Читать книгу "Любовь не без улик"

Глава 2

Площадь, на которой в любое время года разворачивались ярмарки, встретила шумом, смешением запахов и таким количеством народу, что глаза разбегались. Между белыми тентами тянулись ряды прилавков, и каждый был маленьким миром: где-то блестели керамические чашки и горшки с неровными, нарочно кривыми краями по фэншуй, где-то лежали стопки открыток с Петербургом – с разводными мостами, силуэтами Исаакиевского собора и шпилями Петропавловской крепости, а на некоторых были аккуратно нарисованы каналы с отражающимися домами и толстыми чайками. От одного угла тянуло свежемолотым кофе и корицей, от другого – лавандой и мылом ручной работы, похожим на конфеты.

Люди текли между рядами медленно, как будто никто никуда не спешил. Примеряли шарфы и береты, перебирали украшения, фотографировались, обсуждали цены и качество, дети тянули родителей к стендам с деревянными игрушками и смешными птичками на пружинках. А где-то рядом уличный музыкант тихо наигрывал что-то джазовое, и эта музыка будто связывала все происходящее в одну уютную летнюю сцену.

Юля обвела взглядом ряды прилавков.

– Было бы неплохо найти какие-нибудь интересные репродукции или мини-этюды… Что-то необычное.

К ней тут же подскочил мужчина в тельняшке и кепке с плакатами в руках, чуть не сбив с ног.

– Налетай, торопись, покупай живопи́сь!

– Извините, но правильно говорить жи́вопись, – мягко поправил его Егор.

Мужчина тут же скривился и обиделся.

– Классику кино надо наизусть знать! Зумеры.

– Ладно-ладно, покажите, что у вас там, – улыбнулась Юля.

Тонкими изящными пальчиками она стала перебирать плакаты с разными изображениями. Внимание привлекла Мона Лиза с толстым котом на руках. Юля недоуменно приподняла бровь.

– Переосмысление самой великой картины! – важно заявил продавец. – Современный взгляд.

– Великой? Честно говоря, «Джоконда» меня разочаровала. Я была в Лувре однажды, ожидала чего-то монументального и почти священного, а увидела маленькую картину, которая совсем не выглядит такой уж прям эффектной.

– Так это «Мона Лиза», девушка! – фыркнул мужчина. – А не какая-то там… как вы назвали? Классику знать надо, говорю же! Зумеры.

– Да кто там к зумерам прицепился? – вдруг прохрипела девушка за прилавком позади. – Между прочим, зумеры – это поколение, которое может отлично знать Ренессанс, снимать про него вирусные видео в соцсетях и зарабатывать на этом больше, чем вы на своих дурацких плакатах!

Продавец не нашелся, что возразить, обиженно насупился, отобрал у Юли плакаты и скрылся в толпе.

– Такой взрослый и такой обидчивый! – фыркнула девушка вслед и перевела взгляд на Юлю. – Юлька? Синица? Ты, что ли?

Она развернулась к ним всем корпусом и, кажется, совсем забыла, что стоит приглядывать за своим товаром. Высокая, худощавая, немного угловатая, с длинными темными волосами и пирсингом на губе и брови, она выделялась в этой шумной толпе. А пестрое, донельзя короткое платье смотрелось вызывающе.

Девушка широко раскинула руки, явно радуясь неожиданной встрече.

– Милана? – удивилась Юля, но объятия приняла. – Это ты? Сто лет не виделись. После девятого класса ты как ушла, так больше и не встречались!

В школе они сидели за одной партой. Не лучшие подруги, но вполне себе приятельницы: вместе списывали контрольные, обсуждали учителей и строили планы на взрослую жизнь. Только если у Юли в приоритете было поступление в университет или колледж, то Милана хотела просто поскорее сбежать из школы, и совсем не важно, куда именно. Училась она плохо, и оценки ей завышали только из-за жалости к родителям, которые трудились в этой же школе на кухне и в охране.

Так, после девятого класса Милана забрала документы и пошла учиться на парикмахера, но из-за нескольких недовольных клиентов быстро поняла, что стричь людей – это не нее. Потом, как она рассказала, были короткие и странные работы: администратор в квест-руме, продавец в ларьке с шавермой, официантка в баре с сомнительным контингентом, распространитель каталогов косметики. Милана нигде не задерживалась надолго, словно все время искала что-то, но так и не могла понять, что именно.

А сейчас летом устроилась торговать всякой всячиной на ярмарках: пихала туристам старые открытки, антикварные броши и фарфоровых котиков, уверяя, что это почти музейные экспонаты, просто по счастливой случайности оказавшиеся на складном столе под тентом. Делала она это с таким напором и артистизмом, что, кажется, и сама верила в каждое слово.

– Это Егор. Мы учимся вместе, – представила парня Милане Юля.

Та без стеснения пробежалась по нему взглядом с головы до ног и довольно кивнула, будто мысленно поставила галочку.

– Фоткаешь? – Милана взглядом указала на камеру на груди Егора. – Меня пофоткаешь? Я по-всякому могу.

Егор смутился, и девушка залилась хохотом.

– Ой да ладно, шучу я! Какие все мужчины сейчас нежные, да, Юлька? Ты все-таки молодец. Хотела быть художником – стала. А я вот… то тут, то там. И теперь думаю, как бы все это добро спихнуть туристам так, чтобы они еще и спасибо сказали.

– Кстати, про добро, – невозмутимо напомнил Егор. – За ним бы неплохо присматривать.

– Черт!

Милана метнулась обратно к прилавку, ловко оттесняя от витрины парочку слишком заинтересованных покупателей. Юля с Егором обогнули стол с деревянными поделками и встали напротив нее.

Прилавок подруги детства был до отказа забит всякой всячиной. В основном там были старые пластинки, потрепанные книги, календари с пожелтевшими страницами, открытки и фотографии, каждая со своей историей.

– Бери что хочешь. Отдам за полцены, – заявила Милана.

– Это все твое? – удивилась Юля.

– Нет конечно! Но я скажу поставщику, что никто ничего не брал и пришлось скосить ценники. Выбирай!

Предложение Миланы выглядело заманчивым, и Юля с интересом принялась рассматривать товар. Большинство вещей выглядели старыми, повидавшими не одно поколение людей, а оттого имели большую ценность, чем та же «Мона Лиза» обиженного дядьки. Мелькнула мысль, что подобные вещи лучше продавать в антикварных лавках или хотя бы на блошиных рынках, но никак не на ярмарке у вчерашнего подростка, который едва понимает, как устроен мир искусства.

Внимание Юли привлекли винтажные фотографии, на которых были запечатлены сцены городской жизни девятнадцатого века: торговцы с тележками, женщины в длинных платьях, дети, играющие на мостовых. Юля рассматривала фото одно за другим, показывая Егору детали – старинные вывески, котов на крышах, уличные сцены с мелькающими фигурами.

И вдруг она остановилась. На потрепанной черно-белой фотографии стояла красивая девушка с тонкими аристократическими чертами лица, изящной осанкой, аккуратно уложенными в прическу волосами и летним зонтиком в руках. В ее взгляде было что-то странное, почти современное, и от этого создавалось ощущение того, что незнакомка могла бы спокойно шагнуть в сегодняшнее утро и выглядела бы совершенно естественно. Юля не могла понять, что именно создавало это впечатление, но глаза девушки с фото пронзительно смотрели прямо на нее, словно пытаясь что-то сказать сквозь время.

– Я беру все эти фото, – сказала Юля, доставая из маленькой сумочки кошелек.

– Зачем тебе столько? – удивился Егор. – Что в них особенного?

– Да ты глянь! Они… живые! Каждый кадр будто маленькая картина! Неужели тебе не интересно, что скрывалось за каждым таким кадром?

– Но ты же не увлекаешься фотографией.

– И что?

– Да, и что? – встряла Милана, которой не хотелось терять покупателя.

– Ну, дело твое, конечно, просто я не совсем понимаю, для чего тебе коллекция винтажных фото.

– Егор, – удивилась Юля. – Ты же фотограф, как ты вообще можешь меня отговаривать?

– Да, как ты можешь ее отговаривать? – поддакнула Милана.

Егор рассмеялся, чуть качнув головой:

– Ладно, ладно. Художников не стоит пытаться понять – лучше просто смотреть, что они вытворяют.

– Ты бы лучше тоже что-нибудь взял, – кокетливо посмотрела на парня Милана, и от ее взгляда Юля зябко поежилась, будто на улице было прохладно.

– Фоток у меня и так хватает, спасибо, – вежливо отказался Егор.

– Какой воспитанный, вы посмотрите, аж сахар на зубах хрустит!

– Мы пойдем, приятно было увидеться! – попрощалась Юля и потащила Егора за собой.

– Найди меня в соцсетях! – крикнула Милана напоследок, уже переговариваясь с новыми покупателями, а ребята растворились в потоке людей.

На ярмарке Юля успела прихватить еще красивую брошь с камушками, для бабушки, и пару маленьких акварельных наборов, которые, как ей показалось, обязательно пригодятся для работы, а Егору так ничего и не приглянулось. До вечера они гуляли по Петербургу, наслаждаясь таким редким гостем Северной столицы, как солнце.

Сначала заблудились в лабиринтах Летнего сада и строили там рожицы античным статуям, его постоянным обитателям. Затем простояли в длиннющей очереди за самыми вкусными пышками. Убегали от навязчивых аниматоров в костюмах коней и Петра с Екатериной. Сидели на фонтанах и ловили приятные освежающие брызги. А когда стемнело, Юля без стеснения танцевала под музыку уличных музыкантов. Все это время Егор держал камеру наготове, ловя девушку, город и разные маленькие моменты, которые делали день особенным.

…Юля сидела за столом у себя в комнате и упорно пыталась готовиться к экзамену по истории искусства. Учебник был раскрыт, конспекты разложены, карандаши и ручки тут же, под рукой. Даже бумага для шпаргалок, заранее нарезанная и аккуратно сложенная, ждала своего часа. Все вокруг выглядело образцово и настраивало на учебу, но взгляд то и дело соскальзывал с тетрадей на шкаф, со шкафа – в окно, а в окне, разумеется, находилось куда больше интересного, чем на страницах учебника. Мысли путались, а названия эпох и фамилии художников и скульпторов превращались в бесконечный вязкий поток букв.

– Так, билет номер восемь: Моне и Мане. Рождение импрессионизма.

Юля вздохнула и подперла кулаком щеку. Второй рукой лениво стала перелистывать страницы.

– Ну конечно. Два художника с почти одинаковыми фамилиями… И попробуй потом не перепутать, кто писал барышень, а кто – туманы и кувшинки.

Она откинулась на спинку стула, покрутила карандаш между пальцами, проверила телефон, вздохнула и снова перевернула страницу. На ней была репродукция картины Клода Моне «Прогулка. Дама с зонтиком».

Юля наклонилась ближе. Взгляд зацепился за легкую фигуру девушки, за колышущееся белое платье. Казалось, еще секунда – и женщина шагнет вперед, трава под ее ногами зашуршит по-настоящему, а зонтик унесет порывом ветра. А небо… Небо было не просто ровным фоном, оно дышало, двигалось, жило своей собственной жизнью, разбитое короткими мазками кистью.

Юля резко отодвинула стул, поднялась и направилась к небольшому старому серванту, который достался от предыдущих владельцев квартиры и едва не уехал на помойку. В свое время она уговорила его оставить, перекрасила в изумрудно-зеленый, и с тех пор шкаф получил вторую жизнь и право хранить ее маленькие сокровища.

Девушка открыла дверцу и достала с полки коробку со всякой всячиной. Внутри вперемешку лежали билеты с особо значимых мероприятий, засохшие веточки цветов, обрывки бумаги с разными набросками, ее первые рисунки и поделки, которые когда-то хранила мама. И те самые черно-белые старинные фотографии, купленные пару дней назад на ярмарке.

Взяв пачку фото, Юля вернулась за стол. Она подвинула лампу так, чтобы мягкий уютно-желтый свет падал прямо на снимки, и осторожно разложила их перед собой.

На первом фото был заснят, скорее всего, рынок зимой. Торговые ряды тянулись плотной линией, прилавки ломились от корзин и ящиков, женщины в платках и длинных юбках торговали, мужчины в жилетах и шляпах что-то оживленно обсуждали. В кадре чувствовался шум: голоса, звон монет, скрип телег. Фотография была немного смазана, но от этого казалась только живее, как если бы жизнь не хотела замирать даже ради секундного фото.

На втором фото было уже лето, и в очертаниях безошибочно угадывался Аничков мост. По каменной мостовой неторопливо катились кареты, а вдоль перил прогуливались дамы с зонтиками и господа в сюртуках. Сцена выглядела удивительно цельной и спокойной, будто город на мгновение замер, позволив себя запомнить именно таким: без спешки, без суеты, в мягком солнечном свете. Юля даже подумала, что вдруг она на этих ретро-снимках увидит Пушкина или Гоголя. Это был бы фурор! Никому не нужные карточки с ярмарки стали бы культурной ценностью!

Взгляд переместился к третьему снимку, и Юля замерла. С фотографии смотрела та самая девушка с зонтиком. В ее глазах было что-то настораживающе осознанное, словно незнакомка знала, что когда-нибудь ее будут разглядывать вот так, поздним вечером, при свете настольной лампы, и именно Юля Синица. От этой мысли по спине пробежал легкий холодок.

Юля взяла фото в руки и перевернула. Из надписей – только название салона, где сделали фото, больше ничего. От досады она хмыкнула: все же надеялась, что кто-то оставил послание, пожелание, написал имя или инициалы. Ну хоть что-нибудь, чтобы понять, кто эта девушка!

Но, впрочем, отсутствие пометок было вполне объяснимо. В девятнадцатом веке фотография была дорогой и почти торжественной вещью, которую мог позволить себе далеко не каждый. Ее берегли, хранили в рамках, передавали от поколения к поколению. Конечно, кто-то мог и подписать фото, но было это редким явлением, а массовая привычка фиксировать имена, даты и истории пришла позже, в двадцатом веке, когда фотография стала обыденностью.

В дверь тихо постучали, и почти сразу в комнату заглянула бабушка.

– Юлечка, ты весь вечер сидишь над книгами. Глаза ведь не казенные, – мягко сказала она и тут же заметила разложенные на столе фотографии. – Ой, а это что у тебя там?

Она подошла ближе и привычным движением натянула на нос очки, которые всегда носила на веревочке на груди.

Юля вздохнула.

– Купила старые фото на ярмарке. А теперь вот думаю – и зачем? Что с ними делать? Куда их пристроить? Правильно Егор говорил…

– Ну вот еще. Ты дала чьей-то памяти вторую жизнь, разве этого мало? У нас вон сколько старых снимков. Моей молодости, родителей твоих, каких-то дальних родственников, которых ты и не видела никогда. Даже с похорон есть снимки, никогда не понимала эту моду фотографировать в гробах… Помнишь снимок, где тетка Люда и тебя поставила рядом? Жуть. – Бабушка поморщилась. – А кому фотографии нужны будут, когда нас не станет? Кто их смотреть будет? Никто. Сейчас все в телефонах да в компьютерах. Потеряется – и будто не было ничего.

Юля кивнула. Бабушка взяла фото с девушкой.

– Ох, какая хорошенькая, – протянула она. – На тебя похожа.

– На меня? – удивилась Юля и улыбнулась.

– Очень даже, – кивнула бабушка. – Только ты в морковный волосы красишь. А так – одно лицо.

– Бабушка, – засмеялась Юля. – А может, она тоже рыжая. Фото-то черно-белое.

– Нет, – уверенно отрезала бабушка. – У нее волосы темные. Шатенка она. Глаза карие. Уж я-то в черно-белых снимках понимаю.

Юля скептически приподняла бровь.

– И помада у нее зеленая, – добавила бабушка как ни в чем не бывало. – А щечки, скорее всего, голубоватые. Но точно румяна у нее не розовые, а холодные.

– Зеленая? Голубоватые? – Юля даже подалась вперед. – Бабушка, ты сейчас серьезно?

– Конечно, серьезно. В эпоху черно-белого кино часто использовали зеленую помаду, для контраста, – со знанием дела заявила бабушка. – Как и голубые румяна. Эх вы, ничего-то вы не знаете, молодежь.

– Но она же не актриса кино.

Бабушка прищурилась и снова посмотрела на снимок.

– Да? А почему тогда она почти на всех фотографиях есть? Наверняка снимали какую-то серию.

Юля замерла. Потом резко развернулась к столу и схватила снимок с Аничковым мостом. В дальнем углу кадра, почти теряясь среди прохожих, стояла фигурка с зонтиком.

Она поднесла фотографию ближе, затем зажмурилась на секунду и снова всмотрелась. Ошибки быть не могло. Та же аккуратно собранная прическа, тот же зонтик с едва заметным цветочным узором и кружевной каймой.

Внутри поднималось странное щекочущее чувство: не страх, а азарт и почти детский восторг. Она торопливо взяла следующий снимок со сценой на рынке. Между лавками у бочек с соленой рыбой и мешков с мукой снова была она. В длинном теплом платье, накинутой шали и аккуратных ботинках, слишком легких для суровых зим того времени. И тот же самый сложенный зонтик в руках, который был совершенно не к месту.

– Офигеть, – прошептала Юля. – Блин, бабушка, кажется, я купила какие-то необычные фотки. Ладно, тогда и денег не жалко на них.

– Ну вот видишь, – улыбнулась бабушка. – Теперь будешь гадать, чья это была дочь или супруга. Видно, очень любила фотографироваться.

Она вдруг спохватилась и всплеснула руками:

– Ой, у меня же чайник на плите! Не засиживайся, Юлечка. Уже поздно, а утром экзамен.

Юля кивнула, пожелала бабушке доброй ночи и снова вернулась к фотографиям. Она перебрала их все еще раз медленно и внимательно. Из одиннадцати снимков на восьми была она – незнакомка с зонтом. В разное время года, в разной одежде, в разных частях города, но сомнений не оставалось: одна и та же девушка.

Учебники и конспекты Юля решительно отодвинула в сторону и придвинула к себе ноутбук. Вбила в поисковик: «девушка фото Петербург XIX век».

Результаты посыпались сразу: дореволюционные снимки в цвете и без, статьи о моде того времени, подборки «оживших» фотографий и прочие фантазии нейросети, длинные рассуждения о быте прошлой эпохи в блогах историков и искусствоведов. Юля пролистывала страницу за страницей, но все было не то. В изображениях, которые выдавал поиск, красавицы с зонтом не было.

Она глянула на часы. Было уже начало двенадцатого.

«Написать Егору? А вдруг он уже спит? Да нет, ну кто ложится спать так рано», – подумала она.

Юля все же взяла телефон, зашла на его страницу и задержала взгляд на строчке: был в сети сорок минут назад.

«Может, и правда лег. У него же завтра тоже экзамен», – решила она и, поколебавшись еще пару секунд, отложила телефон.

Юля аккуратно собрала фотографии в ровную стопку, обернула их вырванным тетрадным листом и убрала в рюкзак. Завтра в колледже она обязательно покажет эту странную находку Егору. Почему-то ей казалось, что без него в этой истории дальше не разобраться.

Глава 3

Едва выйдя с экзамена по истории искусств, Юля почти бегом направилась к стенду у деканата. Расписание с аудиториями висело криво, листы слегка топорщились по углам, и ей нужно было срочно понять, где именно принимают экзамен у группы Егора. Заметив в коридоре его одногруппниц, она тут же подскочила к ним и, не успев толком перевести дыхание, засыпала вопросами.

– Сдает еще. Он в последней пятерке.

– А тебе-то что?

– А ты вообще кто?

Недоверие на лицах сменилось настороженностью так быстро, будто щелкнул переключатель. Кто бы сомневался: добрая половина колледжа тайно – а может, и не очень – была влюблена в ее друга.

Друга.

Ну да. Конечно.

«А ничего, что ты сама тайно вздыхаешь по другу, хватаешься за любой повод, чтобы с ним пересечься, и упорно убеждаешь себя, что признание только все испортит?» – язвительно напомнил внутренний голос.

Он, как назло, был прав. Юля сколько угодно могла твердить себе, что дружба важнее и что Егору она желает только счастья, но ловить на себе эти оценивающие, почти сопернические взгляды было неприятно. И больно, пусть и совсем чуть-чуть.

– Да не смотрите вы на меня так, я его не съем, – как можно равнодушнее сказала она.

В этот момент дверь аудитории распахнулась, и в коридор вывалился Егор. Он явно торопился и едва не врезался в столпившихся у входа девушек.

– По крайней мере, не сегодня, – добавил она и, не давая Егору опомниться, потянула его в сторону. – Пойдем.

У кофейного автомата на третьем этаже, где они впервые заговорили, было на удивление пусто.

– Я думал, ты еще на экзамене, – сказал Егор, прикладывая карту к терминалу. – Забыл, что у вашей группы он был на восемь тридцать. Я к сто первой подошел в девять, а твои одногруппницы сказали, что ты уже отвечаешь.

Автомат зашипел и затарахтел, будто внутри просыпался древний механизм, недовольный тем, что его снова разбудили без предупреждения. Он фыркнул, кашлянул и, поколебавшись, все же сдался: тонкой, чуть дрожащей струйкой в стакан полился кофе.

– Ты хотел меня утром увидеть?

От его слов в груди стало тепло, как будто кто-то осторожно пододвинул к самому сердцу кружку с горячим напитком. Юля почувствовала, как напряжение последних часов – ожидание, экзамен, взгляды – медленно отпускает. Ей вдруг стало спокойно и немного неловко одновременно, оттого что она для него была не просто пунктом в расписании.

– Конечно. Удачи пожелать. Хотя ты и без нее справилась на пятерку. – Егор улыбнулся и протянул Юле стаканчик. – Держи.

Юля приняла кофе обеими руками, будто боялась уронить не столько стакан, сколько этот внезапно хрупкий момент.

– О, то, что сдала на пять, – это капец какая случайность! Первую часть билета ответила нормально, а вот на второй вообще не знала, что говорить. Думала, не попадется этот билет… Преподаватель посмотрел, что я неплохо ответила на первую часть, и сказал: «Ну ладно, Синица, тогда задам только один вопрос. Если ответишь – пятерка». И спросил, какая деталь на картине Ренуара «Бал в Мулен де ла Галетт» подчеркивает легкость летнего дня.

Егор подставил второй стаканчик в автомат.

– А что это за картина вообще? Впервые о такой слышу.

Юля сделала несколько глотков горького кофе, поморщилась, сообщила, что он какой-то холодный для горячего напитка, и залпом допила содержимое.

– Вот и я не в курсе! – воскликнула она. – Не проходили мы такое! Я из «Мулен» знаю только «Мулен Руж», но это вообще не из той оперы.

Юля тряхнула рыжими кудряшками и продолжила:

– Ну я и выдала то, что первым пришло в голову: что на картине все люди улыбаются. И препод такой: «Точно! Молодец, Синица!» Короче. – Юля перевела дух. – Я в шоке.

– Ты молодец, – рассмеялся Егор. – Тем не менее все равно не зря зубрила билеты.

– Кстати, по поводу зубрила. Я вчера вечером села читать и шпоры писать и знаешь, что внезапно обнаружила? Смотри.

В два прыжка Юля оказалась у подоконника, поставила на него стаканчик и вытащила из сумки старые снимки.

– Фотки, которые ты купила недавно, – недоуменно поднял на девушку взгляд Егор. – И что? Я же видел их уже.

– А ты присмотрись, присмотрись! – сказала Юля, почти сияя, с легкой победной искрой в глазах, как будто собиралась раскрыть самую интригующую тайну на свете.

Егор осторожно перебирал фотокарточки, все еще не совсем понимая, чего от него ждут. Посмотрел обороты, а потом даже зачем-то понюхал одну из них.

Юля закатила глаза и притворно вздохнула:

– Я тоже не сразу заметила. А вот бабушка моментально, представляешь? Вот эта девушка с зонтиком, видишь?

– Ну… – Егор прищурился и словно впервые заметил деталь.

– Она есть на каждом фото! – добавила Юля, сияя от восторга и легкого азарта.

Егор свел брови и аккуратно разложил фотографии в ряд на подоконнике.

– И что? – спросил он наконец.

– Как что? Как что! – воскликнула Юля. – Неужели тебя не удивляет, что на фотографиях разного времени года, разных годов в принципе – ну, мне так кажется – одна и та же дама с зонтиком?

– Эм-м, да не особо удивляет. Наверняка эта девушка была из знати, вот и могла себе позволить фотографироваться когда хочет и где хочет. Можно подумать, что у тебя нет фото в разное время года.

– А то, что снимки сделаны в разных фотосалонах? Тебя это тоже не настораживает? – приподняла бровь Юля. – Обычно состоятельные семьи имели свои любимые студии.

– Но это не значит, что они вообще никогда не ходили в другие. Ходили, и довольно часто, чтобы получить другой ракурс или стиль.

Юля обиженно сгребла снимки и сунула их в сумку.

– Юль, ну ты чего? – удивился Егор.

– Ничего… – пробурчала она, но почти сразу сдалась и улыбнулась. – Ладно, наверное, ты прав. Я тут себе целый детектив придумала, а все оказалось куда прозаичнее.

– Так куда отправимся отмечать сдачу экзамена? – Егор нарочно сменил тему.

– На крышу?

– Куда?

– Ну… на крышу. – Она повторила это слово с таким озорным видом, что Егор сразу понял: спорить бессмысленно.

Он усмехнулся и покачал головой.

– Ох, Юля… Только давай хотя бы с легальным руф-гидом, ладно?

– Ладно-ладно, – рассмеялась она и вдруг чуть смутилась, словно сказала лишнее. – Ты лучший, Егор.

Егор на секунду замешкался, будто слова Юли застали его врасплох. Он отвел взгляд, сделал вид, что слишком увлечен кофейным автоматом, и поправил ремешок рюкзака на плече.

– Да брось, – сказал он легко, почти небрежно. – Это ты у нас сегодня герой дня, самая лучшая.

Он шагнул ближе к подоконнику, чтобы забрать стаканчик, и невзначай коснулся ее локтя. Юля вздрогнула, словно от легкого удара током, и тут же мысленно отругала себя за такую реакцию. Сердце глупо сбилось с ритма, а в груди стало тепло и неловко одновременно, будто ее поймали на слишком личном, о чем знать никто не должен.

«А может, это ты глупая, а не я?» – ехидно откликнулось сердце где-то внутри.

Егор прервал ее мысли, уже отворачиваясь к автомату: