Коля был не многословен.

– Что случилось? Таким я тебя вижу впервые, уж не заболел ли ты? – приветствовал я соседа.

– Не заболел ли я! Нет, не заболел. Жена уехала к тёще в Мариуполь, вот неделю и пью. Решил тебя проведать, вчера у вас шумела музыка, хотел зайти, да силы покинули меня, уснул в прихожей на коврике.

– Спасибо за проявленную заботу, – и я разлил водку по стаканам. – Выпьем, Коля за таких жён, которые понимают необходимость иногда оставлять на время своих мужей.

Девицы присоединились и тоже выпили.

Появился, гремя бутылками Витёк. Поход в ближайший винный оказался весьма продуктивным, было куплено столько спиртного, что им напоить, можно было бы весь подъезд, всё те же солёные огурцы и банка сельди из чистых норвежских вод. Праздник продолжался.

– Друзья, хочу представить вам, своего соседа, свободного художника Колю Колобкова. На данный момент времени, он ещё доступен для общения с простыми пьяницами. Но как знать, в одно прекрасное утро, Коля может проснуться в лучах беззаветной любви и славы своих соотечественников. Люди с вечера будут занимать очередь, что бы попасть на выставку Колиных творений, и каждый меценат будет считать за счастье иметь в своей частной коллекции хоть одну работу нашего приятеля. Поэтому, пока есть возможность, прошу любить и жаловать, – я продолжал, – Давайте нальём в стаканы и выпьем за талант, которым, несомненно, обладает Николай.

Девушки аплодировали, Коля застенчиво улыбался, как бы говоря, «Что вы, друзья, если Всевышней распорядиться так, что я стану знаменитым, то не в коем случае не забуду, тех, кто меня понимал и поддерживал в трудные минуты не признания и забвения».

– Николай, а над чем Вы сейчас работаете? – спросила, не в меру любопытная Екатерина, похоже, интерес к истории у неё совсем пропал, и сейчас она была полностью увлечена объектом, чьё призвание было, изобразительное искусство.

– Ну, как Вам сказать, Катя, – с неподдельным чувством собственной значимости начал Николай, – моё творчество, ограничено редкими заказами, как правило, наглядной агитации предвыборной борьбы за место в государственную думу, партий левой ориентации.

– Ну, а для души, так сказать, для сердца, что Вы пишите? – не отставала Катя.

– Для души, вечерами я занят концептуальной работой под рабочим названием «Куб Колобкова», – невозмутимо ответствовал Коля.

Мы с Витей понимающе переглянулись.

– Как это должно быть замечательно, – вмешалась, романтически настроенная Лена.

– Да уж, картина не лишена смысла, я решил пойти чуть дальше признанного всеми Казимира Малевича. Он остался на плоской ступени развития восприятия мира, а как ещё мог воспринимать мир, бедный белорусско-польский еврей. Я же, как русский человек, лишённый всякого мелко-бытового и буржуазного мракобесия, решил расширить рамки допустимого Малевичем, и придать его квадрату объёмность. Допускаю, что не всеми это будет понято, но признание к художнику, к сожалению, часто приходит после его смерти. – Заключил Коля и вздохнул, будто именно такая участь уготовлена ему. Николай считал себя отпетым славянофилом и национальным патриотом.

– Друзья, не будем грустить, выпьем, за то, чтобы, признание приходило раньше того часа, когда Господь призывает, к себе душу, – подытожил Витёк.

Все сомкнули стаканы и опять же выпили.

– Николай, – я решил заступиться за Малевича, которому несправедливо было приписано мелко-бытовое и буржуазное мракобесие, – ты вступил на нехоженую творческую целину. До конца жизни можно ходить вдоль и поперёк по этой ниве, и неустанно, хватило бы красок и сил, расширять рамки допустимого, придавать объёмность картинам бедного, белорусского еврея Марка Шагала, а заодно и всей, интернациональной, художественной братии, начиная от кубистов и заканчивая соц-реалистами и пост-модернистами.

– Я подумаю, – сказал Николай, но его мысли уже были далеки от искусства, он оседлал своего любимого конька, а это означало, что мы, все остальные, становимся невольными слушателями пламенных речей патриота Колобкова. – Выпьем, соотечественники, за Великую, многострадальную матушку Русь, раны, которой кровоточат слезами русского, православного народа. За страну, подвергнутую издевательствам, грабежам, унижению и насилию со стороны империалистов, масонов, ревизионистов, агентов ЦРУ и Ми-6, израильских шпионов и так далее, и тому подобное. – Список, был настолько длинный, что написать пришлось только тех, которых я запомнил, – Но рано или поздно, придёт возмездие, наступит час расплаты. Нам вернут Крым, отдадут черноморский флот, попросят взять обратно Курляндию, а заодно и Ревель с Нарвой, и Волынь. Пересмотрят итоги битвы под Цусимой, поднимут со дна морского гордый «Варяг», реанимируют Варшавский договор, и заживёт русский народ счастливой, уверенной в завтрашнем дне, жизнью.

– Ну, Колобков, ты залупил, надо быть круглым идиотом, чтобы постичь твою ахинею, дальше бежать некуда. Видимо у вас в полит. кружках «Трудовой России» такие бездари заведуют пропагандой, что прямое их назначение не старух на митинги выводить, а кайлом махать на ударных, коммунистических стройках века. – оппонировал пламенному борцу светлого будущего, Витёк. Николай стал багроветь и недружелюбно смотреть в сторону Витька.

– Джентльмены, джентльмены – пришлось мне вмешаться, пока не дошло дело до мордобоя – давайте будем полит. корректны, предлагаю сменить тему, вот и дамы заскучали, мы совсем о них забыли. Не выпить ли нам, буду очень деликатен, за присутствующий здесь противоположный пол.

Выпили.

– И всё же, да простят мне присутствующие, я не согласен с мнением, предыдущего выступающего. – Уже почти мирно вставил реплику, патриотически, настроенный художник.

– Видишь ли, Николай, как истинный демократ и либерал, которому не безразличны общечеловеческие ценности, хочу заметить, что Виктор, придерживается либерально-рыночных убеждений развития страны, и на мой взгляд, имеет на то законное право. Ты же проповедуешь совершенно противоположное, что тоже не является противозаконным. То есть, каждый из вас имеет собственное мнение, коим образом будет приумножать свои богатства отчизна, а посему предлагаю, закончить этот пустой разговор, так как компромисс трудно достижим. Поэтому, подвожу итог, необходимо наполнить стаканы. Здесь, я думаю, наши взгляды совпадают. Нет возражений? – Я попытался завершить дискуссию, примерить враждебно настроенные, стороны и прекратить этот Гайд-парк. Мы опять выпили.

Выпив, Николай, окинул взглядом присутствующих, закусил норвежской селёдкой и без аккомпанемента затянул «Вихри враждебные, веют над нами, чёрные силы нас злобно гнетут…», но его никто не поддержал, он обиделся и вскоре умолк. Леди поинтересовались, который час и получив ответ, что сейчас около двенадцати ночи, стали собираться.

– Позвольте, дамы, куда же вы? – Витёк был сильно удивлён их поступком.

– Мальчики, уже очень поздно. Нам понравилось быть у вас в гостях, но Елене и мне надо возвращаться домой, её ждут обеспокоенные родители, а мне необходимо утром быть на работе. – Заключила Екатерина, – до скорых встреч.

Для «коллеги» Вити такой поворот событий, был совершенно неожиданным, он уже предвкушал бурно проведённую во грехе ночь, и сейчас он тупо хлопал глазами, молчал и чуть не плакал. Одним словом был деморализован. Соседу художнику всё происходящее было до фонаря, он наливал, с завидным автоматизмом, себе в стакан, небольшое количество водки, выпивал, а затем эту процедуру повторял, как будто в его голове произошёл системный сбой.

В этот момент, проснулся мой внутренний голос, «Что же, ты дебил, так и ничего не придумаешь, чтобы задержать девиц? Так и будешь безропотно смотреть, как вас утирают. Мне за вас стыдно! А ты подумал о других? Ты посмотри на убитого горем, Витька, ждал ли он такой себе участи? В сердце каждого из нас, стучит пепел Клааса. Вперёд, на бастионы неприступности! Победа будет за тобой». Я пытался нескладно оправдываться, что мол, много сегодня было выпито, что очень устал, что хочется спать, но моё второе я повторяло «Презираю и тебя, и твоего дегенерата Витю! Пре-зи-ра-ю!». Наверное, окружающие слышали, как трещала моя голова, я судорожно искал варианты, необходимо было, придумать что-то экстраординарное. И я придумал. Проиграв этот замысел у себя в голове, согласовав со вторым голосом, не торопясь, начал:

– Милые дамы, мне не меньше вашего, жаль, что вы нас оставляете. Глупо было бы уповать, на то, что вы собирались провести всю эту весеннюю ночь, в нашем окружении. Хочется выразить вам глубокое признание, за то, что вы скрасили одиночество двум, – я посмотрел на уже спящего художника и поправился, – трём разбитым, одиноким сердцам. – Катя и Лена напряжённо слушали, пытаясь понять, где ждёт их западня. О, наивные они и представить не могли, каким коварным был мой план их задержания. – Предлагаю на прощание, налить в бокалы, и тем самым завершить, так удачно сложившийся день.

Витёк непонимающе протирал своим взглядом во мне дырку. Девицы, видимо не нашли скрытой угрозы и согласились с моим безобидным предложением.

История Номер Шесть «… и наступила ночь»

Разлив содержимое бутылки в стаканы, мы встали:

– За любовь, дамы и за этот день, благодаря, которому я обрёл новых очень симпатичных знакомых. Наша встреча, дала мне шанс поверить, в то, что рано нас списывать со счетов, будет и на нашей улице полное безудержного счастья, веселье. Не знаю, как Виктор, а я влюблён, и причём, сразу в обеих. За любовь и за вас дамы! – Я плёл всё, что приходило на ум, мне надо было усыпить внимание, девиц. Когда мы выпили, я приблизился, поднёс банку норвежской селёдки Екатерине, чтобы она могла закусить, и в этот момент, меня качнуло, я потерял равновесие и начал, падать, причём, неминуемо приближался пол, надо было что-то делать, банка из моих рук выскользнула, руки искали опору и не находили и ….…О, горе мне! Удачнее, опрокинуть консервную банку, на блузку и юбку нашим знакомым было бы трудно. Такого злодейства с моей стороны они не ожидали. Минуту они стояли, не понимая и не веря, во всё происходящее.

– Ты, мать твою, что натворил мудило! – и это были слова, ещё аккуратно подобранные, девушками. Всё-таки после тоста за любовь в их честь, им было, как-то неудобно меня крыть по матери.

– Ради бога, прошу прощение, я не специально, так получилось … – пришлось лепетать, а что было делать?

Витёк взял поролоновую губку, для мытья посуды, вылил на неё «FAIRY» от жителей Вилла Баджио, и стал сочувственно затирать масляные пятна на блузках девушек. От этого одежда дам, выглядеть стала ещё хуже.

– Отойди Витя, пока я тебе не треснула по тупой твоей башке. – Грозно сообщила Катя. Витя безропотно отошёл.

Внутренний голос мне шепнул: «Пол дела сделано, лучше и не получилось бы, теперь надо брать инициативу в свои руки».

– Леди, не надо так волноваться и переживать, стоит ли это того? Я вам одолжу, что-нибудь из своего гардероба, конечно, это не пурпура бархат и не шелка, но тоже вполне сносно. – И я подыскал им пару рубашек.

Дамы, чертыхаясь, ушли в ванную комнату.

– Теперь, «коллега», слушай меня внимательно, – я заговорчески наклонился к Вите. – Девушки сейчас переоденутся и развесят свою одежду на полотенцесушитель, ты каждые двадцать минут, будешь выходить, как бы в туалет и поливать их блузки водой, понял?

– Угу! Так ты пизданулся значит специально? – Витя ещё не понимал мой замысел.

– А что, мы должны были смотреть, как нас в ночь оставляют. В конце концов, в такое время суток и не безопасно на улице, так что ещё спасибо скажут. – И я дотронулся до ушибленного ребра.

– Хорошо, но что будем делать с этим телом? – Витя показал на Колобкова. В этот момент художник открыл один глаз и заорал:

– Напоили, красного бойца кавалериста, пленили сокола, белогвардейская сволочь …, где мой парабеллум?

– Коля! Коля! Ты в гостях, помнишь нас? – Мы трясли Колю за плечи и шлёпали по щекам. Он пьяно посмотрел, сначала на Витю, потом на меня.

– Выпить есть чего? – с надеждой он посмотрел в наши глаза, затем на пустой стол, но там ничего не было.

– Колюня! Я тебе дам бутылку с собой, а ты отваливай домой, уже поздно. Пора спать. Сможешь дойти один?

– Смогу, одолжишь полтинник? – Это было сказано, таким образом, что если полтинника он не получит, домой не уйдёт.

– Витя, необходимо пожертвовать полтинник, это того стоит, – Витёк стал рыться в карманах, нашёл стольник.

– Сотка, ещё слаще, – подитожил Колюня и встал, потом опять сел. – А бутылка?

Я достал водку из холодильника.

– Ну вот и порядок, тронут, весьма тронут вашей теплотой. В век не забуду. – Колобков поплёлся домой.

– Так, от балласта избавились, давай наведём порядок. Ты мой стаканы, а я пол, – мы принялись за работу.

Из холодильника мы достали бутылку «Ю. Долгорукого», порезали колбасу, сыр и хлеб. Нашли банку маринованных грибов. В общем, сервировали так, что мимо стола пройти было трудно. Появились девушки в моих рубашках.

– Ты посмотри, Алёша, как к лицу им твои сорочки!

Я оторвал взгляд от стола. Передо мной стояли две девицы, одетые только в рубашки, как в халаты. На их лицах был румянец стеснения.

– Совсем другое дело, в такой одежде вы даже, как-то ближе к массам, – приободрил я их, – располагайтесь и только не надо себя корить, если хотите, мы тоже можем раздеться до трусов.

– Не хотим, – раздражённость дам, до конца ещё не прошла.

– А где, Колобков? – не увидев его, спросила Лена.

– Да, …. Колобков, …. совсем забыл, – начал я врать. – Он просил, от своего имени извиниться за свой внезапный уход, выразить своё восхищение вами, пожелать хорошей и неспокойной ночи, исполнения всех желаний, счастья, здоровья и успехов в личной жизни.

– Так уж, и в личной! – прищурив глаз, посмотрела в мою сторону Екатерина.

– Ну, не в общественной же! Всё хватит о нём, давайте выпьем и я вам расскажу об исходе великого русского учёного из Архангелогородской глубинки в Москву.

– Хорошо, расскажешь, только дай позвонить домой родителям, – попросила Лена. После переодевания, она была более раскрепощённой.

– Пожалуйста, – я протянул телефон.

– Алло, привет Миша, я в гостях. Слишком поздно, буду завтра, не волнуйся, ложись спать. Нет, … мужиков нет, мы одни с Катькой, надо поболтать. Хорошо, Хорошо. Спокойной ночи, … целую.

– А что, нас, как мужиков, вы в расчёт не принимаете. – Обиделся Виктор.

– Мы ещё не знаем, какие вы мужики, – злобно парировала Катя.

– И это говорят, девушки, которые пол часа тому назад, хотели просто так оставить нас. – Пришлось заступиться за «коллегу».

– Конечно, оставить. Вы, видите ли целый день с утра заливаете себе глаза, к нам никакого внимания и интереса, а где серенады под гитару, где стихи, которые ты Витя обещал? – Набросилась Катя.

– Так, друзья мы сейчас зайдём далеко! – Всё-таки во мне умер дипломат, – мы будем пить или нет?

– Выпьем, подожди. И ещё, мы не школьницы комсомолки, а взрослые люди, и даже замуж ходили, и если вы хотели нас оставить у себя, то надо было это сказать прямо, а не бросать в нашу сторону банку селёдки. Теперь месяц будет меня сопровождать запах сельди. – Это уже в мой адрес метала гром и молнии Екатерина. Вот такую отповедь мы получили за все свои старания.

Мы выпили, но уже не так дружно и без тоста.

– А теперь, Лёша покажи, где мне спать, я устала и больше сидеть и пить не могу. – Катя была очень решительна.

– Я тоже устал, и больше пить не буду, покажи Лёша, где нам спать с Екатериной. – Вторил Виктор.

Я отвёл их в гостиную, бросил на диван постельные принадлежности и закрыл за ними дверь.

Когда вернулся на кухню, печально заметил, – Вот и поболтали.

– Ладно, Алёша, не расстраивайся, – попыталась ободрить меня Лена, – всё равно это должно было закончиться, где спальня?

– По коридору налево. Иди, скоро приду.

Она встала и ушла. Я закурил и налил себе в стакан немного выпить. За стеной противно скрипел старый диван, этот скрип был однозначен. Выпил, закусил сыром. «Господи, какая проза жизни. Где интрига, где борьба единства и противоположности, где остроумие, начитанность, очарование, игра слов и поступков. Где мнимая неприступность, учащённое сердцебиение, где чувство волнения с вечным вопросом: «Даст или не даст!». Где жгучее желание и упоение сладострастия с безумством и отвагой. Где это всё? Всё опустилось до низменных, животных инстинктов, до пошлости и цинизма. Всё превратилось в понятие физиологической потребности, как есть, пить воду, ходить в туалет, иногда работать. Как скучно! Как тоскливо! О, эфемерность и иллюзорность бытия. Того ли я хотел». Я выпил, стало ещё херовее. «И как дальше жить? Сплошное однообразие и серость будней. Жизнь говно, жизнь не удалась, видимо, потому, что имел несчастье родиться в этой стране вечных вопросов: «Кто виноват, и что делать». И принимать это надо, как неотвратимая данность. Наверное от того и пьёт наш народ лошадиными дозами, чтобы хоть на некоторое время забыть эту жизнь. Но после пробуждения и с похмелья, наваливается всё тот же пресс никогда не решаемых проблем мироздания, от которого нет спасения и не уйти по широким проспектам столицы нашей Родины или по грунтовым тропинкам глуши Урюпинска. Вся наша история жизни, это один большой, нескончаемый подвиг, награда за который, «Забвение» первой, второй, третьей степени, посмертно. Я вспомнил цитату из прочитанной поэмы:

«Я согласился бы жить на земле целую вечность, если бы прежде мне показали уголок, где не всегда есть место подвигу»

(с) В. Ерофеев.

«Ещё чуть-чуть и я заплачу, и от слёз моих станет всем сыро и тяжело. Кто это здесь сопли жуёт и размазывает себе по щекам. Да, Алёша, как всё скверно и запущенно, можно было допустить, что ты не законченный ещё дурак, но ты не дурак, ты хуже ты круглый кретин. Его в спальне, готовый на всё, ждёт не самый худший экземпляр противоположного пола, раздвинув пошире ноги, а он думает о каком-то учащённом сердцебиении и волнении. Не стыдно? Ох, уж эта интеллигенция, начитается всякой дряни, нахуярется водки, уйдёт в удобную для них виртуальность и астрал, и давай себя до крови истязать. Тебе чего делать больше нечего? Хватит заниматься самобичеванием. Иди, предайся мирским утехам, расслабься, будь не вонючим, плачущим эстетом, а простым от сохи, пошлым мужиком, иначе от твоих пьянок и философских дум импотентом станешь, и кому тогда ты будешь нужен?». Это опять вклинился в ход стройных мыслей моё второе «Я».

«– Не хочу!

– А что ты хочешь, сам хоть знаешь, пьянь беспробудная?

– Я хочу, душевного понимания, чистоты отношений. Я хочу общаться с человеком, чьи слова хотя бы отдалённо напоминают лексику Татьяны Лариной, а не продавщиц овощной лавки города Саранска.

 
«Я хочу видеть доктора
С лекарством в чистой руке,
Или священника, с которым
Я смогу говорить на одном языке,
Я хочу видеть небо; настоящее небо
От которого это только малая часть
И я возвращаюсь сюда,
Здесь есть куда взлететь,
потому что есть куда пасть…»
 

Автор Б. Б. Гребенщиков»

– Ты видимо, Лёша совсем с рельс съехал и пошёл под откос. Ну, где ты на пороге двадцать первого века, найдёшь человека, с лексикой Пушкинских героинь? Разве, что в психушке, да и то не в каждой. Поэтому, Лёша, я тебя прошу, наступи на горло собственной песни, выкинь из головы всю эту пустую чушь и поспеши в спальню. Вон твой «коллега», уже два часа отдышаться не может, скоро от его члена, только шкурка останется. А почему, потому, что не забивает голову всякой гнусностью. Иди же. Могу ли я желать плохого.

– Кто тебя знает, когда ты начинаешь говорить, я теряю последнюю надежду на светлое и лучшее устройство будущего.

– Ну, спасибо, тут стараешься, из кожи лезешь, а он теряет надежу на светлое и лучшее! Напейся в стельку, обними толстую берёзу и зарыдай, или упади мордой в салат, усни в маринованных грибах. Вот оно, доступное, простое счастье. Предел твоих мечтаний…

– Всё, я тебя больше слышать не хочу, провокатор!

– Ещё услышишь, чёрт с тобой, больше уговаривать не стану, поступай, как знаешь, только завтра не плюй в зеркало, когда увидишь в нём своё отражение!».

Я ещё налил и выпил, вскоре опять налил и выпил. Почему-то вспомнилось, как на каникулах в студенческие годы, мы с приятелем были в Крыму, целыми днями пьянствовали в Гурзуфе. Познакомились в пивнушке с двумя девицами из Могилёва, пили сначала в тенистых аллеях, затем в нашем, снимаемом сарае, на лазурном берегу Чёрного моря. Девушки были далеки от идеала наших грёз, обладали интеллектом школьниц начальных классов, имели пышные формы образов Рубенса. Но мы были глупыми, молодыми максималистами, кровь кипела в наших жилах; и настолько пьяны, что на такие мелочи внимания не обращали. Напившись до галлюцинаций девушки, «грудь, которых до сегодняшнего вечера сжимали только одни предчувствия», остались на ночь. Приятель лёг с одной пышногрудой в кровать, я естественно, с другой. На утро девицы растворились, как лёгкий летний сон. И на мой вопрос, как прошла ночь, он растерянно и подавленно вопрошал: «Я всё понимаю, согласен, что полный мудак, даже допускаю, что конченный алкаш, но всё-таки не скотоёб же /одна из форм сексуального отклонения – зоофилия/». Где он сейчас? Что делает?

Мысли приняли форму сплошного хаоса. Я напился…

Здесь повествование берёт опять на себя автор. Так как и предполагал второе «Я», наш герой напился до беспамятства, автопилотом, не ведая как, добрался до спальни и рухнул на постель.