Читать книгу "ХТОНЬ. История одной общаги"

Ошалев от хлынувшего на меня потока информации, я пожалел о том, что налил в чайник много воды, ведь теперь придется слушать все это, пока она не закипит.

– Будет война, будет… – не успокаивался Лужицкий. – Они думают, что им все можно. Демократия! Хех… Да пусть себе в задницу свою демократию засунут, пиндосы херовы. Вот взять, к примеру, Прибалтику…

Следующие десять минут Лужицкий, не замолкая ни на секунду, посвящал меня в историческое прошлое Латвии, Литвы и Эстонии, в виде бонуса разбавив рассказ и несколькими упоминаниями Польши. Затем он перешел к аналитике современных международных отношений стран Восточной Европы и влияния на них США. В тот момент, когда закипел чайник, Лужицкий перешел к разбору военно-политической обстановки в акватории Балтийского моря.

– Честно говоря, я не особо интересуюсь политикой, – как можно доброжелательнее прервал я поток мыслей Лужицкого, наливая в кружку кипяток.

– А потому что мозгов у вас нет!

– У кого?

– У молодежи современной. Одни тиктоки на уме. Историю нужно знать! – он поднял вверх указательный палец.

– Да я вроде знаю историю, – пожал я плечами, – в школе учили.

– Ледовое побоище!

Указательный палец Лужицкого метнулся вниз и зачем-то постучал по столу.

– Что – Ледовое побоище?

– Когда было?

– В тринадцатом веке.

– Ты мне дату, дату назови.

Напор и бестактность этого человека стали понемногу раздражать, но я все еще не хотел ссориться ни с кем из своих соседей.

– В тысяча двести…

– Ну?

Я знал, когда произошла эта битва, но в тот момент, как назло, дата вылетела из головы.

– В тысяча двести двадцать четвертом, кажется.

– В тысяча двести сорок втором. Это знать нужно, молодой человек!

Лужицкий скрестил руки на груди и откинулся на спинку стула с победоносным видом и презрением в глазах. Это стало последней каплей.

– А в тысяча двести двадцать четвертом что произошло? – спросил я, опершись руками на столешницу и прислонившись к ее краю спиной.

– Ничего не произошло, а вот до Ледового побоища…

– Что, вообще ничего? – перебил я Лужицкого. – А в тысяча двести двадцать пятом?

Тот смотрел на меня своими маленькими глазенками и часто моргал.

– Причем тут тысяча двести двадцать пятый? Я спрашивал про Ледовое побоище.

– С побоищем мы уже разобрались. Просто вы сказали, что историю нужно знать. Я так понимаю, вы – большой специалист в этом. Вот я вас и спрашиваю – что происходило в тысяча двести двадцать четвертом и двадцать пятом годах? А в тридцатом? Тридцать седьмом? Может, в пятьдесят четвертом? Не помните?

Щеки Лужицкого покраснели, а в глазах появился недобрый отблеск.

– Причем тут это? Как это связано вообще? – зашипел Лужицкий.

– А просто вы сами ничего не знаете, – не выдержал я, – выучили пару дат из учебника истории и думаете, что умнее других. Ледовое побоище… Следующая какая дата? Куликовская битва? Так она через полтора века случилась. А между ними что-нибудь происходило? Чего вы молчите? Я вам сразу сказал – я не интересуюсь политикой. Нет же, сами прицепились ко мне со своими Эстониями, а в итоге оказалось, что у молодежи мозгов нет. Я зашел сюда кипятка налить, а меня уже безмозглым назвали. У вас-то самого мозги есть?

Лужицкий встал из-за стола и вышел из кухни, хлопнув дверью, уже в коридоре выкрикнув: «Поколение идиотов!»

Наверное, мне не следовало говорить того, что я сказал, но в тот момент меня задело за живое его высокомерие. Он мог так нагло разговаривать с кем угодно из своих знакомых и перед ними козырять своими знаниями, но для этого точно не подходил я – новенький, которого он знал всего несколько минут. Несколько месяцев после этого инцидента мы даже не здоровались, а после, когда эмоции подутихли, стали молча кивать друг другу при встрече. Кстати, прозвище Геббельс придумал не я. Когда я заселился в общежитие, оно уже было плотно приклеено к Лужицкому. Сомневаюсь, что он знает о своем втором имени, и думаю, что он предпочел бы в качестве позывного фамилию какого-нибудь современного ведущего политического ток-шоу.

На удивление, Александр Иванович женат. Как это часто бывает, его супруга Елизавета Петровна представляет полную противоположность своему мужу – его ровесница, женщина лет шестидесяти с очень добрыми глазами и вкрадчивым голосом. Ни разу я не видел, чтобы она ссорилась с Лужицким или с кем-нибудь еще. Мужа она называет исключительно Сашенькой, и, кажется, одного только имени, произнесенного ею вслух, достаточно, чтобы утихомирить запал Геббельса. Рядом с нею он превращается в заботливого старичка, смотрящего на жену влюбленными глазами. Однажды Коля Романов предположил, что Елизавета Петровна специально заставляет своего мужа смотреть политические передачи, чтобы он не надоедал ей своим дурацким характером и выплескивал накопившуюся негативную энергию на своих соседей. Возможно, что так оно и есть. Иначе зачем он ошивается на кухне вместо того, чтобы сидеть в комнате?

Этот вопрос тут же возник в моей голове, когда я увидел его за столом с телефоном в руках. Почему-то мне показалось, что молча закрыть дверь и уйти будет не самым лучшим решением. Геббельсу может показаться, что я его опасаюсь.

– Кто там? Не знаете? – махнул я головой в сторону душевой.

– Очевидно, что какой-то человек, – даже не посмотрев в мою сторону и не отрываясь от телефона, произнес Лужицкий.

– А почему заперто?

– Очевидно, что человек заперся изнутри.

– Давно?

– Очевидно, что какое-то время назад.

Я решил прервать этот парад очевидности и молча подошел к окну. Кухня располагалась на той же стороне здания, что и моя комната, поэтому вид из окна был примерно тот же, что и у меня. Никаких достопримечательностей перед нашим общежитием не было, поэтому я несколько минут наблюдал за Колей и Наташей Романовыми, прогуливающимися с коляской по тротуару. Николай что-то увлеченно рассказывал жене, а Наташа смотрела на спящую дочь и иногда невпопад кивала. Судя по всему, рассказ мужа интересовал ее в самую последнюю очередь.

За моей спиной раздавались удивленные, иногда гневные, но чаще пренебрежительные возгласы, прерываемые шумным выдуванием воздуха из носа и похлопываниями ладонью по столу. Я обернулся. Лужицкий все так же сидел за столом, уткнувшись в телефон. Видимо, читал какие-то новости.

– Во дают! – хмыкнул он и посмотрел на меня.

Мне почему-то стало жалко этого человека. Было видно, как он искренне хочет поделиться чем-то, что его удивило, как он хочет обсудить какую-то, конечно же, политическую новость, но в то же время понимает, что его окружают люди, которым, в большинстве своем, все это безразлично. Вот и приходится выдумывать всякие методы для привлечения собеседников. Но в то же время я понимал, что с такими людьми нельзя давать слабину – стоит на секунду потерять бдительность, и он тут же вцепится в тебя как клещ. Я отвернулся.

– Э-э-эх… Это же надо додуматься! Идиот.

Я чуть было не клюнул на эту уловку. Лужицкий, судя по всему, выдумал очередной способ вывести меня из равновесия, бросая обидные словечки, вроде как в качестве комментариев к каким-то прочитанным новостям, а на самом деле…

– Вот же тупой, а?

Ну, точно. А я его еще пожалел. Ничему меня жизнь не учит.

– Таких нужно на лесозаготовки отправлять. Тоже мне интеллигент…

Я снова бросил взгляд на Романовых. Коля продолжал распинаться, размахивая руками, а Наташа, уже откровенно зевая, изучала направление движения облаков по небу. Геббельс же продолжал наслаждаться своей извращенной и при этом хитрой местью. Видимо, Лужицкому до сих пор не давала покоя мысль о том, что меня не интересует политика, и его это сильно коробило.

– И где только таких придурков рожают?

Ситуация была патовая. Сделать вид, что я ничего не понимаю, и проигнорировать выходку Геббельса, означало доставить ему удовольствие невозбранно оскорблять меня практически в лицо. Огрызнуться я тоже не мог, потому как тут же поставил бы себя в неудобное положение. Стоило мне только хоть как-нибудь отреагировать на его выпады, как он тут же округлил бы глаза и промямлил бы что-нибудь о том, что просто комментирует новости, и сразу же начал бы их пересказывать, вплетая меня в паутину долгих обсуждений и измышлений.

Тем временем Коля на улице в очередной раз демонстрировал чудеса ловкости. Закончив свой рассказ, он решил подменить жену и самостоятельно покатить коляску, но тут же наехал колесом на бордюр, от чего ее сильно накренило и Верка чуть не вывалилась на асфальт. Теперь он стоял с понурым видом и молча выслушивал претензии Наташи, звучание которых проникало в кухню даже сквозь закрытое окно.

– Куда ты смотришь, слепошара! – кричала Наташа.

– Клоуны! – вторил ей Лужицкий.

– Руки из задницы! – вполне справедливо приметила Романова.

– Вместо мозгов – кисель, – глумился Геббельс.

Коля вздохнул, поднял голову и, заметив меня в окне, слабо улыбнулся. Мне показалось, что его рука даже слегка дернулась вверх – наверное, он хотел помахать мне, но решил, что это не самое уместное действие в этой ситуации. Колю мне жалко не было – руки у него, действительно, росли из задницы. Но сам факт того, что я только что пожалел своего врага, а теперь равнодушно наблюдаю за тем, как мой хороший знакомый получает по первое число, меня смутил. Похожее чувство однажды я уже испытывал.

Когда я только переехал в общежитие и на кухне впервые услышал звук работающего холодильного оборудования, доносящийся из магазина снизу, я подумал, что в смежных комнатах, наверное, живут или глухие, или сумасшедшие люди. Но, как оказалось, человек может привыкнуть ко всему. Житель двести десятой комнаты, примыкающей к душевой, говорил, что его этот звук совершенно не беспокоит. Впрочем, его душевное равновесие объяснялось просто – он очень крепко спал. Казалось бы, можно порадоваться за здорового человека, умеющего здорово спать, но его соседям было не до радости, потому что помимо звука холодильников им приходилось слушать еще и воистину адский храп жильца из комнаты двести десять. В моем жилище его, конечно, слышно не было, но однажды я заметил, что и так неровные половицы на полу в коридоре сильнее всего были вздыблены как раз у двери его комнаты. Одно из двух – это было связано либо с тем, что он крайне неохотно сбрасывался на ремонт, либо с тем, что половицы вздыбились под действием разрушающей силы ударной звуковой волны. Вторая версия всегда казалась мне более правдоподобной.

Кстати, именно тогда у меня появилась эта дурацкая привычка – давать прозвища своим соседям. Храпуна я за глаза называл Говардом, потому что звуки, издаваемые им по ночам, больше походили на бульканье пузырей воздуха, поднимающихся на поверхность воды. Не иначе, он держал в своей комнате Ктулху. По иронии судьбы Говард утонул прошлой весной на рыбалке, провалившись под лед. Тогда эта история меня потрясла и в то же время смутила. Я поймал себя на мысли о том, что переживаю из-за гибели чужого для меня человека больше, чем когда-то переживал из-за смерти родного деда. Эта мысль показалась мне тогда какой-то кощунственной и даже несправедливой, поэтому я даже съездил на выходных в деревню. Я сидел на скамейке у могилы, смотрел на фотографию деда на памятнике и думал о том, какой же я лицемер.

Я редко приезжал к деду. Даже когда он был уже совсем старым, я придумывал множество отговорок, чтобы провести выходные в городе, а не ехать в деревню, хотя до нее отсюда около шестидесяти километров – сорок минут езды. Я мог бы выезжать утром, а вечером возвращаться в город, но я не ехал, у меня якобы не было времени, хотя я мог целый день валяться на диване, пялясь в телефон, или просто спать. Только после известия о смерти я понял, что у меня было полно времени. Его не было у деда. Но я врал, что его нет у меня, а дед молчал о том, что оно заканчивается у него. А затем я сидел у его могилы и горевал о том, что его смерть оказалась для моего восприятия не такой трагичной, как хотелось бы. Что это, если не лицемерие?

Говарда похоронили на городском кладбище, а его комната до сих пор пустует. По слухам, родственники, узнав, сколько стоит этот объект недвижимости, посчитали эту сумму оскорбительно малой и взвинтили цену чуть ли не в два раза – чтобы всем хватило. Какой-то риелтор приходил пару раз с клиентами, но осмотр заканчивался очень быстро. Люди окидывали взглядом комнату, узнавали стоимость этого прекрасного жилища, кивали и уходили. Подозреваю, что риелтор просто запугивал своих клиентов страшной и дорогой комнатой – если не купите ту, которую я вам предлагал вчера, то придется покупать эту. Я слышал, что иногда они так поступают.

Из воспоминаний о мертвых меня вытащил Лужицкий. Какой же он все-таки отвратительный человек – ничего святого.

– Ноги таким отрывать нужно! – рявкнул он за спиной.

Я решил, что с меня хватит. Не буду играть с ним в его идиотские игры, а прямо сейчас повернусь и скажу ему, чтобы заткнулся уже наконец. Плевать, что будет дальше, – надоел уже, в самом деле.

План был отчаянный и дерзкий, но мне удалось выполнить только первую его часть – я повернулся и даже раскрыл рот, чтобы выпустить злобную речь в лицо Геббельсу, но в этот момент произошло событие, объяснить которое проще всего смогли бы последователи буддизма или индуизма, потому что не иначе как законом кармы его не назовешь. Как только я обернулся, с потолка на голову Лужицкого обрушился кусок штукатурки размером с тарелку. Стукнув его по макушке, он разлетелся по столу полусотней белых кусочков. Геббельс коротко выматерился и схватился за голову. В этот же момент дверь кухни распахнулась и на пороге возникла его супруга с огромным тюрбаном на голове, свернутым из полотенца.

– Здрасти, Елизавета Петровна, – широко улыбнулся я, чтобы хоть как-то замаскировать еле сдерживаемый смех.

– Здравствуй… Филипп, – растерянно промямлила она, глядя на своего мужа. – А… что случилось?

– Сам в шоке, – пожал я плечами и направился к двери. – Берегите голову, Александр Иванович.

Стоит ли говорить о том, с каким настроением я вышел из кухни? Геббельс получил по тыкве, а я даже не тронул его пальцем. Говорят, что человеку немного нужно для счастья, и, кажется, это чистая правда.

Несмотря на выходной, в парке было совсем немного народа, хотя дождь уже давно закончился. Наш парк – это лес, в котором еще в советское время прорубили несколько просек, положили на них асфальт и поставили скамейки. Конечно, за время своего существования парк претерпел множество изменений – асфальт сменился красивой плиткой, главная аллея превратилась в широкую прогулочную территорию с аттракционами и кафешками. По ней в обе стороны ездил маленький паровозик, катавший скрывающих свой восторг взрослых и их менее сдержанных отпрысков; за паровозом катилась карета, запряженная двумя лошадьми, которую часто арендовали молодожены; неспешно ковыляла старая пони, всю свою жизнь возившая на себе детей, а в самом центре парка, на площадке, к которой сходились все аллеи, конечно же, была установлена сцена, на которой местные артисты самодеятельности устраивали песнопения и пляски по любому поводу. Особенно они старались на концертах в день города и перед выборами. В общем, обычная картина для любого провинциального городка.

Мне всегда нравилось наблюдать за взрослыми, которые приходили в парк со своими детьми. Все они вели себя по-разному. Одни старательно отыгрывали роль родителей, хмуря брови и недовольно качая головой, когда их ребенок делал шаг влево или вправо от заранее разработанного и оговоренного маршрута, другие сами превращались в детей, поддерживая любые идеи своих чад – кататься на сумасшедшем аттракционе, после которого завтрак стремится на свободу вместе с желудком и поджелудочной железой? Не вопрос. Стрелять из кривых воздушек по шарикам, в надежде выиграть главный приз? И это мы сможем. Есть сахарную вату так, чтобы на одежде не осталось ни одного нелипкого места? А почему бы и нет?

Вторые, конечно же, обычно встречаются реже, и меня всегда интересовал этот вопрос – куда со временем уходит из взрослых вся детская беззаботность и непосредственность? В какой момент эти душевные качества сменяются морщинами на переносице и перманентно недовольно опущенным уголком рта?

– Вот когда у тебя будут дети, тогда и узнаешь. Наверное, – ответила Аля на мои вопросы, на этот раз заданные вслух.

– А мне кажется, что дело не в детях, а в самих людях. Если они изначально душные, то на всю жизнь такими и останутся.

– О, любимая пластинка про то, что люди не меняются, – хмыкнула она.

– Хочешь поспорить?

– А что мне спорить? Любой, кто повторяет эту мантру, тут же замолкает, если задать ему всего один вопрос.

– Какой?

– Очень простой: «А ты тоже никогда не меняешься?».

Аля оказалась права. Я тоже замолчал, но только лишь для того, чтобы обдумать ответ. Она же покосилась на меня и показала язык.

– Вот тебе и все споры. Некоторые люди очень любят рассказывать о том, как они развиваются, как идут к своим целям, какие изменения происходят с ними на этом пути… Часами могут вещать. А как речь заходит о ком-нибудь, кто вычудил какую-нибудь глупость, так сразу – люди не меняются. О других всегда проще рассуждать, чем о себе, правда? Р-р-раз – и поставил диагноз.

– Нет, подожди, – меня задела ее уверенность в своей правоте, – мы же говорим о глобальном изменении. Вот, к примеру, живет себе человек на свете и не любит… ну, не знаю… почтальонов.

– Почему почтальонов? – рассмеялась Аля.

– Потому что… Потому что они ему никогда не приносили хороших писем, а только извещения о штрафах и налоговые квитанции.

– Хорошо, пусть так. И что?

– И то, что он всю жизнь этих почтальонов ненавидел. Вот прям лютой ненавистью.

– А сколько ему лет? – перебила меня Аля.

– Допустим, пятьдесят три.

– Хорошо. Человек пятьдесят три года ненавидит почтальонов. С самого детства.

– Нет, не с самого детства.

– А с какого возраста?

– С двадцати одного года, – терпеливо ответил я.

– Ага. Тридцать два года ненавидит. И что дальше?

– Может такой человек взять и внезапно полюбить почтальонов?

– Может, – кивнула она и схватила меня за руку, – пойдем кофе купим? Мой любимый латте и твой такой себе капучино.

Аля обладала удивительной способностью менять тему разговора максимально грубо, но при этом так, что почему-то на нее невозможно было за это разозлиться.

– Я, вообще-то, не договорил.

– Ты все же хочешь убедить меня в том, что люди не меняются?

– Да не хочу я тебя ни в чем убеждать, просто…

– Тогда не делай этого, – улыбнулась она. – Единственное, что не меняется в нашем мире, так это твое пятно на рубашке.

– Где?

Я наклонил голову и тут же получил легкий щелчок по носу.

– И еще твоя доверчивость, – засмеялась Аля и вприпрыжку побежала к кофейному киоску, выкрикивая на бегу: «Кто последний, тот почтальон».

Компания из трех мамочек с колясками, стоявших неподалеку, неодобрительно покосилась на Алю. Я специально прошел рядом с ними, чтобы услышать их разговор.

– Кобыла здоровая, а ведет себя, как дите малое, – вздохнула одна из них.

– Ага, – кивнула другая, – детей же нет, наверное, энергию некуда девать.

Третья решила ничего не добавлять к сказанному, ограничившись лишь осуждающим взглядом в спину Али.

Может быть, Аля и права. Сомневаюсь, что эти мамочки, самой старшей из которых было от силы лет двадцать восемь, никогда не дурачились и не веселились, даже если это веселье выглядело глупым и непонятным для окружающих. Впрочем, мнение этой троицы меня интересовало сейчас меньше всего. Да и все эти философские разговоры тоже были лишними.

Я подошел к Але, когда она уже сделала заказ и теперь в нетерпении пританцовывала у прилавка.

– Кто стучится в дверь ко мне с толстой сумкой на ремне? – процитировала она детский стишок и даже попыталась изобразить его главного героя, ссутулившись, нахмурив брови и смешно переваливаясь с ноги на ногу. – Ты кофе с корицей будешь?

– Нет, – ответил я и засмеялся.

– Что? – не поняла она причину моего смеха.

– Ты спросила про корицу, и я вспомнил одну смешную историю, которую мне Мишаня недавно рассказал.

– Сосед твой?

– Да, из двести шестой.

– Мишаня… – хмыкнула она. – А можно я иногда буду называть тебя Филипком? Можно, можно?

Аля, как ребенок, схватила меня за руку и запрыгала на месте, заглядывая в глаза.

– А можно вместо корицы в латте добавить немножко мышьяка для вкуса? – обратился я к продавцу.

– Мышьяк, к сожалению, закончился, – быстро сориентировался тот. – К нам часто приходят семейные пары.

– О-о-о, знаменитая мужская солидарность, – цокнула языком Аля. – Ну и ладно. Так что там за история?

Понятия не имею, кому пришло в голову называть сорокалетнего бородатого мужика Мишаней, но он отзывался на это имя и, судя по всему, даже не испытывал дискомфорта, когда к нему так обращались люди значительно младше него по возрасту. Мишаня жил в двести шестой комнате – у самой лестницы, напротив комнаты Романовых.

Когда-то у него была своя квартира, но он ее съел. Конечно же, в переносном смысле этого слова, хотя, лишь раз взглянув на этого двухметрового громилу с челюстями шириной в микроволновку, очень легко можно представить, как он, проснувшись утром, отрывает от стены ванной кафельную плитку и, откусив кусок, начинает с удовольствием ее пережевывать. Затем вытирает рот и руки куском обоев, которые потом с таким же наслаждением проглатывает, как армянский лаваш. На самом деле все было гораздо прозаичнее. Мишаня всю жизнь работал токарем и, по его рассказам, был хорошим мастером и неплохо зарабатывал. Однажды рукав его спецовки намотало на вал станка и перемололо правую кисть в фарш. Конечно же, ни о какой работе токарем больше не могло быть и речи. Мишаня уволился, но не сломался, как это часто бывает в таких случаях, а принялся искать новую работу. Но его желания было недостаточно – однорукому человеку предлагали самую низкооплачиваемую неквалифицированную работу, на которую он не соглашался по вполне понятным причинам – у Мишани были жена и малолетняя дочь, которых нужно было кормить. Помыкавшись по собеседованиям, Мишаня все же сообразил, что другого выхода у него нет, и устроился на работу дворником.

Об этой профессии принято отзываться как о примитивной работе для тех, кто больше не способен ни на что иное, кроме как мести асфальт. Мишане, по его рассказам, обучение этому ремеслу далось с большим трудом, так как даже для такого простого инструмента, как метла, желательно наличие обеих кистей. Когда он, наконец, научился довольно сносно управляться с инвентарем, наступила зима, и метла сменилась лопатой для очистки тротуара от снега – обращению с ней пришлось тоже учиться заново. Но Мишаня справился и с этим. По его словам, сложнее всего было принять не саму необходимость повторного обучения знакомым навыкам, а осознание того, что планки целей и стремлений его, взрослого человека, в один миг упали до уровня планок маленького ребенка – большой победой теперь считались такие, на первый взгляд, незначительные успехи, как первые самостоятельно завязанные шнурки или яичница, пожаренная на сковороде без посторонней помощи.

Денег не хватало катастрофически, поэтому Мишаня принял невероятное по своей простоте и глупости решение продать квартиру и купить комнату в общежитии, а разницу постепенно тратить на бытовые нужды. Так он и поступил. Жена Мишани, первое время поддерживающая мужа, прожив в общежитии полгода, в конце концов молча подала на развод, забрала дочь и уехала жить к родителям, к тому же еще и обязав бывшего мужа выплачивать алименты. Этот поворот все же смог одолеть Мишаню, и он впал в довольно специфическую депрессию на целых полтора года. Все это время он не работал, а сидел в своей комнате и проедал деньги, которые снимал с банковского счета. Специфической же эта депрессия была потому, что за все это время Мишаня ни разу не притронулся ни к алкоголю, ни к еще более пагубным веществам, как это часто бывает в подобных ситуациях. Вместо этого он завел кошку и вместе с ней каждый день обжирался самыми разнообразными деликатесами, ни в чем себе не отказывая. Когда деньги стали подходить к концу, Мишаня взял себя в руки, снова вышел на работу дворником и зажил обычной жизнью таких же, как и он, среднестатистических жильцов общежития.

По своей природе Мишаня – довольно дружелюбный и, наверное, даже добрый человек, поэтому мы как-то сразу поладили. Когда родители передавали мне что-нибудь вкусное из деревни, я делился этим с Мишаней, взамен получая непередаваемое удовольствие от его историй, которые он особенно любил рассказывать после сытного приема пищи, ковыряясь в зубах заостренной спичкой. Нельзя сказать, что он был искусным рассказчиком, но его неказистые истории почему-то всегда меня веселили и надолго оставались в памяти. Я долго пытался понять секрет его таланта говорить о самых простых и банальных событиях так, что невозможно было не заслушаться, – и, наконец, до меня дошло. Оказалось, что Мишаня был начисто лишен самолюбия. Он умел и любил посмеяться над собой, не опасаясь сказать чего-то, что как-то отразилось бы на его восприятии другими людьми. Но что особенно цепляло в его историях, так это то, что он всегда рассказывал их с очаровательной ноткой легкой грусти – мол, вот такой я человек непутевый, но это ничего, это нормально, зато моя история тебе настроение поднимет, посмеешься немного. Умение смеяться над собой и принимать себя таким, какой есть – это то, чему я хотел бы научиться у Мишани. Надеюсь, что когда-нибудь у меня это получится и для этого мне не придется отрезать себе кисть. Хочется верить, что эта черта характера никак не связана с отсутствием пяти пальцев.

На днях я возвращался с работы не в самом лучшем настроении и по этому поводу решил еще и притравить свой молодой организм убойной порцией фастфуда. Я не люблю есть в общественных местах. Поэтому, забрав с выдачи бумажный пакет с едой, я направился домой, где благополучно забыл о нем, развалившись на кровати с телефоном в руках. К тому времени, когда желудок начал подавать сигнал бедствия, содержимое пакета уже остыло. Да, гамбургеры и картошку можно употреблять и в холодном виде, но зачем, если есть Мишаня и его микроволновка? Придется поделиться, но чего не сделаешь для хорошего человека с микроволновкой?

Оказалось, что Мишаня недавно поужинал, поэтому отказался от половинки гамбургера, но против картошки устоять не смог. Я сидел за его столом, а он на кровати. Расстелив на табурете газетный лист с фотографией какого-то очень довольного жизнью, но в то же время очень переживающего за страну кандидата в депутаты, он поставил на его лицо картонный пакетик с картошкой и ловко отделил фольгу от коробочки с соусом. Мизинцем и большим пальцами он прижимал коробочку к табурету, а тремя другими тянул фольгу за краешек. Несмотря на свое увечье, Мишаня не производил впечатление человека, страдающего от своего физического недостатка.

– На консервах с колечком на крышке обучался, – заметив мой заинтересованный взгляд, пояснил Мишаня, – Анфиска моя такие ест.

Кошка, услышав свое имя, бросила на хозяина флегматичный взгляд с подоконника и, потянувшись, вернулась к своему занятию – наблюдением за воробьями, облюбовавшими дерево во дворе и, видимо, донимавшими ее своим чириканьем.

– Горчичный, что ли? – разглядывая этикетку от соуса, спросил Мишаня.

– Я обычно сырный беру, но он закончился. Взял этот.

– Будешь смеяться, но когда-то вот такая же коробочка с горчичным соусом кое-чему меня научила.

– Да, просроченные продукты иногда дают очень важные жизненные уроки, – прожевав кусок гамбургера, подтвердил я.

– Нет, обосрался я в другой раз, – невозмутимо ответил Мишаня и отправил ломтик картошки в рот, – эта история о другом. Я никогда не любил горчичный соус. Да и вообще все, что связано с горчицей. Вот, к примеру, кетчуп – это да, это вещь. Любая еда с ним сразу становится вкуснее и, что главное, не перебивает вкуса этой еды. А горчицу придумал, наверное, какой-нибудь Робинзон Крузо, которому приходилось есть птичий помет или что он там жрал на своем острове? Короче, херня это какая-то, а не приправа. А жена моя просто тащилась и по жратве этой из Макдональдса, и по горчичному соусу. Ты ее не видел же? Нет? Ну, неважно… Нет, я тоже иногда любил что-нибудь такое захомячить, но это тогда еще…

В речи Мишани часто встречалось это словосочетание – «тогда еще». Оно обозначало его жизнь до всех неприятных событий, случившихся с ним, но оно не несло никакой эмоциональной окраски. «Тогда еще» не звучало как ностальгия или сожаление по лучшим временам. Оно служило лишь для обозначения временной черты, изменившей его жизнь. Я невольно позаимствовал у Мишани это выражение, и однажды я поймал себя на том, что использую его, когда рассказываю о чем-то, что было до переезда в общежитие. Тогда мне показалось это смешным и в то же время странным. Какими разными у людей бывают отправные точки – кто-то становится собственником жилья и сожалеет о том, что это не квартира, а всего лишь комната в общаге, а кто-то теряет кисть руки, остается без семьи, учится жить заново, но при этом никому не позволяет себя жалеть. Да, все люди действительно разные.

– Раньше оно как было? – продолжил рассказ Мишаня. – Все эти фастфуды вроде как для бедных придумывались. А сейчас там на горстку картошки фри цены не сложишь. А ну попробуй там прокормиться.

– Нет, Мишаня, это, наоборот, еда для слишком занятых.

– А бедные что, занятыми не бывают? Вот, кстати, странная штука – как послушаешь, так все одно твердят: «Чтобы быть успешным, надо пахать с утра до вечера». У нас полстраны так вкалывает, еще и по ночам подрабатывает, а из успехов только банка горошка по красному ценнику. Не клеится как-то. Ладно, проехали, – он махнул рукой с зажатой в пальцах картошкой, – а то Лужицкий сейчас от икоты дуба даст. В общем, любила моя жена этот горчичный соус, а мне больше нравился кисло-сладкий. Ну, не то чтобы прям нравился, но если выбирать из этих двух, то он не самый хреновый. Вот. Представляешь, мы даже ссорились с ней из-за этого соуса! Как-то раз зарплату дали, ну, думаю, порадую супругу – куплю ей этого хрючева по пути. Купил, пришел домой – вот, говорю, угощайся, любимая жена. Так она мне такую мозгопилку устроила по этому поводу… что ты… Ты, говорит, прекрасно знаешь, что я люблю горчичный соус, зачем ты купил кисло-сладкий? Ей, наверное, казалось, что я специально взял другой. Но скажи, дядь, разве это так важно? Я ей целую авоську еды притащил, а она этим соусом мне мозги… делает.