Текст книги "Именем братвы. Происхождение гангстера от спортсмена, или 30 лет со смерти СССР"

Кровь как канон

«Я только кровь остановила»

Вера ТАТАРНИКОВА, журналист,

живет в Германии

В конце 80-х я работала главным редактором газеты «Аничков мост» и являлась секретарем правления Союза журналистов Ленинграда. В 1991 году финансирование Союза рухнуло, и мы старались выжить. Помещение на первом этаже знаменитого дома 71 по Невскому проспекту было сдано в аренду под ночной клуб «Доменикос». Его история забавна. Вначале идея клуба принадлежала сицилийцу из Палермо по имени Пиколло – другу Собчака. Но заведение открыл нигериец Лакки, которого убили в 90-х. С самого начала клуб «крышевал» Слава Кирпичев. Он часто приходил в Союз в своем чесучовом костюме и был безумно вежлив. А рядом с ним «малышевские»: Сергей Зиновьев, которого все звали Ташкент, Юра Криминал.

Криминал за мной тогда приударил и подарил французские духи «Трезор». Я взяла, от греха подальше. Потом он начал рваться в Союз чуть ли не каждый день, вел себя развязно, и Андрей Берлин – друг Кирпичева – его шуганул. И Криминал, и Ташкент, и Кирпич сегодня на том свете.

А напротив здания Союза райком партии, был там же отдел КГБ, перед райкомом стоянка машин запрещена, никто не смел припарковаться. Кроме них. А они бросали машины – и через проспект к нам. Никто замечания им не делал.

Помню, Ташкент говорил: «К нам вход рубль – выход сто долларов». А коммерсантам так: «Мы „крыша“, а ты крыса». А сами в Париж ездили, дорвались с восторгом и упоением. Вокруг крутились остатки каких-то «феоктистовских». «Малышевские» снимали правительственные дачи через Юрия Комарова. Черт-те что.

До этого я их не видела. Да я живого вора в жизни не видела. А тут появилось столько джипов, как если бы сегодня танки по Невскому ползать начали. Новая Россия не с гласности началась, когда мы вместе с Белкой Курковой, с Салье бегали по телевидению. Бандиты стали новой субстанцией. С ними началась веха новых людей.

Я до этого и Кумарина в баре «Таллин» видела, но воспринимала его как бармена. Моя дочь всегда говорила тогда: «Вова очень хороший».

Моего мужа – основателя первого совместного предприятия в городе, через несколько лет убили. Он хотел от «малышевских» перейти под «крышу» «тамбовских», говорил: «У них условия привлекательней».

Следователь молоденький через много лет спрашивает про его знакомых с «крыши» – про Ташкента, Кирпичева, других. И говорит: «У вас про кого ни спросишь, так все убиты». Я говорю: «Время было такое».

Еще вспомнила: как-то пришли «казанцы». Они всегда стаями ездили, мы их клопами за маленький рост называли. Заявились Мартин, Маис и еще выводок. У нас стоматология тоже арендовала помещение, и они хотели с нас денег. Я сказала, что денег нет – самим трудно. А Мартин, привалившись к косяку, заметил: «Мы тебя не убьем – мы тебе ноги вырвем, будешь всю жизнь ползать». Я пообещала им лечить их бесплатно. Через какое-то время Ульяна – заведующая клиникой – звонит: «Они приперлись, но это не лечится – у одного пулевое ранение в челюсть. Я только кровь остановила».

ЧУЖИЕ

Столица Татарстана уже много лет была поделена между районными молодежными группировками. Еще в конце 70-х годов 26 подростков убивали и калечили людей в течение нескольких лет, за что четверо из них были приговорены к смертной казни. Через 10 лет та же беспощадная молодежь из разных кварталов стала заниматься рэкетом и делить доходы от него между собой.

В 1990-м году в Ленинград из Казани, где тамошние банды уже вовсю кромсали друг друга, стали приезжать беговые – те, кого разыскивали за убийства милиция и конкуренты. Они оказывались здесь с поддельными документами и без денег. Освоиться на новом месте им помогали свои же, успевшие врасти в местные криминальные структуры.

Первыми из таких вынужденных мигрантов были Ринат Гиламов по прозвищу Ружье и Жоркин. Запомнить все производные от названий микрорайонов Казани – «тукаевские», «суконка», «тяп-ляп», «кинопленка» – было невозможно, так что всех стали называть просто «казанскими». «Казанские» сразу обратили на себя внимание агрессивной провинциальностью. Они обладали одним-единственным навыком – навыком уничтожения себе подобных, но зато его отточили до совершенства. Ничего другого они делать не умели и не хотели. В незнакомом городе без протекции существовать сложно, и крохотные коллективы с разных улиц татарской столицы один за другим стали представляться «малышевскими». Их не приняли в сообщество, испугавшись их дикой неуправляемости, но держали на подхвате, как и оружие, на всякий случай. Как сказал мне один участник того вектора: «Помнишь фразу из „Храброго сердца“ – возьмем ирландцев, они ничего не стоят».

Первое время «малышевские» сдерживали агрессию «казанских», подкармливали их, не допускали их конфликтов с местными контрагентами. «Казанские» же оказались самодостаточны, они и в незнакомом месте продолжали отстреливать друг друга. Их названия ленинградцам ничего не говорили, а «перваки» мстили «борисковским», «жилка» терзала «тяпляповских» и наоборот.

В начале 1991 года в Питере оказались представители самой богатой и влиятельной группировки Казани, собранной из жителей ее центра, – «кировские». Их лидер, Наиль Хаматов по прозвищу Рыжий, ездил на джипе Nissan Patrol, жил в гостинице «Астория» и рубашку второй раз не надевал. Хаматов приехал крышевать крупный татарский бизнес, связанный с нефтью. Наиль каждый месяц отправлял транши в Казань. Через некоторое время, когда обороты выросли, присматривать за Хаматовым из Казани прислали Мартина. Он-то, как уже было сказано, и застрелил Хаматова в том же 1991 году.

ЦИРК С ТУРЕЦКИМИ ШПИОНАМИ

Весной 1989 года мастер спорта по вольной борьбе и будущий депутат ЗакСа Ленобласти Андрей Рыбкин привел в компанию Кумарина Василия Владыковского. Сейчас многие его знают как Васю Брянского, хотя родился он в Гомельской области.

За пять лет до этого Владыковский служил в войсках спецназа в одном взводе с Юрой Колчиным, и в 1984 году они вместе приехали в Ленинград. Как только один из них стал работать с «тамбовскими» в офисе мастера спорта по боксу и будущего депутата Госдумы Михаила Глущенко, он сразу позвал с собой боевого товарища. Юрий Колчин родился в селе Дятьково Брянской области. Как и большинство ассимилировавшихся рэкетиров, он через некоторое время стал приглашать в город друзей детства, и в подчинении у Владыковского оказалось человек десять из этого далекого населенного пункта в Брянской области, за что он и получил прозвище.

Через много лет во время следствия Колчин будет проходить как организатор по делу об убийстве депутата Госдумы Галины Старовойтовой, вместе с теми молодыми людьми из Дятьково, кого он пригласил к «тамбовским». После обвиняемым по уголовному делу пройдет и Михаил Глущенко, который вместе со Старовойтовой попал от ЛДПР в Госдуму.

Первый срок Колчин получил в ноябре 1989 года, после того, как был задержан на Некрасовском рынке во время игры в «три карты». К этому моменту он официально работал дворником в Кировском районе и числился членом ВЛКСМ. Ему дали два с половиной года колонии общего режима, но не за мошенничество, а за оказание сопротивления милиции с применением насилия: «Отказался подчиниться законным требованиям, выражался грубой нецензурной бранью, а затем укусил за живот милиционера Шарова, прекратил свои действия после того, когда участковым Сушковым были применены специальные средства». 29 декабря 1990 года Колчина освободили условно-досрочно, а уже через неделю, 7 января 1991 года, его вновь задержали сотрудники уголовного розыска.

«Колчин в неустановленное время, в неустановленном месте, у неустановленного лица незаконно приобрел огнестрельное оружие – пистолет конструкции Токарева ТТ, боевые припасы – 8 штатных боевых патронов калибра 7,62 мм и боевую гранату РГД-5…» Он снова укусил милиционера: «Находясь в 4 отделении милиции, после изъятия у него оружия при выводе его из помещения для задержанных в туалет предпринял попытку скрыться и нанес удар ногой в грудь милиционеру Войновскому, причинив ему физическую боль, однако был задержан Войновским и Малинкой, которым оказал активное физическое сопротивление, при этом укусил Войновского, причинив ему ссадину руки». Сам Колчин так объяснил свои действия: «…Он, Колчин, подумал, что его выводят убивать, и решил обратиться за помощью к прохожим на улицу».

Находясь в следственном изоляторе, Глущенко собственноручно написал заявление на имя начальника ГУВД (орфография и пунктуация сохранены):

Я Глущенко М. И. описываю всю ситуацию. Все началось в 1976 г. На первенстве Европы в Турции. Как перспективного боксера меня начали вербовать, вернее остаться в Турции для проф. бокса. Я как патриот своей страны отказался. И тут все началось по приезду в г. Алма-Ата где я родился. Приезжали люди и вели переговоры по поводу возврата заграницу. Но я остался дома. Они стали за мной следить и сделали на меня установку. Специально познакомили с девушкой и сделали фабрикацию дела посадили в тюрьму. Городской суд приговорил к 8-ми годам. Я начал писать во все инстанции, в Прокуратуру, в организацию объединенных наций. И Верховный суд отменил 8 лет. Я сам прилетел в Москву на судебно-медицинскую экспертизу, там меня держали вместо 21 дня – 9 месяцев. Но все опять с помощью контр-разведки Турции. Потом меня признали социально опасным для общества и отправили в Алма-атинскую психиатрическую больницу. В больнице при помощи разведки в меня кололи разные лекарства. И вот я вырвался и прилетел в Ленинград. Поступил в институт Лесотехнической академии и проучился два курса. Затем люди из Турции сделали так, что меня сильно попросили уйти. И также потом из холодильного института.

Я начал прятаться от них. Почти построил свою семейную жизнь. Женился. И вот они опять напомнили о себе.

31 декабря 1990 года они пришли ко мне и сделали мне предложение, чтоб я передавал им сведения и поучаствовал в подрывной деятельности – взорвать Запорожский танкостроительный завод. Я категорически отказался и последовал удар. На протяжении нескольких дней за мной ездила машина «наблюдателей» и в окна подсвечивали фонариком. Эти люди по национальности турки. Вечером проезжая ко мне подсел какой-то парень. Я его где-то видел. Мне говорила милиция что на Некрасовском рынке. Но точно не помню. Попросил чтоб я его довез до Купчино. Мне было по пути, я ехал к теще. Вдруг за нами увязались три машины. Мне предложили остановиться. Парень которого я вез тут же заснул. Я остановился и увидел пистолет. Я испугался.

Я считаю товарищ генерал это прямая подготовка чтобы меня посадили. Прошу разобраться в этом деле.

С искр. Уважением

Мастер спорта международного класса

М. Глущенко.

Вину за незаконное ношение оружия Колчин взял на себя, его приговорили к 3,5 годам лишения свободы. Глущенко отпустили еще до суда.

ПАЛЬБА

Вплоть до 1991 года даже самые резкие выяснения отношений редко заканчивались выстрелами, даже если у кого-то и было желание расправиться с контрагентом, это принято было делать руками или, в крайнем случае, тяжелыми предметами, которые оказывались под рукой. Результатом одного из таких последних «благородных» поединков стала гибель Юры Соколова в драке с Ришатиком – боксером из Мурманска. Схватились они в квартире, которую Соколов получил от государства, когда стал чемпионом мира по дзюдо. Говорят, что поводом явилось нежелание Соколова падать под каких бы то ни было лидеров.

Когда в ОПГ оказалась шпана, у которой не было шансов против мастера спорта в рукопашном поединке, они стали пускать в ход оружие. Еще больше масла в огонь подлили «казанские», которые только и умели, что стрелять. Скоро все стали повторять слова, приписываемые Малышеву: «Сейчас кулаками ничего не решишь». Конечно, афоризм не тянет на Нобелевку. До него и Аль Капоне уверял, что «добрым словом и пистолетом можно добиться большего, чем одним добрым словом».

Блатные пытались увещевать молодежь, нажимая на эффективность дипломатии, умения вести диалог, на свой лад пересказывали детский рассказ «Тайное становится явным», но все-таки отступили, увидев бессмысленность этих уговоров.

Встречи больше не проходили в теплой товарищеской атмосфере. Братва выходила из машин молча, за руку здоровались только старшие. Остальные вставали полукругом, держа правую руку за пазухой. Деловая, конструктивная интонация стала уходить из разговоров. В споре выигрывал тот, кому удавалось запугать противника. Первое, что было важно, – это количество людей и машин, которые подъезжали к месту встречи. Вторым фактором стало оружие.

В 1990 году пистолеты и автоматы перестали пылиться в офисах и ждать своего случая и превратились в обязательную часть рабочей униформы. В багажниках возили бронежилеты. Находчивые тут же вспомнили спартанский метод ведения переговоров: отправляли на них одного человека без машины и оружия. Десятки парней, к которым он подходил, чувствовали себя глупо. Переговорщик же вел себя дерзко, тем самым еще усиливая замешательство оппонента. Друзья одинокого дипломата тем временем прятались вокруг и наблюдали за происходящим, переписывали номера машин, а в острый момент, если он наступал, выходили из укрытия и застигали противника врасплох.

Стволы поначалу служили для запугивания, в крайнем случае из них стреляли по ногам, но долго на одних угрозах было не продержаться, они теряли действенность.

В 1991 году около десяти машин собралось на Медном озере. После резкой фразы один из старших достал ствол, его оппонент иронично заметил: «Достал – так стреляй» – и демонстративно подставил лоб. Пуля не испугалась лба.

ТИР

С пулями пошло точно так же, как с золотыми цепями, только быстрее. Если в храмы братва с гимнастами на груди повалит чуть попозже, то тренироваться в стрельбе она начала сразу же. Мотивации предельно понятны. Какой бы ты ни был мастер спорта, но в Советском Союзе единицы не то что стреляли, а даже про охоту в лесу читали только у Михаила Пришвина. Вернее, не читали, а слышали про эти произведения. Исключение составляли только биатлонисты. Но спортсмены знали, как устроен их мир, и быстро вышли на тренеров в профессиональных тирах. Там работали бывшие чемпионы по стрельбе, они, как и многие прочие, перестали получать зарплату, государство и к ним потеряло интерес, и в их руках остались чуть ли не бесхозные полигоны.

Как выглядит очередной арсенал братвы

В основном тренировки шли на Аптекарском острове, где на месте тира сегодня находится ресторан «Гинза». На Васильевском Среднем проспекте, где на том месте давно вырос клубный дом. Не остались без внимания и тиры при военных училищах. Идея договариваться с воинскими частями, расположенными в Ленинградской области, где можно было уже хоть на танке прокатиться, в голову пока не приходила.

Братва приходила со своим оружием, как правило с ТТ, а им ставили руку. Также их обучали лупить из винтовок. Здесь они справно платили за аренду, тренировки и боезапас. Притом слушались, ведь им говорили тренеры, пусть не своего спорта, но все равно «святые». Это было вбито с детства. А тренеры смотрели на это с грустью, но своих мальчиков не сдавали. Срабатывал классический мамин механизм – что бы ни случилось, ее сын не виноват, это его втянули в дурную компанию.

Году так в 90-м заслуженного тренера по вольной борьбе оскорбили буквально на трамвайной остановке. Причем еще и ударили. А сделали это какие-то молодые, представившие, что они уже стали бандитами. Тренер буквально со слезами вернулся в зал. Тех нашли. Борцы их прилюдно топили в Неве возле Высшей школы спортивного мастерства на Каменном острове. Топили, вынимали, вновь засовывали под воду. В этом было что-то религиозное, так как спортсмены делали это необычайно искренне. Наконец их отпустили, но предупредили: «Если вдруг увидим хоть на какой-нибудь стрелке, тогда навсегда к рыбам».

Так что ученики продолжали чтить главных воспитателей в своей жизни. Пусть практически уже превратились в совершенно других существ.

Возвращаясь к тренировкам по стрельбе, можно смело сказать, что все это было зря потраченное время. Просто для спортсменов стрельба в тирах была в новинку, не более. Как дилетант, считающий, что, если пару раз проехать на гоночной машине, станешь пилотом. В той стрельбе, что вскоре станет нормой на улицах, профессиональные навыки не имели никакого значения.

Важен был дух и цинизм. Мало кто думает, что мир давно имеет наработанную статистику уличной стрельбы. Она делится на гангстерские стычки и столкновения между полицейскими и преступниками. Так вот, средняя дистанция на этих дуэлях составляет от трех до пяти метров. То есть вроде бы любой старшеклассник может попасть с этого расстояния. Да, но попасть в тире. На практике же все становится иначе.

Человек в таком состоянии видит, слышит и действует по-другому. Нервы, знаете ли. И чемпион мира по стендовой стрельбе в парадной может проиграть молодому пареньку, который вообще ни разу в жизни не стрелял. В таких ситуациях побеждает не мастерство, а внутренняя, заранее заготовленная решимость.

Поэтому первоначально вся стрельба в Петербурге и пошла в упор. Ждет исполнитель цель в парадной возле мусоропровода, слышит, как открываются створки лифта – и вся недолга. Или подходит к медленно паркующейся машине да лупит всю обойму в боковое стекло водителя. А еще лучше, если догнал – и в спину.

Это чуть позже появятся те, кого армия научила бить из оптики, из гранатометов, хватать жертву короткими очередями из Калашникова. Они еще «висели на стене». Пока же они развлекались в тирах, а тренерам задавали идиотские вопросы, пронизанные даже не бандитским, а детским мировоззрением: «А вот, если что – вы смогли бы с крыши, метров за 300, в кого-нибудь попасть?»

Лучшие, но бывшие стрелки СССР улыбались, отвечали, что это проще, чем они даже думают. Но отказывались: «Будем считать, что я этого не слышал».

Группы крови

МОДЕЛИ

Управление братвой зависело от устоя, который внедрялся в каждый отдельный коллектив. Строй зависел от мироощущения лидера, от стереотипа поведения участников. А этот фактор напрямую был связан с тем местом, где они родились и сформировались. Наиболее непривычная, даже неприятная модель была у «казанских». Где-то далеко в столице Татарии они давно поделились на уличные банды, а то, что в Ленинграде их всех считали некой единой сущностью, было проблемой ленинградцев. Когда в Ленинграде в 70-х годах шпана просто традиционно дралась на салютах, в Казани все было уже поделено на улицы. Каждый пацан знал все улицы Казани лучше таксиста – куда можно заходить, а куда не стоит. Все в прямом смысле делились на банды с четкой иерархией, традицией, животными правилами. В Казани они начинали междоусобную резню, а та переходила на группировки «казанских» в других городах. Понять этого никто не мог. Тем более что Казань была единственным городом в России, где не могло быть ни одной неместной группировки. Даже в ближайших крупных городах с якобы схожими признаками, такими, как, например, Саранск, Альметьевск, Набережные Челны, ничего похожего не было. Оттуда заезжали в Питер маленькими группами и вливались в чисто петербургские декорации. По отцу этногенеза, историку Льву Гумилеву, это степная модель. Такие топонимы, как Воркута, Пермь, Омск, Архангельск, конечно, поставляли спортсменов, но и эти в большинстве своем имели сосланных, судимых родственников и отцов. Они как привыкли к лагерному духу, так никакие набережные Невы не могли его выветрить. Модель чисто уголовная, можно сказать, родная. А то, что в ней не было воров в законе, влияло лишь на подчинение черному миру. Вернее, на отсутствие такого подчинения. Ушедшие в братву из армии и создавшие свои коллективы, разумеется, привнесли военную модель. Это наблюдалось на первых порах у афганцев, у бывших сотрудников ОМОНа и спецназа. Азербайджанцы, дагестанцы, чеченцы, безусловно, продолжили черкесскую традицию, в которой славяне категорически не разбирались. Другое дело, что в Петербурге они не смогли создать сколько-нибудь значимые коллективы. Со временем таких стало мало, и, как говорится, да и тех не было. Дело в том, что, когда они только-только, в году так 1990-м, впервые начали показывать зубы, их встретили очень жестко. Причем на встречи эти собирались гуртом со всех бригад. Были небольшие общности, которые не отказались от опыта и воспитания советского спорта. Там практически запрещалось выпивать, чуть ли не курить. А при малейшем запахе наркотиков человек изгонялся. Такие не посещали рестораны, клубы, бегали по утрам.

Нельзя забыть про одну крайне необычную группу, во главе которой встал Андрей Маленький. Он пришел из комсомольских вожаков районного уровня, набрал к себе демобилизованных солдат, повоевавших уже в Чечне, ввел дисциплину, в прямом смысле подсмотренную в американских боевиках.

Так, за нарушения там могли отрезать палец. Примерно то же самое случилось и в истории с бывшим партийным работником, а потом временно помощником Собчака Юрием Шутовым. Заместителем у него был герой Афганистана Гимранов, они преуспели в убийствах и чужих, и своих, были бессмысленно жестоки. Партийная модель.

Наконец, от тактики перейдя к стратегии, закрепим две основные модели, которые и повлияли на весь ход на будущем театре военных действий. Конечно, в данном случае эти ключевые модели покоятся на именах двух основных явлений Петербурга – Малышеве и Кумарине. Но они отличаются до уровня «мужчина – женщина».

Малышев, вернее вокруг Малышева, сложилась горизонтальная вертикаль. То есть он был первым среди равных. Его уважали или обязаны были уважать, с ним все «подписали» пакт на случай войны с агрессором и в случае глобального противостояния с кем-то, а все понимали, что с «тамбовскими», под его знамена все феодалы должны были собраться вместе со своими ратниками. К его мнению очень даже прислушивались, но у каждого был уже свой замок со своим хозяйством, и дань Малышеву они не платили. Это можно считать демократической моделью.

Кумарин же был совершенно другой. Он выстроил классическую вертикаль: он, заместители, начальники департаментов и так далее. Он вникал даже в решения тактических вопросов. Соответственно, и его казна пополнялась по федеральному признаку. Абсолютно монархическая история.

Малышевские же обложили окраины. Прежде всего, Красносельский район. Потом даже появилась целая бригада – «красноселы». Можно вскипеть от изучения причин – отчего Кум захватил центр, а Малыш – новостройки, но, на мой взгляд, все проще.

Кумарин приехал в Ленинград поступать в институт. То есть он провинциал, а любой нормальный такой стремится посмотреть на центр города. Другое дело, что Кумарин усерден и талантлив. Он и газеты читал, и на витрины смотрел внимательно. Малышев же, может, и родился в Псковской губернии, а начинает помнить себя только с той поры, когда его отцу – мастеровому дали комнату на углу Лиговки и Обводного, а потом за высокие достижения на производстве отмерили квартирку в самом конце Ленинского проспекта. То есть Малышев – ленинградец, но с окраин. А таким всегда милей высотка в Купчино, чем проходной двор на Петроградке. Их схватка была бы похожа на битву гиганта с титаном. Но она так и не состоялась.

Счастье

Николай КАРТОВ

В Казани уже в 80-х годах школьники привыкли к убийствам. Перед набегом на чужаков старшие давали план: сколько отправить в реанимацию, сколько – в морг. В 14 лет они иногда приходили на похороны своих сверстников, забитых арматурой. Правила поведения в бандах были убийственны: если ты один, а на тебя бегут десять, ты не можешь убегать – стой. Каждый пацан имел уже свою точку, когда еще было все государственное. Например, мы с моим другом, являясь участниками одной группировки, всегда бесплатно ели в государственной столовой. Иначе в этой столовой могло что-нибудь произойти. Кому-то, допустим, платил хозяйственный магазин. И это все было до того, как в СССР и в России узнали, что есть слово «рэкет».

Притом на своей территории мы устанавливали честный порядок, а на других можно было вести себя как хочешь. И так все и везде. В масштаб того, что началось в конце перестройки, вы никогда не поверите. Деревья на центральных улицах валили, чтобы машины других группировок не могли проехать. Из окон машин же стреляли на ходу. Позже, вернее, уже теперь я подсчитал, что в нашей группировке при мне – школьнике состояло 48 человек. В какой? Не хочу улицу называть – у нас до сих пор многое не зажило. Так вот, 48 человек – это 12-летних на тот момент, к середине 80-х. А сегодня в живых осталось 18 человек, и то – 6 человек до сих пор находятся в лагерях. Остальные добрались до нормальной жизни. Есть парень, хотя, конечно, какой он парень, в прокуратуре Татарстана есть тот, что в мэрии Москвы. Меня же спасла милиция, куда я попал. Это вообще отдельная история. Мы же все вместе орудовали, а потом некоторые служили в милиции и, разумеется, относились к бандам в зависимости от того, кто где жил. Так что милиция Казани тоже, можно сказать, делилась на банды.

Сила Казани была в том, что там работали только местные группировки. Никто никогда не получил ни копейки от приезжих, какого бы масштаба, авторитета или национальности он ни был. Слабость же состояла в том, что внутри всегда шли такие распри, такая лилась кровь, что даже самые лютые и хитрые, как Хайдер, Раджа или, допустим, Линар с Радиком Драконом, не могли Казань объединить. Если бы это все же произошло, то случилось бы реально страшное для страны. Это было бы настоящее нашествие в разные регионы, прежде всего в Москву и Питер, осмысленное и беспощадное.

Тогда надо было бы просто собирать батальоны злых внутренних войск и всех отстреливать во внесудебном порядке. Иначе никак было бы не справиться.

Страшно подумать, но я сам когда-то искренне считал, что это счастье, что я родился в Казани. Это единственный пацанский город в мире.

ЭЛИТА

Как и при феодализме, элита возникает совместно с войной и становится отдельной исторической силой, а потом уже возникает финансовая элита, превращаясь в лидера игры. На первом же этапе коммерсанты вторичны. То есть сначала все пытаются друг друга убить, а потом все друг друга надуть.

ИДЕАЛ

К 1990 году уже давно ставший петербургским кодом Юрий Шевчук сшивает альбом «Оттепель», где одним из хитов признается сингл «Мама, я любера люблю!». Конечно, это отсылка еще к уличной частушке чуть ли не 20-х годов. «Жулик будет воровать, а я буду продавать, мама, я жулика люблю». Любой народный шлягер время от времени подвергался изменениям. Например, в сталинские годы, когда героем времени априори был полярник, летчик, артиллерист, народ сделал так: «Мама, я за летчика пойду!» Это своего рода короткое «яблочко»: «Не за Ленина, да не за Троцкого, а за матросика краснофлотского!» Так что Шевчук принципиально сменяет жулика на сменившего его братана.

 
«Он не панк, он не хиппи… не мажор, не тусовщик…
Он отделает любого теоретика кунг-фу.
Он за железный порядок, он почти без наколок…»
 

Не ясновидение, а попадание в реальность.