Читать книгу "Удивительные истории о кофе"

Дарья Бобылёва, Александр Бессонов и К°
Удивительные истории о кофе

Серия «Удивительные истории»

Концепт-редактор

Александр Прокопович

Дизайн обложки и иллюстрации: Юлия Межова

© Авторы, текст, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Александр Бессонов

Прошивка

Утро. Беру кофе в одном и том же кафе уже долгое время. За прилавком молодой бариста. Бодро спрашивает меня:

– Приветствую! Как обычно?

– Здравствуйте, да.

– Знаете, у нас коньяк закончился. В этот раз просто американо с молоком.

– Эх. Ну ладно, – пытаюсь одновременно улыбнуться его шутке и проснуться.

Я помню его почти с самого открытия. Помню, как угловатого, неуклюжего подростка обучал его более опытный коллега. Тогда, ожидая кофе двадцать с лишним минут, стал невольным свидетелем их диалога:

– Ни фига кухня не успевает, кофемашина сломалась… Что делать? Что говорить клиентам? Ненавижу эту работу! – нервничал молодой.

– Шути!

– Ты забыл мое чувство юмора? Точнее, его отсутствие.

– Блин. Научись шутить. Это легко.

* * *

Жду кофе без коньяка. Рядом за столиком сидит женщина. К ней подходит тот самый бывший «стажер»:

– Извините, по вашему заказу «каша со свежими яблоками». Представляете, захожу на кухню, а там наш повар последнее яблоко доедает. Витамины любит. Можно заменить на любой другой фрукт?

Женщина начинает улыбаться. Я – смеяться.

– Конечно, можно, – отвечает она.

Вот у меня вопрос к вам, дорогие мои. Чувство юмора – это базовая «прошивка» или его можно натренировать?

Стажер

Минус утреннего развоза детей в школу в том, что в этом районе нет кофеен. Единственное, что мне удалось найти, – небольшая машинка с надписью «Кофе на колесах». Оказалось, там вкусный кофе и приятный продавец, он же хозяин. Как-то утром было прохладно, и я заехал туда за кофе. Вместо привычного продавца там оказался молодой парень с бейджиком «Стажер». С очень грустными глазами. Ну, прям как у котика из «Шрека».

Было прямо зябко, попросил его быстро сделать американо. Парень неторопливо стал молоть кофе. С очень грустным выражением лица. Мне подумалось, что работать стажером в «Кофе на колесах» так себе в смысле перспективы крутого карьерного роста, и я решил подбодрить парня. Тем самым совершил роковую ошибку:

– Как дела?

– Не очень. На меня в суд подала невеста.

Парень остановился в процессе приготовления кофе. Многозначительно сделал глубокий вдох, потом выдох и безразлично уставился в потолок «Кофе на колесах». Меня беспокоили две вещи: мой кофе и почему-то его меланхолия. И я допустил вторую ошибку:

– Почему?

– Я парикмахер. Делал ей прическу.

– То есть невеста не твоя?

– Нет.

– Уже проще.

– Клиентка салона.

– А почему подала?

– Прическа не понравилась. Был суд. Меня уволили.

Я невольно посочувствовал бедолаге. Подумал: «Как парня жизнь покидала, парикмахер, продавец кофе…» Парень сел. Кофе не готовился. Я уже начал злиться, думая: «Если он с таким же энтузиазмом делал прическу, как готовит мой кофе, может, и хорошо, что его уволили…»

– Прям настоящий суд?!

– Да. Заседание длилось несколько дней. Невеста показывала фотографии своих ожиданий и что получилось по факту. Факт был хуже. – В этот момент мне показалось, что он плачет.

– Не думал, что когда-либо буду цитировать слова нашего футболиста, но тем не менее: «Ваши ожидания – ваши проблемы»!

– Она сказала, что из-за моей прически ее жених бросил. Прям на суде так и сказала.

– Понятно тогда.

– Что вам понятно?! Это была моя лучшая работа! Я люблю стричь людей! А укладка – вообще отдельный вид парикмахерского искусства.

– Да, парень, ты попал. Женщине всегда нужно найти виновного, и это никогда не будет отражение в зеркале.

– Не понял.

– Вы, молодой человек, поработали громоотводом. На вас сорвались.

– Так дело не в моей прическе?

– Нет, конечно. Я бы вам посоветовал отправить свое резюме в другие салоны.

– Спасибо! Так и сделаю, – поблагодарил парень. Вылез и фургона. Закрыл его и ушел. Видимо, отправлять резюме.

Я немного постоял и злой пошел на работу. Без кофе.

Сеул. Утро. Отпуск

Сеул. Утро. Вышел за кофе. В кафе безлюдно. Улыбчивая бариста спросила:

– To go? (Кофе с собой?)

У меня прекрасное настроение, и я решаю пошутить:

– To go or not to go! That is the question! (С собой или не с собой! Вот в чем вопрос!)

Бариста, видимо, Шекспира не читала. Улыбка пропала. Я ответил:

– To go!

Начался дождь. Мне на айфон пришло важное письмо. Я присел за столик, чтобы ответить. Увлекся. Меня со спины потрогали за плечо. Я обернулся. Бариста протягивает кофе. Я машинально говорю «спасибо», беру кофе и продолжаю отвечать на злосчастное письмо. Бариста не уходит. Начинает что-то громко говорить и показывает на дверь. Прошу еще раз ее повторить.

Она произносит:

– Если вы взяли кофе с собой, то вам нужно покинуть кафе!

Пытаюсь объяснять:

– Родная, срочная работа. Я пока здесь посижу.

– Вы нарушаете правила кафе! Уходите!

– Девушка, пожалуйста, перелейте из стаканчика в кружку!

– Нет! Цены разные. Такие правила!

– Милая моя, там дождь льет! Куда вы меня гоните! – Начинаю заводиться.

– Уходите или я вызову полицию!

– Полицию из-за кофе? Давайте я у вас еще кофе куплю по правилам!

– На улице выпейте этот и приходите. Такие правила.

Я шел под дождем и давился невкусным кофе. В стране, где все четко соблюдают правила.

Бутылки

Я купил кофе и, стоя у машины, любовался на позднюю осень. Чертовски не хотелось ехать на работу, и мой мозг упрямо выискивал причины не садиться за руль. Ну хотя бы еще чуть-чуть. Со стороны моря на меня надвигалась какая-то шумная компания. Первой я увидел большую детскую коляску. Слева от коляски шла маленькая девочка, справа мальчик чуть постарше. Везла коляску уставшая девушка. В руках у девочки был поводок. На поводке суетилась корги.

Мама была чем-то опечалена и молчала. Дети шумели. Мальчик просил пить. Девочка кричала что-то собаке. Собака гавкала в ответ. На каждой кочке раздавался звон бутылок. Внизу коляски я заметил большой пакет с пустыми бутылками. Из коляски раздался детский писк. Мама тут же начала качать коляску под звон бутылок и громко прошипела:

– Так, все ЗАТКНУЛИСЬ!

Дети вмиг замолчали. Крик в коляске тоже. Если бы я в этот момент говорил, я бы тоже замолчал. Корги присела и как-то съежилась.

Они поравнялись со мной. Женщина посмотрела мне в глаза. Я почему-то опустил взгляд. Они остановились. Женщина сказала:

– Что, тоже небось думаете, что я бомжичка?! Нарожала детей для маткапитала и хожу бутылки собираю!

– Женщина, я не…

– ЖЕНЩИНА?! Да мне тридцать два!!! Да, я неопрятно выгляжу, мою толстовку облевал грудничок. Я не принимала нормально ванну уже вечность! И не потому что воды горячей нет, а потому что банально некогда. Муж в рейсе! Не надо так на меня смотреть! Я не бомжичка!!! Мы бутылки собираем, чтобы на пляже чище было!

Мне хотелось провалиться сквозь землю. Я решил молчать и кивать.

– Что вы киваете?! Не надо меня осуждать! Кофе он по утрам пьет! Мы каждое утро ходим на пляж и собираем пустые бутылки за такими, как вы! Стоит такой в рубашке, офисный работник! Да у меня тоже высшее образование! Я юрист! У меня тоже карьера! Была…

Девушка стала плакать. Девочка рядом сказала:

– Мама, не надо. Тебя эта тупая бабка обидела…

У мамы была истерика. Я решил взять себя в руки и сказал:

– Девушка, все хорошо. Ждите меня здесь.

Я забежал в кафе, купил кофе и два какао. Вышел и протянул маме кофе, детям какао. Мы присели на лавочку. Девушка молча выпила кофе, вытерла слезы и сказала:

– Вы меня простите, пожалуйста, что на вас сорвалась.

– Я понимаю. Все хорошо.

– Меня бабушка просто выбесила.

– Какая?

– Ну там, в начале улицы. Подошла к нам и давай орать, что типа я детей нарожала, теперь побираюсь, бутылки собираю. Детей ей моих жалко. Что она в соцопеку пожалуется, у меня детей отберут.

– Собаки лают, караван идет.

– Ох… Спасибо вам. Хоть человеком себя почувствовала. Через неделю муж приезжает, будет полегче.

– Не за что. Сил вам. Давайте я хоть бутылки заберу у вас. Выкину.

– Точно! Давайте. Сдадите, поди, – пошутила она.

– Ага! В качестве платы за кофе.

Она улыбнулась. Мне показалось, что стало светлее.

Ольга Небелицкая

Zoe печатает…

Зоя проснулась без четверти шесть.

Ноги в теплые тапки, накинуть плед, дойти до кухни, включить кофемашину. Выбрать капсулу. Espresso? Doppio? Lungo? Есть еще какой-то fortissimo. Что крепче?

Кофемашина была папиным подарком на недавний день рождения. Зоя еще не успела разобраться в оттенках капсул и вкусах кофе. Она пила черный – исключительно черный – кофе (да, вредно натощак, да, желудок страдает, мир вообще – сплошное страдание). Зоя поежилась, потрогала батареи. Холодные, а чего она ждала? Всего лишь сентябрь, даже не самый конец месяца. Коммунальные службы не реагируют на погодные условия, у них – план. Ночью внезапный минус, а с утра плюс пять? Кутайтесь, пейте кипяток, авось тепло еще вернется.

Зоя выбрала fortissimo. Ей нравился звук прокола оболочки капсулы и шипение, с которым кофе начинал литься в кружку. И запах. От запаха Зоя почти окончательно проснулась.

И вспомнила. Она влюблена. Черт.

Это как болезнь, как наваждение, которое накатывает волнами. Хорошо, если получается отвлечься – на работе или в тусовке. Но когда она одна, как сейчас, ее охватывает смесь паники и восторга. Зоя взяла чашку двумя руками и поднесла к носу, закрыла глаза и втянула аромат. Паника и восторг. Фортиссимо. Антон тоже любит кофе, но варит его в каком-то сифоне: он показывал фото со странной конструкцией – стеклянная колба, грелка, сухой спирт. Что-то техническое, страшное. Зоя боялась всего, что связано с нагреванием стекла, ей казалось, колба (или даже лампочка) в любой момент может брызнуть в глаза осколками. Антон – инженер, ему привычно возиться с механизмами. Зое спокойней закинуть капсулу в кофемашину и ждать, что остальное та сделает сама.

Антон бы сказал, что это профанация приготовления кофе. Наверное.

Зоя краснеет. Я не виновата, мысленно оправдывается она, это папин подарок.

Они с Антоном вообще едва знакомы, черт, горячо как, первый глоток кофе обжег язык; они встречаются редко – и то почти случайно, в общей компании, и Зоя никак не решится его куда-то позвать. Куда?

Зоя смотрит на экран смартфона. Антон онлайн. В шесть утра? Ему тоже на работу? Или он еще не ложился? Он инженер на кафедре микро– и наноэлектроники, это она запомнила, но она не знает его режима и распорядка дня.

Зоя набирает «я так хочу тебя увидеть» в окошке; если в этот момент Антон взглянет на окно чата с ней, он увидит загадочное «Зоя печатает…».

Но зачем ему смотреть в окошко чата в шесть утра?

«Доброе утро». Смайлик.

Зоя вздрагивает и чуть не роняет чашку с кофе. Лихорадочно стирает слова «я так хочу тебя увидеть». Какое счастье, что палец не дрогнул. Она часто пишет (и не отправляет, конечно!) Антону такие послания. Однажды написала «я тебя люблю» и долго разглядывала буквы в каждом слове. Она не поверила написанному. Она слишком мало знает об Антоне, чтобы сказать или даже подумать «люблю».

Влюблена – да. Интересуется – да.

Руки вспотели. Она поставила чашку кофе на стол.

«Доброе утро».

Он написал ей.

Зоя просияла, с каким-то торжеством обернулась на кофемашину, будто привлекая ту в свидетели: он пожелал мне доброго утра! Кофемашина ушла в себя и никак не отреагировала.

«И тебе. Что делаешь в такую рань?»

«Пью кофе».

«И я».

Пауза.

Пауза.

Зоя взглянула в окно: совсем рассвело. Пора собираться на работу. Она уже полчаса пританцовывает на кухне в тапочках и пледе, у нее осталось минут двадцать на сборы и душ, мыть голову или ну ее, надо собрать с собой еды, Антон молчит, Зоя смотрит, не отводя взгляда от экрана.

«Антон был(а) 2 минуты назад». Три минуты. Пять минут.

Дура, сказала себе Зоя, решительно допила последний глоток остывшего кофе. Фортиссимо, как там было написано, манящий и многогранный. Ничего так.

Зоя облизала губы. Как хочется с ним целоваться. С Антоном.

Манящий и многогранный. При следующей встрече протянуть руки, и чтобы он обнял ее. Они всегда обнимаются при встрече, и это всегда нейтральные, бережные объятия, а ей хочется вот так приподнять лицо и чтобы он коснулся ее бородой, у него небольшая такая бородка, наверное, колется. Господи, пусть колется. Зоя снова закрыла глаза. И вот так, будто невзначай, повернуться, да. И встретить его губы. Наверное, он пахнет кофе. Как она сама.

Черт, черт, дура, Зоя шагнула вперед, запуталась в пледе и чуть не упала.

Душ. Сумка, еда. Бегом!

У метро рвало бомжа.

Зоя отвернулась и проскочила мимо. Толпа у входа скопилась уже порядочная, и по-любому придется замедлиться и переминаться с ноги на ногу, как пингвин, но очень уж не хочется замедляться возле… этого. Этого. Зоя пощупала карман куртки. Она всегда брала с собой несколько листовок. Нет, взмолилась она мысленно, не сейчас, не хочу. Ночью минус, безжалостно возразил кто-то в ее голове. Но его рвет, возмутилась Зоя, и он вонючий. Он вонючий, потому что у него нет душа, как у тебя, и кровати с пледом, и тапочек. И кофемашины. А рвет его, похоже, от голода, ты заметила, это вода с желчью (Зоя поморщилась, ее саму замутило).

Толпа уже держала Зою со всех сторон, когда она неожиданно для само́й себя начала движение в противоположном направлении.

– Извините… простите, я пройду… спасибо.

Зоя вспотела и покраснела, берет сбился набок. Бомж сидел, прислонившись спиной к гранитному парапету. Глаза его были прикрыты.

Зоя присела рядом на корточки.

– Вам плохо?

Бомж открыл глаза. Какие синие, удивилась Зоя, какие ясные, какие ресницы, какое… все. С загорелого усталого лица, заросшего щетиной, на нее смотрело… небо. Тут она наконец почувствовала запах. Бомж пах как любой другой человек без определенного места жительства – мочой, грязью, безысходностью.

– Нормально.

Он изучал Зою со спокойным любопытством. Будто она экспонат в музее, а он посетитель, который заплатил за билет достаточно, чтобы позволить себе никуда не торопиться.

Зоя достала из кармана смятую листовку.

– Вы знаете эту организацию? Вам помогут найти работу, еду и жилье. Ночами холодно. – Она тараторила заученные фразы, бомж не сводил с нее взгляда синих глаз и молчал. Зоя положила листовку ему на колено. – Я могу вам помочь прямо сейчас?

Ей не хотелось помогать. Ей хотелось встать и влиться в толпу как можно скорее, она уже опаздывает, и вообще она не обязана с ним говорить и нюхать его и… Зоя торопливо достала из кошелька купюру в пятьсот рублей.

– Возьмите. Вам надо что-то поесть. И доехать по адресу, там помогут, правда.

– Купите мне кофе, пожалуйста.

– Что?..

– Кофе, – повторил бомж. – От вас пахнет кофе. Я так давно не пил… – Он кивнул в сторону ларька. – Пожалуйста. Какой-нибудь раф. Если у них есть, хвойный или с розмарином. Что-то такое. Еловое. – Он закрыл глаза. – У меня была другая жизнь.

– Я знаю, знаю… – Зоя вскочила.

Из ларька торчал хвост очереди. Ну и пусть. Она точно опоздает на работу, но сейчас это неважно. Другая жизнь. Возможно, с квартирой, семьей. С кофемашиной.

Через десять минут Зоя вернулась со стаканчиком в руке.

– Осторожно, горячо. Еловый. Там шишка, – вдруг рассмеялась она, – я такой никогда не пробовала.

– Попробуйте как-нибудь. – Бомж пригубил кофе. – Спасибо.

– Пожалуйста. – Зоя легко взяла с колен бомжа листовку и вместе с деньгами засунула ему в нагрудный карман. Теперь она почти не чувствовала запаха улицы, пахло лесом, в самом деле, сосновыми шишками, травой, чем-то таким зеленым и свежим.

Максим смотрел вслед девушке в берете.

Она быстро влилась в очередь, смешно, как они все вперевалочку топчутся, как пингвины, он точно знает, он изучал пингвинов в Антарктике – в той самой жизни, когда у него была семья, квартира, машина, научные экспедиции. Максим положил руку на грудь. Хрустнула бумага. Он так и сидел с рукой на груди, допивая кофе; солнце взошло, стало тепло, он почувствовал, как лучи греют его и асфальт рядом.

Максим подумал: почему бы и нет? Полгода на дне. Пора всплывать. Мысли теснились в черепной коробке, неоформленные, несмелые. Ничего. Пока можно погреться на солнце. Допить кофе. Он закрыл глаза. Как вкусно.

Он сделал последний глоток, когда о его вытянутые ноги кто-то споткнулся, упал и заревел. Так ревут пятилетние дети. Он знал. У него была дочь.

Максим не хотел вмешиваться: пусть все само, пусть она встанет, сейчас мама или кто там ее утешит, это чужая дочь, его дочь мертва, он не должен, не может, не обязан… Он открыл глаза.

У нее оказалась разбита коленка. «А мама там, берет кофе», – сказала Аня, она сразу назвала ему свое имя, хотя ее учили не разговаривать на улице ни с кем, и уж точно она бы не заговорила с ним, он воняет. Все это она выпалила беззастенчиво, с какой-то решительной яростью, но ярость эта не была направлена на него, он понимал, чувствовал. «Мама всегда берет кофе в ларьке, хотя только что пила дома, и еще она возьмет кофе в другом ларьке, возле детского сада, три уже за утро, а сколько еще днем? А еще она курит», – всхлипывая, пожаловалась Аня.

Максим пошарил в кармане куртки. Дырка. В другом. Влажная салфетка. Он хотел умыться, протереть лицо хоть как-то перед тем, как спускаться в метро, чтобы его не вывели, не выгнали, чтобы он смог доехать (он вспомнил, на листовке была Боровая улица, это далеко, за центром), но сейчас салфетка нужнее Ане. Кровь. Аня перестала плакать, вытерла грязь и кровь с коленки, надо же, конец сентября, а она в гольфах… «Мне не холодно, – словно прочитала его мысли Аня. – А мама каждый день орет, чтобы колготки, а я назло не буду колготки. Я большая, мне скоро шесть».

«Спасибо вам, я пошла, а вам надо помочь, может, встать или что-то еще?» «Нет», – ответил Максим, у него в груди потеплело, как будто листовка грела, ну как электропростыня или что-то вроде. «Нет, – повторил он и неожиданно: – Котенок, маму береги».

Аня будто не удивилась, вздохнула по-взрослому совсем.

«Берегу», – ответила она серьезно и побежала к ларьку. Оттуда как раз вышла – Максим прищурился – точно, алый пиджак, черная юбка, туфли на каблуке, черное каре – мама, подошла к Ане, на коленку не взглянула. Аня вдруг привстала на цыпочки и чмокнула маму в щеку. Максим хорошо видел взгляд женщины – из отстраненного в изумленный и вдруг потеплевший, ровно как сегодняшнее утро – от хруста инея и смертельно-синего неба – к ослепительно жаркому солнцу.

Может, сегодня будет теплее, чем вчера. Должно быть. Если в восемь уже так греет.

Кортадо – эспрессо с капелькой вспененного молока – то, что надо. Пять минут до спуска на станцию, семнадцать – три остановки, – еще пять на подъем, девять минут до сада. Марина взглянула на наручные часики: она возьмет капучино в ларьке на углу, тринадцать минут до студии, эфир ровно в девять, она успевает – как всегда. Если ритм будет сбоить, она заметит. У нее внутри тикает. Всегда. Время. Она чувствует его всем телом.

Марина взяла Аню за руку и пошла к входу в метро.

Аня какая-то тихая, милая, будто не была колючкой десять минут назад; Марина задумчиво прикоснулась рукой к щеке; что-то уже сбоило, но она не могла понять что.

Снова взглянула на часы. Стрелки на своих местах.

Ее взгляд уперся в огромный рюкзак. Перед ней медленно двигался человек под рюкзаком: головы не видно, с двух сторон рюкзака – веревка, к рюкзаку пристегнуты какие-то карабины. Походник. Может, даже альпинист – Марина опустила глаза и прищурилась, разглядывая ботинки, и чуть не присвистнула. Дорогущие, двойные высотные – она знает этот бренд. Знала. В прошлой жизни.

Марина сделала последний глоток кофе – на дне осталась молочная пенка, горькая, самая вкусная, а когда пьешь чай, заваренный на костре, с сахаром – в горах она всегда пила чай с сахаром, – он пахнет дымом и ветром, она не хочет об этом думать сейчас, у нее нормальная жизнь, семнадцать минут до Горьковской, пять на подъем, девять до сада, капучино, тринадцать до студии.

Марина не выдержала и, не выпуская Аниной руки, обогнала человека с рюкзаком и уставилась на него. Загорелое лицо. Веснушки на носу, морщинки на лбу, зеленые глаза, усы, что-то такое… знакомое и одновременно чужое.

– В горы?

Человек-рюкзак не удивился.

– Эльбрус.

Марина кивнула со знанием дела.

– С севера?

В зеленых глазах промелькнуло что-то странное. Или показалось?

– Нет, с юга.

Рома шел, со спокойным удивлением поглядывая на холеную женщину с черным каре – алые ногти, алые губы, алый пиджак, на губе молочная пенка, в декольте золотой кулон, в декольте только не пялься, придурок. Откуда знает про горы, про маршруты. Непонятно. Рома не выдержал, показал кончиком пальца на свою губу:

– У вас тут…

Женщина вытерла пенку пальцем с алым ногтем, не отводя от него взгляда, улыбнулась и ответила на незаданный вопрос:

– Я ходила в горы. Давно. Архыз, Северная Осетия, Домбай, Безенги. На Эльбрусе не была.

Гул прибывающего поезда почти заглушил последние слова. У Ромы задрожали губы, он перевел взгляд с мамы на ее, видимо, дочку – тощий цыпленок, на коленке ссадина, кто же в середине сентября с голыми ногами, две косы, банты, глаза цепкие.

– И не надо.

Ему почему-то захотелось рассказать им все, прямо здесь и сейчас, но – поезд, толпа, сейчас их растащит по вагонам, чужие, в общем-то, люди, они едут по своим делам, он – по своим. Рома кивнул девочке, снова взглянул на женщину, она смотрела странно, растерянно, будто что-то выбило ее из привычной жизни, но – поезд, пора.

– Вперед и вверх. – Он скорее прочитал по губам эти слова, чем услышал, – женщина улыбнулась и потащила дочку за руку в распахнувшуюся дверь вагона. Ему пришлось пройти чуть вперед, пропустить толпу, видимо, он подождет другой поезд.

Рома сдал багаж, прошел предполетный досмотр и привычно опустился за столик кофейни. До вылета час пятнадцать. Он приезжал заранее, чтобы не спешить. И чтобы выпить кофе. Они с Валей всегда пили кофе перед самолетом. Последний кофе в цивилизации, шутили они, потому что потом – самолет, автобус, лагерь – один, второй, там только джезва на газовой плитке или дрип-пакеты. Валя не признавала дрипы, она считала, они на вкус как чай или компот. Зачем мне компот, сердилась она, если я люблю кофе. Плотный. С пенной шапочкой. А Рома не парился: проливал дрип в чашку – и готово. И кофе всегда под рукой, был бы кипяток.

Четвертый, получается.

Четвертый сентябрь без Вали. В следующем году будет юбилей. Рома не понимал, чего он хочет больше: умереть, как Валя, на седловине, замерзнуть в метель, погаснуть в темноте или, может, свалиться в трещину и пропасть без вести, так будет даже лучше, милосерднее к родным. Да какие у него родные… Кот. Кот!

Рома вздрогнул и схватил телефон.

«Маш, я балбес и идиот».

Ответ пришел почти сразу.

«Это понятно. Случилось чего?»

«Корм купить забыл. Ключ оставил, как всегда, а корм забыл. Магаз на углу, какие-то лапы на логотипе, увидишь. Кило купи, плз, деньги скину».

«Не вопрос. Завтра приеду. Легкой горы».

Рома ответил смайликом с глазами-сердечками, потом подумал: идиот, нафига, какие в жопу сердечки, хотел стереть, поздно, она уже увидела. Он покраснел. Официантка принесла американо, поставила перед ним на стол, он кивнул, не поднимая головы. Продолжал пялиться в телефон.

Четыре года назад они вместе совершали то восхождение. Он, Валя, Маша и еще восемь человек. Живыми вернулись семеро. Рома не мог простить себе, инструкторам, горе, миру, богу, кому там еще, что вернулся он, а не Валя. Его даже не было рядом, когда все случилось. Он просто не успел. Ему надо было идти в связке с ней рядом, ближе, но они все рассчитали, никто не ожидал, что Валю подведет сердце: она молодая, он молодой, они все молодые, черт подери.

Рома зажмурился. Он возвращался три раза. Этот уже четвертый. Маршрут с юга считается самым простым. Он мог бы уже пойти сложным – с севера. Мог бы. Но его цель – не вершина. Ему важно дойти до седловины, остальное его не интересует. Инструктора и новые попутчики не в курсе, он никому не говорит. Многие относятся к Эльбрусу как к божеству, проверяют себя на прочность, чего-то достигают, самоутверждаются.

Рома возвращается, чтобы на мгновение встретить Валю. Она там навсегда. Тело вывезли и похоронили, но живой и смеющейся он видел Валю в последний раз там – в предрассветной темноте, на белом фоне, когда он обернулся, а она махнула ему палкой. Очки, баф, вся экипировка, но он знал: Валя смеется.

Теперь он приходит на седловину – где-то там вмерз в лед последний Валин смех.

Черт.

Маша хорошая. Маша кормит Сурка в его отсутствие, что-то еще делает по дому, он не может не видеть ее заботы.

Но он тоже вмерз в лед.

Было бы честнее по отношению ко всем – к Вале, к Маше, ко всему миру – замерзнуть по-настоящему. Не вернуться.

Рома не думал всерьез о самоубийстве, но какой-то частью себя всякий раз надеялся, что у него откажет сердце. Там же.

«Вперед и вверх», – сказала женщина в метро.

«Легкой горы», – сказала Маша. Но Маша-то знает, почему он идет. Она повторила формулу просто так, потому что нельзя не повторить.

А если – не пойти?

Рома снова зажмурился, сильно, до боли. Он представил, как Маша открывает дверь его квартиры, заходит. Он почему-то думает, что она утыкается носом в его куртку и какое-то время стоит на месте. Он бы сделал так в квартире любимого человека.

Сурок выходит вперевалочку с утробным «я уже неделю как полгода голодаю» ревом. Маша балует кота, раскармливает, хотя знает, что коту вредно переедать.

Она наверняка варит себе кофе в медной джезве. Это была Валина джезва, теперь ее достает только Маша.

Все правильно. Черт. Ей-то нафига все это? Полумертвый мужик с мертвой женой. Чего она ждет? Что он оттает?

Рома, не открывая глаз, прислушался к своим ощущениям. Сегодня вроде бы все как обычно, но что-то иначе. Та женщина в красном. Вся острая, как меч из восточного кино, как веер, как еще сказать, но глаза… сколько в них тепла и сочувствия!.. Как будто она знала. Или как будто она оплакивала что-то в себе само́й.

Рома представил, как Маша сидит, скрестив ноги, на кухонном диване и держит руками кружку с кофе. Дует на пенку. У Маши длинные волосы, они рассыпаны по плечам, ему нравится, на самом деле, смотреть на волны волос, на Машины пальцы, на детскую припухлость губы, на ямочки на щеках, на ее брекеты, курносый нос. Она совсем не похожа на Валю. Она другая. Она мягкая. Безропотная. Сурок тоже это знает. Он ждет сентябрьской кормежки: раз в году он отрывается – две недели. Потом придется сажать его на диету.

Сердце сжалось, будто пропустило удар, будто ничего не случилось, но Рома вздрогнул от укола боли. Лед треснул. Болело не сердце, болело что-то другое.

Где оно?

Не открывая глаз, на ощупь он встал, сделал шаг в сторону. Потом открыл глаза, но ничего не увидел – только снежную белизну, предрассветную темноту и Валю в очках и бафе. Она больше не смеялась. Она подняла палку и помахала ему.

Она прощалась.

Рома пошел прочь от столика кофейни, на столе остывал нетронутый американо. На ходу достал телефон, набрал сообщение.

«Я домой».

«??? Что случилось?»

«Все в порядке. Приезжай ко мне».

«Сегодня?»

«Да. Корм куплю сам».

Маша в замешательстве отложила телефон и взяла в руки кружку с кофе.

На самом деле она уже была в Роминой квартире. Она сидела на диване, скрестив ноги, Сурок привычно дремал рядом.

Маша приехала почти сразу после того, как Рома написал, что стартует в аэропорт. Она могла приехать завтра, она знала, что у Сурка в мисках достаточно корма и воды, но она не могла ждать. Ей хотелось зайти в квартиру, провести ладонью по Роминым курткам, уткнуться носом в его одежду (она ничего не могла с собой поделать). Сварить кофе в старой медной джезве, обнять кота, наплакаться в его шерсть, успокоиться, задремать на кухне под пледом.

Примерить на себя чужую жизнь. Притвориться (перед собой? перед котом?), что она здесь совсем-совсем своя. Рома купил ей тапки – вишневые, со смешными помпонами. Она и так часто бывает у него, приезжает в гости, привозит еду или готовит у него на кухне. Рома оставляет ключи у консьержки. Он бы сделал ей комплект, если бы она попросила, Маша уверена. Но она не просит. Она не говорит ни слова, не делает ни шагу вперед. Выполняет любые Ромины просьбы и ничего не ждет взамен.

Брательник говорит, она чокнутая. Маша согласна. Но что делать, если ей ничего другого и не хочется?

Никого другого.

Рома с Валей были женаты три года, и все эти три года у Маши была иная жизнь. Она встречалась с однокурсником, чуть не вышла замуж, передумала, все время была занята, чуть не переехала работать в Нижний, но все-таки выбрала контору в Питере.

Потом не стало Вали.

Рома выглядел так, будто без подпорки упадет и умрет. Маша решила стать этой «подпоркой». На время, конечно. Нет, вся компания помогала – у них были чуть ли не «дежурства по Роме». Похороны, девять дней, сорок дней, потом первая годовщина… Время шло, из «подпорок» рядом осталась только Маша. Она узнала Рому гораздо лучше, чем раньше, и открыла в себе новое, более глубокое чувство. Сначала она не признавалась в этом даже себе. Думала, что Рома вот-вот оклемается, перестанет в ней нуждаться и она отступит, потихоньку выйдет из его жизни, пятясь на цыпочках, не дыша и стараясь больше не помешать.

В один из Роминых сентябрьских отъездов Маша поняла, что никуда не выйдет. Из этой жизни ее можно только выгнать. Или вытащить за шкирку.

Брательник, кстати, как-то попробовал.

– Ты не видишь, что ему никто не нужен? Ты хочешь остаток дней провести с котом на коленях в чужой кухне?

Она вообще-то хотела. Но промолчала. Маша часто молчала. Она молчала и о том, что сам брательник мается дурью и не может признаться в любви своей… как это сказать? Крашу? Крашице? Как сейчас говорит современная молодежь? В общем, девушке, по которой он безнадежно сохнет уже полгода. Нашелся тоже, коуч. Маше хотя бы не надо ни в чем признаваться Роме: она уверена, что он все понимает. Он иногда так смотрит на нее, будто видит ее насквозь. Вроде бы что-то собирается сказать, но молчит. И она молчит. Маша будет молчать сколько надо.

Ну вот так, да. Это ее выбор.

Рома едет домой.

Маша погладила Сурка и посмотрела в окно. Кухню заливал яркий, желтый, горячий сентябрьский свет.

Она перечитала последнее сообщение.

«Все в порядке. Приезжай ко мне».

Что случилось? Рейс отменили? Или?..

Маша сделала еще глоток кофе. Она варит кофе так: ледяная вода (обязательно минут десять в морозилке), несколько розовых бутонов, щепоть гималайской соли и свежемолотого перца. Розовые бутоны она покупает сама и держит их в керамической баночке в шкафу. У нее никогда не убегает кофе, потому что Маша не отводит взгляда от джезвы. У Вали кофе всегда убегал, она шутила, что на кухне живет кофейный монстр, который отвлекает ее в самую неподходящую секунду. Видимо, монстр покинул этот дом вместе с Валей. Маша вздохнула.