Читать книгу "Цена неслучайного успеха"

– Отец, а откуда у тебя эти шрамы?

Остаток сигареты, выкуренный едва ли не до самого фильтра, покрылся тонким золотистым слоем окислившегося никотина. Воткнув огненный кружок в стеклянную пепельницу, – окурок податливо расплющился, просыпав на прозрачное дно остатки табака, – отец заговорил:

– Еще до армии меня порезали. Отец с матерью мне часы золотые подарили на восемнадцатилетие с кожаным ремешком. Ну как-то поздно вечером проводил я одну девчонку, а возвращаться нужно было через Суконку…. Когда мимо Кабана33
  Озеро в центре Казани.


[Закрыть] проходил, ко мне на встречу парень один вышел. Немного постарше чем я, – в некоторой задумчивости протянул отец. – Сразу было видно, что из блатных, фикса у него золотая была. Мода такая раньше существовала золотые фиксы носить, даже здоровые зубы из-за этого подтачивали, чтобы золотую коронку поставить. Вот как сейчас помню, луна полная была, а эта фикса в лунном свете блеснула… Ну и попросил он меня прикурить. Я полез за спичками и сверкнул перед ним золотыми часами. Даже не понял в какой именно момент он финку вытащил. Я зажег ему спичку, подношу ее к его губам с папиросой, а он мне ножом по ремешку три раза успел полоснуть. Часы у меня на землю упали. Я ему с правой руки ударил, он куда-то на плетень повалился, кусты поломал, я подхватил часы, а тут на меня целая толпа бежит. Окружили меня, и я давай отмахиваться, как могу. Думаю, главное не упасть, иначе затопчут… Тогда уже никогда не подняться! Вырвался как-то от них и побежал. Местность мне не особенно знакомая, огородами не скроешься, там и споткнуться можно, догонят, убьют… Я уже потом переосмыслил ситуацию. Часы дорогие были, за них запросто могли убить. Он бы мог меня сначала ножом пырнуть, а уже потом, когда я упаду, спокойно с моей руки их снять. С точки зрения блатных я был для него всего-то фраер с золотыми часами. Жалеть он меня не должен был… И вот я убегаю от них, а мне на встречу еще одна толпа бежит! А те, что сзади меня подгоняют, кричат, им: “Держи его!” Окружили меня, все думаю, хана мне пришла! Ну я опять начал от них отбиваться. Бью направо, налево, а сам думаю, только бы не свалиться. Они наседают, мешают друг другу. Это мне как-то помогало. А силы-то не беспредельные, их целая футбольная команда набежала… Вновь вырвался я кое-как, бегу дальше, думаю, надо бы где-то укрыться, иначе порежут. Смотрю на углу улицы аптека стоит, ну я туда и заскочил. Дверь сразу за собой закрыл какой-то шваброй, они стучат, а войти не могут. Ломать дверь не рискнули, неподалеку отделение милиции находилось. Понимаю, что бесконечно долго находиться я там не смогу, когда-нибудь я должен буду выйти. Стоят толпой, никуда не уходят. Караулят. Я рану правой ладонью зажимаю, а с меня хлещет как из кабана. Костюм на мне новый был, мать накануне купила, рубашка шелковая белая, любил красиво одеваться, всю одежду так кровью залило, что хоть выжимай! Даже не знаю откуда во мне столько крови. А аптекарша, совсем молодая девчонка, в ужасе на меня вот такими глазами смотрит, а подойти боится. Я ей кричу, перевяжите меня. Она, наконец, выскочила из-за своего ограждения и все причитает: “Ой, ой! Что они с тобой сделали! Что сделали!!” Я ей кричу: “Перевяжи меня, а то вся кровь вытечет! Мне еще в армию идти!” Тут она достала бинты, перевязала мне руку кое-как. Кровь все равно просачивается, раны-то глубокие. Я им весь пол кровью залил. Спрашивает: “Кто это тебя так?” Посмотри, говорю, на дверь, там их целая толпа стоит. А она мне: “Я их знаю, они тебя убьют!” Я ей отвечаю: “Ты лучше “Скорую помощь” побыстрее вызови, иначе я тут весь кровью истеку”. Набрала она номер “Скорой помощи”, объяснила, что в ее аптеке человек весь в крови, порезали его, ни жив, ни мертв, приезжайте быстрее, – отец улыбнулся, показав безукоризненные зубы, – только говорит, к запасному выходу подъезжайте, со двора. Минут через десять “Скорая” подъехала, я запрыгнул в машину, и мы уехали.

– И куда тебя повезли?

– Отвезли в пятую горбольницу, она недалеко от этого места находится. Заштопали кое-как, хотели оставить на пару дней в больнице, посмотреть что дальше будет, но я ни в какую не согласился! Потом я снова через весь город пешком домой потопал. Хотел поначалу на такси доехать, но таксисты как увидят меня такого всего окровавленного, так сразу как от чумного на газ жмут. Понемногу добрался…

– А дома что сказали?

– Домой пришел, весь в крови. Мать перепугалась очень. “Ох, да, ох! Что случилось?!” Объяснил я ей, что только руку мне поранили. Вроде бы успокоилась.

– А дед, что сказал?

– Ты же знаешь, какой он… Суровый мужик, настоящий казак, так посмотрит, что дрожь пробирает. Ты, говорит, просто так ночью один не ходи, а в следующий раз обязательно нож возьми. Вся эта блатота с ножами ходит, а ты безоружный. Дочь в войну померла, не хочу, чтобы еще и сын погиб. А осенью я уже в армию пошел. Шрамы быстро зажили, а швы я сам снимал. Ножницами нитки разрезал и вытащил.

– А ты узнал, кто на тебя напал?

На какую-то секунд на лицо отца легка легка легкая тень – пережитое прошлое отпускало не без труда. Он словно раздумывал перед предстоящим ответом, а потом уверенно продолжил:

– Узнал…. Петьке, другу своему, рассказал об этом случае. Описал, как тот блатной выглядел. Примета у него имелась характерная – на правой руке мизинца не хватало. Петька обещал через своих приятелей разузнать, кто это мог быть. Он ведь со всей казанской шпаной в городе знался.

– Разузнал?

– Разузнал. Этого блатного звали его Кеша Звонарев. А вот погоняло у него Звонарь. Мне потом Петька рассказал, что встречался со Звонарем. Тот извиняться не стал, сказал, что за богатенького фраера меня приняли. А часы мои еще издалека срисовали… Через полгода, когда я уже был в армии, утонул Кеша на Казанке. Говорят, что пьяный был…. Все может быть, пьяному и море по колено, но вот только недоброжелателей у Звонаря и без меня было достаточно. Слишком дерзкий он был.

Музыка закончилась бравыми аккордами. На какое-то время в зале повисла настороженная тишина, а еще через минуту посетили ресторана усердно застучали вилками и ложками, отбивая по фарфоровой посуде рваную мелодию. Со сцены спустилась Венера и уверенной поступью направилась к нашему столику. Вблизи она выглядела несколько старше, а в уголках губ отмечалась некоторая жесткость, что свидетельствовало о человеке много повидавшего. Под глазами и на скулах наблюдались излишки косметики, добавлявшие ей дополнительные несколько лет.

– Жора, как я рада тебя видеть, – присела она на соседний столик. – Ты где пропадал? Я без тебя скучала. Едва ли не каждый месяц в нашем ресторане появлялся, а тут целых полгода о тебе ни слуха ни духа.

– Я был далеко, Венерочка, – отец взял тонкие женские пальцы в свою ладонь, – не хочу вдаваться в детали, расскажу как-нибудь в нашу следующую встречу.

– А ты безобразник, – погрозила она ему указательным пальцем. – Я же тебе говорила, что следующей нашей встречи не будет. Я ведь уже не одна, а потом все в прошлом.

Пианист поначалу хмуро посматривал в сторону нашего столика, а потом, поднявшись, удалился в служебное помещение.

– Я это знаю, но можно хотя бы помечтать, – широко заулыбался отец. Ему невероятна шла улыбка, о чем он не мог не догадываться, а потому эксплуатировал ее нещадно.

– И не мечтай! Ладно, я поспешу, а то мой кавалер весь от ревности извелся. Приходи, не пропадай, а то без тебя скучно! – произнесла она на прощание и, поднявшись, стремительной походкой удалилась следом за пианистом.

– Так о чем мы говорили? – посмотрел на меня отец.

– А как этот Кеша свой палец потерял?

– В карты проиграл! В свару резался с приятелями. На банке хорошие деньги скопились, а вот мелочи, чтобы вскрыться, у него не хватало. Хотел во время игры занять, а в долг ему никто не дает. Не положено! Тогда он поставил свой мизинец на кон и проиграл его. Достал тотчас нож и тут же отрезал себе палец.

– А если бы он не отрезал?

Отец отрицательно покачал головой:

– Это невозможно, Звонарь из блатных. А они слово держат.

– Ну если предположить такое.

– Пырнули бы где-нибудь в подворотне, вот и весь сказ! За свои слова нужно отвечать. Это ты может у Петро порасспрашивать, он об этом все знает.

Дядю Петю или Петро, как называли его повсюду, я знал с раннего детства. Он был закадычным другом моего отца, с которым проживал на одной улице. Особенно тесной их дружба была до ухода отца в армию. Не ослабела она и после того, как отец, угодив под каток хрущевского сокращения Вооруженных сил, после десятилетнего отсутствия вернулся в Казань. Как и тысячи офицеров, выброшенных из армии, он должен был заново начинать трудовой путь. Прошлые заслуги были не в счет! Начиналась новая жизнь, едва ли не с “белого листа”. Иначе, как “избиением армии”, это сокращение батя не называл. Еще через два месяца после прибытия в Казань я был крещен в православной Церкви Ярославских Чудотворцев, а моим крестным стал Петро. Мне тогда исполнилось ровно десять месяцев.

Улыбчивый, постоянно сверкающий золотыми зубами, Петро буквально пленял мое детское воображение, представлялся мне человеком из какого-то другого мира. В действительности так оно и было. В нем было необычно все – от его радушной золотой улыбки, раздирающей пересохшие на солнце щеки, до многочисленных старых наколок на худом теле, тускло проступающие через задубевшую кожу замысловатой ажурной резьбой: на пальцах – перстни; на коленях – звезды; на груди – портреты вождей; на спине храм без крестов. Когда крестный приходил на пляж Казанки, чтобы окунуться и на просторе и попить холодного пивка из бочки, чаще всего в сопровождении таких же, как и он сам бродяг, так все отдыхающие буквально замирали, опасливыми взглядами рассматривая картинную галерею, запечатленную на его смугловатой коже.

Однажды отец взял на пляж и меня. Скинув с себя рубашку, Петро, подставив грудь прохладному воздуху, щурился на солнце, заприметив мой неподдельный интерес, ободряюще поинтересовался:

– Нравится?

Это сейчас я понимаю, что в действительности наколки были некрасивые, самые обыкновенные “портаки”, набитые где-то в тесной тюремной камере, где вместо качественной стерилизованной иглы могло быть обыкновенное перо, а то и заточка, вместо черно й туши – пепел, разбавленный водой. Рука тюремного художника была далеко не твердой: где-то линия на рисунке выглядела тонкой, а где-то, наоборот, чрезмерно утолщенной, порой закручивалась в малопонятную загогулину. Усы у Сталина были неровные, как если бы его постриг парикмахер-неумеха дрожащими руками, да еще при этом мучаясь с большого перепоя. Залысина у вождя мирового пролетариата была такой огромной, что напоминала Гудзонов залив, а волосы настолько редкими, как будто бы их пощипала целая стая гусей. Но тогда эти несовершенные наколки вызывали у меня неподдельный мальчишеский восторг.

– Нравится, – чистосердечно признавался я, склонившись над тюремным изобразительным искусством.

– У тебя тоже такие будут, – отвечал крестный. Немного подумав, добавил: – А может и не будут. – Ткнув в ангела с расправленными крыльями, устроившегося рядом с вождем мирового пролетариата, добавил: – Их надо заслужить, тем более более вот эту!

– Вряд ли у него такие будут, – вмешался отец. – У него другой путь.

– Как знать. У тебя парень с характером растет, такой не ссучится! Наша порода!

Суть этого мало понятного разговора вора с моим отцом я осознал значительно позже, когда уже подрос. Содержание наколок мне открылась тоже не сразу. Ленин и Сталин, набитые на его груди, совершенно не имели никакого отношения к политическим взглядам дяди Пети. Скорее всего, это был некий символ тюремного протеста против существующего режима и набить их мог только блатной, просидевший в заключении не менее десяти лет и имевший в уголовной среде большое влияние.

Вскоре крестный куда-то пропал. Более он не составлял компанию моему отцу, с которым прежде подолгу разговаривал в закутке нашей небольшой кухонки. Смеясь, они вспоминали свою бесшабашную юность и свои бедовые приключения, о которых знать мне было не дано. Петро просто исчез из нашей жизни, оставив в моей душе лишь теплый след от наших нечастых, но таких трогательных встреч. Лишь значительно позже я узнал, что крестный отбывал в Сыктывкаре срок за квартирную кражу.

Тогда мне думалось, что я никогда не повстречаюсь с ним вновь, однако судьба распорядилась иначе.

Отец, оставив военную службу, которую очень любил, устроиться инженером на военном заводе. Вольная гражданская жизнь несла в себе немало соблазнов, которые отдаляли его от семьи, пока, наконец, не произошел окончательный разрыв, который невозможно было уладить никакими разговорами и поступками.

Единственное, что мне оставалось в последующие годы, так это нечастые встречи с отцом, когда он приходил в свой прежний дом – торжественный, порой расхристанный, но всегда веселый и с большущей сумкой, наполненной то апельсинам, то мандаринами, которую торжественно водружал на кухонный стол, приговаривая:

– Угощайтесь!

Порой, сняв с запястья дороге наручные часы, он оставлял их мне в подарок.

– Держи! Часы с автоподзаводом. Их даже заводить не нужно. Тряхнешь рукой пару раз, и они сами будут целый день ходить.

Так что со временем у меня собралась внушительная коллекция наручных часов. Не желая с ними расставаться, я порой носил часы одновременно и на правой, и на левой руке, а остальные просто распихивал по карманам.

Еще отец любил дарить мне кожаные перчатки. Всегда из лайковой кожи (других он не признавал), выделанные из шкур ягнят хроможировым дублением. Перчатки невероятно изящно облегали его крупную мускулистую ладонь, но они совершенно не были приспособленные для снежных мальчишеских баталий.

Первые два дня перчатки доставляли мне немалое удовольствие. Я невероятно ими гордился, разрешал их померить своим приятелям, даже немного поносить, было занятно наблюдать как зимнее тусклое солнце отражалось с их гладкой поверхности матовым светом. Но уже на третий день, позабыв про наказы матери не играть с ними в снежки, я использовал перчатки в бескомпромиссных снежных сражениях. Колючий снег безжалостно царапал их лайковую поверхность, нежная кожа быстро размокала, и через какой-то час-другой перчатки приходили в негодность. Я раскладывал их на раскаленную каменную печь, которая тотчас забирала остатки былого кожаного изящества. Уже потрескавшиеся, изрядно задубевшие, практически не представлявшие никакой товарной ценности, они совершенно не походили на тот лощеный изыск, какими выглядели на ладонях отца и в витринах дорогих магазинов.

Помнится во втором классе батя подарил мне автоматическую ручку с золотым пером. Когда я принес ее в школу, то произвел настоящий фурор среди одноклассников, никогда прежде не видевших столь изящную вещицу. Каждый из них неизменно интересовался количеством золота на пере. О ничтожных миллиграммах драгоценного металла я деликатно умалчивал, зато не без гордости показывал пробу, набитую на пере, а она была чрезвычайно высока.

Классная руководительница, – молодая женщина тридцати с небольшим лет лет, – прежде видавшую такую роскошь только в специализированных магазинах, попросила меня попользоваться ручкой хотя бы один урок, чего я милостиво разрешил. Испоробав мою ручку в течении последующих четырех часов, она красноречиво вынесла свою авторитетный вердикт:

– Очень мягко пишет. Ни у одной перьевой ручки такого не встретишь. Это потому что перо золотое.

Мальчишеское счастье не длится долго. Счастье вообще величина кратковременная и крайне капризная. А такие нежные и дорогие вещи, как золотые перья требуют неустанного контроля и аккуратности, чего мне явно не доставало. После всякого использования ручки требовалось закрывать колпачок, такой же золотисто-искрящийся, как и само перо, класть ручку следовало в специальный крепкий пластиковый футляр и держать его подальше от разного рода мальчишеских шалостей. Всеми этими положительными чертами я тоже не обладал. Самое больше, что я делал, так это клал ручку на край парты и удалялся по каким-то своим делам. А потому в скором времени ручка с золотым пером оказалась лежащей на полу и была жестоко и безжалостно раздавлена чьей-то вражьей подошвой.

Батя всегда предпочитал все самое броское и красивое. Именно поэтому, из огромного числа женщин, что его окружали, он выбрал эффектную шатенку, которая стала моей матерью. Добивался он ее долго и очень терпеливо, засунув за офицерскую портупею свою мужскую гордыню.

– Жорка! – раздалось за спиной неожиданное громогласное восклицание.

Обернувшись, мы увидели как со столика, расположенного в самом угла зала, поднялся высокий полноватый мужчина и с радушной улыбкой и направился к нашему столику.

– А я смотрю, ты это или не ты! Но жесты, движения, поведение, все твое! А вроде бы и не ты… Вот так встреча! Вот так удача! Никак не думал, что тебя здесь увижу.

Отец поднялся навстречу приближающемуся знакомцу и дружески распростер руки. Обнялись тепло, с легкими похлопываниями по спине, как это происходит между старинными друзьями. На лице отца запечатлелась душевная улыбка. Он умел очаровывать даже неприятеля, а что говорить о друзьях, которые в нем просто души не чаяли.

– Здравствуй, Гера, а ты сам-то здесь какими судьбами? Вот не ожидал встретить! Ты не сильно изменился. Ну может в талии прибавил малость.

– Но кто из нас сейчас не прибавил? Да ты тоже не очень изменился, только поседел малость. А это кто с тобой, не сын случайно?

– Он самый!

В голосе отца прозвучала скрытая гордость.

– Я так и подумал, на тебя похож, так что в отцовстве можешь не сомневаться. Как зовут-то пацана?

– Евгений.

– А меня Герасим Степанович, – ответил знакомый отца. – Впрочем, можешь и Герасимом звать, не обижусь. Значит, это тот самый карапуз, из-за которого ты с учений прямо на танке в Вюнсдорф приехал? – улыбка сделалась еще шире. Казалось, что его восторгу не будет конца. – Ну и дела! Вот что я хочу сказать тебе, Женя, твой батя настоящий гусар! Часто я его чудачества вспоминаю, чтобы настроение себе поднять. Ну и другим, конечно, когда о нем рассказываю… Вот скажу тебе, как на духу, сколько служу, а другого такого офицера не встречал! Если уж пьет, так ведрами, если уж ухаживает за женщинами, так запретов для него не существует! Даже каменную стену сметет, если она преградой станет! Если женщины где-то будут в компании, так они все его! Даже не знаю, чем он их берет.

– Не преувеличивай, – вяло отмахнулся батя, но по его лицу было заметно, что похвала ему пришлась по душе.

– Когда он из военного городка уехал, так мы его еще долго вспоминали. Все его проделки легендами стали! Если он что-то хотел, так обязательно своего добивался. Другого за все его шалости, так давно бы со службы выперли, а ему все с рук сходило.

– Но меня все-таки выперли, – усмехнувшись, напомнил отец, вот только глаза его оставались серьезными.

– Ты попал под сокращение, это уже совсем другая история, – сдержанно заметил Герасим Степанович. – Там не только тебя, там полковников, да генералов сокращали! Такие трагедии были, судьбы через колено ломали! Офицерам до пенсии месяц-полтора оставалось, а их все равно увольняли! Все к чертям летело! У офицеров на руках по двое, да по трое детей на руках имелось, а их отправляли без денег, без одежды! А что тут говорить о простом капитане… Таких тысячи было! Хочешь одну историю расскажу о своем бате?

Я перевел взгляд на отца, который продолжал дружески улыбаться. В минуту встречи со своим сослуживцем он стал выглядеть моложе, как будто бы окунулся в свою капитанскую залихватскую молодость.

– Он мне мало что рассказывает о том времени. Можно сказать, что вообще ничего!

– А вот послушай… Я тогда в Вюнсдорфе44
  Вюнсдорф (нем. Wünsdorf) – район города Цоссена в Бранденбурге, ранее город. По окончании Второй мировой войны, с 1946 года и до вывода советских войск из Германии в 1994 году, здесь дислоцировались: управление и штаб главнокомандующего Группы советских оккупационных войск в Германии.


[Закрыть] при штабе ГСВГ. И вот сижу я со своими телефонами и вдруг слышу рев тяжелого танка. Его ни с каким другим двигателем не спутаешь – гул низкий, глубокий. На всю округу грохот, лязг, скрежет металлических звеньев. Слышится, что громада какая-то накатывает! Ну не должно техники в городе быть в это время, вся она в поле, на учениях! А потом кто же еще осмелится по главной улице разъезжать на танке, где штаб расположен? Для такого поступка нужно иметь неслыханную дерзость! Тут такая вибрация началась от тяжелого двигателя, что в нашем здании даже стены затряслись. Глянул в окно, действительно, мимо главного штаба на огромной скорости “Т-10” едет! Тут маршал Захаров из своего кабинета выходить и говорит начальнику штаба генерал-лейтенанту Воронцову: “Разберись, кто там такой прыткий на тяжелом танке по военному городку разъезжает!” Тот отдает под козырек и через пару минут докладывает: “Это капитан Сухов из десятого танкового батальона”. “Значит, питомец генерал-майора Петра Ивановича Руденко? У него все там такие лихие?” А тот отвечает: “Не могу знать, товарищ маршал”. А разговор-то при мне происходит, я каждое слово слышу, – с неподдельным восторгом рассказывал бывший сослуживец отца. – Маршал тут говорит: “Оформи приказал о снижении в воинском звании капитана Сухова на одну ступень со снижением в воинской должности. Какую должность он сейчас занимает?” А Руденко отвечает: “Командир роты”. “Рано поставили! – буркнул маршал”. А тот ему в ответ: “Мне тут еще сообщили, что на следующий месяц ему присваивается очередное воинское звание по истечении срока его военной службы в предыдущем воинском звании”. “Вот даже как? – удивился маршал. – И что о нем говорят на службе?” – заинтересованно спросил маршал. Руденко за тебя заступился: “Говорят, что ни в каких провинностях не отмечен, его рота одна из лучших. Именно его рота была представлена на смотре товарищу Хрущеву. “Вот даже как, – удивленно покачал головой маршал. – И что же его так заставило дисциплину нарушить?” “Сын у него родился, – уточняет генерал. – Вот он и приехал в роддом сына посмотреть. Сказал командиру полка, что одна нога здесь, а другая там, что быстро вернется. Но тот, наверняка не думал, что Сухов на танке поедет”. “Хм, сын, значит… – задумался маршал. – Для офицера это много значит. Причина уважительная. И куда он направился, в роддом что ли?” “Так точно, товарищ маршал, в роддом!” Маршал тут и говорит: “Сделаем по другому… Оставим его в том же звании, никаких дисциплинарных взысканий вводить не станем, а вот с очередным званием повременим. Пусть с полгодика еще в капитанах походит”.…. Вот такая история была… Везучий твой батя, другого бы со службы выперли, или получил бы дисциплинарное взыскание в виде предупреждения о неполном служебном соответствии или бы в воинской должности понизили. А ему хоть бы что!

Отец добродушно улыбался:

– Тогда молодой был, считал, что вся служба впереди… Конечно же, никак не думал, что мою судьба маршал да генерал-майор будут решать. А маршал мировой мужик оказался, пожалел меня. А вот с другим генералом у меня не заладилось…

Отец не любил вспоминать о том неприятном эпизоде, но о нем мне поведала матушка. Вернувшись в Казань, батя решил продолжить службу в танковом училище. Ему, как и еще двум молодым офицерам был назначено время приема, и когда они расположились в приемной, то к ним неожиданно вышел генерал-майор Смирнов. Оба его сослуживца немедленно вскочили со своих мест, а отец, одетый “по гражданке” подниматься не стал. Генерал неодобрительно хмыкнул и произнес: “Этих двоих возьму, а вот того гордого… что сидит, нет!”

– Знаю ты о чем говоришь, – со вздохом произнес Гера, – дошел до нас слушок. Да пес с этими генералами! – махнул он рукой. – Жив-здоров и слава богу! С этим высоким начальством только нервы трепать!

– Так… Вспомнилось.

– Вот что я тебе скажу, Евгений, такого случая, что произошел с твоим батяней, чтобы на танке в роддом приехать, никогда больше не было. И уже больше не будет! Когда твой батяня уволился, так об этом случае в гарнизоне еще лет двадцать рассказывали! Дескать, был такой лихой и счастливый родитель, который на “Т-10” в роддом приехал, чтобы новорожденного сына посмотреть.

– Мне тогда позвонили из роддома и сказали, что у меня сын родился, а тут как раз командир полка со своей свитой идет. Настроение подскочило, настрой боевой. Я ему и говорю: “Сын родился, товарищ полковник. Хотелось бы на него взглянуть”. Он рукой махнул и отвечает: “Езжай!”.

– Вот только командир полка не мог знать, что ты на танке в Вюнсдорф поедешь, да еще мимо Генерального штаба!

– Если бы знал, так тогда точно бы не разрешил. Когда я подъехал к роддому, так все роженицы вместе с врачами к окнам приникли. Никогда такого грохота прежде не слышали! Думали, что опять война началась… Смотрю, Соня тоже подошла, жена моя, на втором этаже я ее увидел. Улыбается мне, довольная, – в голосе отца прозвучала грусть, о причинах которых я был прекрасно осведомлен. В нем было столько всего намешано, что разобраться в этой солянке было чертовски сложно. – У меня тут от души все отлегло. Значит, все в порядке. Я залез на башню и кричу: “Сына покажи!” А мамка твоя упрямится, мне рукой в ответ машет и кричит: “Уезжай! Нельзя сюда!” Я ей опять кричу: “Не уеду, пока ты сына мне не покажешь!” Вижу головой качнула, согласилась, потом ушла. Через несколько минут приходит и держит тебя на руках. К окошку поднесла. Вижу, что ты орешь чего-то. Наверное, был недоволен, что разбудили… Я шлемофоном помахал на прощание, в люк прыгнул и опять на полигон укатил.

– Отец, если я в Вюнсдорфе родился, почему же ты тогда у меня в свидетельстве о рождении написано Потсдам?

– Здесь совсем другая история. Все-таки Вюнсдорф, это в первую очередь штаб Группы Советских войск в Германии. А какие роддомы могут быть в штабе? – вопросительно посмотрел он на меня. Мне оставалось лишь неопределенно пожать плечами. – Там только военные! Не положено! Поэтому нам давалось право зарегистрировать ребенка в любом городе ГДР. – Немного призадумавшись, продолжил: – Надо сказать, что в то время не каждый решался зарегистрировать своих детей в Германии. Уезжали в Союз и уже там регистрировали. В пятьдесят третьем волнения в Восточном Берлине прошли, по всей Германии смута распространилась. Даже чрезвычайное положение ввели. Только в одном Берлине стояло три дивизии и шестьсот танков… В других городах не меньше было. Не могу сказать точно, сколько было погибших, но с обеих сторон человек двести полегло. Напряжение в обществе в те годы громадное было, а тут еще война недавно закончилась, люди обозленные ходили… Военнослужащие с новорожденными думали, вот сейчас мы зарегистрируем ребенка, а случится какая-нибудь катавасия, немцы узнают, что ребенок в Германии родился, тогда вся семья военного пострадает. Поэтому многие ждали возможности выехать в Союз, чтобы там зарегистрировать новорожденного. Мы дожидаться не стали, выбрали как-то свободное время, приехали в Потсдам, там километров двадцать до него будет, и зарегистрировали тебя. А то как-то неправильно получается, малыш родился, а нигде не значится, будто бы его и вовсе не существует…. Вот и вся история. Ты и сейчас служишь, Гера?

– Служу, – широко заулыбался Герасим Степанович.

– Наверное, подполковник?

– Уже полковник, на генеральской должности, сейчас в Москве проживаю.

– А в Казани тогда каким боком?

– Заехал к своим, повидаться. Я ведь тоже казанский, или ты забыл?

– Не забыл. Ты, кажется где-то на левом Булаке жил?

– Точно! Именно там, – Герасим Степанович вытащил из стакана салфетку и быстро написал на ней несколько цифр. – Это мой домашний телефон. Звони, не стесняйся! Встречу прямо на вокзале, или машину за тобой пришлю. Пойду к своим, нам уже уходить пора.

Попрощавшись, Герасим направился к столику, за которым сидела блондинка лет тридцати и сухощая брюнетка немногим постарше, а между ними расположился полноватый мужчина в возрасте. Он что-то негромко и оживленно им сказал и вся компания с интересом глянула в нашу сторону. Потом все дружно встали и стремились к выходу, последним выходил Герасим Степанович. Бросив на стол несколько купюр, он махнул отцу на прощание и напомнил:

– Не забудь, позвони!

Отец в ответ кивнул и поднял салфетку, на которой был написан номер телефона, после чего продолжал доедать истерзанный кусок мяса. Скомкав салфетку в кулак, он бросил ее на пустую тарелку.

– Ты не будешь звонить? – поинтересовался я. – Вроде неплохой мужик. Добродушный.

– Не люблю возвращаться на руины, – объявил он, пережевывая кусок мяса. – А потом какая между нами может быть сейчас дружба? Мы много лет не виделись. Оба крепко изменились. Он помнит меня бесшабашным капитаном, от которого мало что осталось. Ты заметил, он даже не поинтересовался, как сложилась моя судьба после службы? Но видно догадывается, что в ней не все так просто. Кто я сейчас? Старший инженер на заводе. Пусть помнит меня молодым и лихим! Ладно, давай оставим в покое этот пустой разговор. Ты мне лучше расскажи, как у тебя дела в университете? Когда защищаешься?

Отец меня никогда ни о чем не расспрашивал. Он вообще не интересовался ни моей работой, ни моей личной жизнью, как если бы ее не существовало вовсе, а потому его вопрос прозвучал для меня очень неожиданно. Его постановка требовала от меня какого-то развернутого ответа, но вряд ли отец понимал, насколько эта тема для меня являлась чувствительной. Я и сам не однажды задумывался о предстоящей защите. Мне не известна была ни одна защита докторской, которая бы проходила без сложностей, у каждого соискателя находилось причины, чтобы понервничать, похоже, что я попал в этот водоворот.

– Ты будешь первый, кому я сообщу об этом. Есть некоторые сложности.

– Понятно. Самое благоразумное набраться терпения, а там, глядишь, может как-то и образумится, – отказался отец от дальнейших вопросов. Не смотря на всю его разудалость, в вопросах личного пространства он был был крайне деликатен. – Видишь тех женщин за столиком у самой сцены?

Слегка повернувшись, я увидел двух женщин лет сорока пяти: одна черненькая с вытянутым лицом, другая с круглым лицом и со светлыми кудрями, спадающими на плечи. Обе одеты неброско, но стильно. Чувствовался вкус и умение носить дорогой гардероб. Перед ними на столе стояла откупоренная бутылка белого вина; блюда с мясной нарезкой, салатики в неглубоких тарелках. Было видно, что бедствовать они не привыкли. Ужинали они неспешно, запивая еду крохотными глотками вина. Взглядами никого не цепляли, полностью сосредоточившись на еде, лишь иной раз обменивались короткими репликами и любезными улыбками.

– Это твои знакомые?

– Нет. Но надеюсь, что через несколько минут я с ними познакомлюсь. Пришли в кабак, чтобы мужичков снять. Как тебе эти девушки?