Читать книгу "Сага об Антилохе. Тайна Уробороса"

Глава 4

Мы сидели с лисой в одной комнате, слыша, как за окном горит человек. Его проклятия, вопли, крик влияли на нас по-разному. Лисица то и дело вздрагивала, оглядываясь, будто вот-вот что-то случится. Но ничего не происходило. Совсем ничего. Лишь вопль становился сначала громче, а затем тише, и тише, и тише… пока не превратился в хрип, что растворился в распространяющейся по округе дымке.

– Я проиграла? – спросила женщина. Та, что столетиями держалась, правила, и теперь, выплакав всё, на что была способна, вспоминала, как при всех пала на колени. Как перед простым воином потеряла самообладание. Как извинялась, позорилась пред всеми. Милиса задала самый волнующий её вопрос, ведь до неё дошло: то, что было там, – это не просто извинения, не сожаления. Слёзы – это слабость. И она проявила её как правитель, как командующая. Теперь резко встал вопрос: а сможет ли она что-либо сделать с этой ситуацией, изменить её в лучшую сторону или, наоборот, решением своим обречь всех нас на смерть?

Я не ебу, что на такое ответить. Я не правитель, не психолог, и, будь моя воля, из задницы, подобной этой, старый я, спрятав лицо, сказав «упс», сбежал бы. Клоун, или как меня называла Эрлина, – шут поступил бы именно так, спасая шкуру, не рискуя, не сражаясь. Шут поступил бы именно так, но меня заебало ассоциировать себя с шутом. Взявшись за запястье Милисы, кладу пальцы на её виднеющиеся вены.

– Пульс есть, сердце бьётся – хули нос повесила? Живая же, а значит, можешь этому пидарасу голову оторвать и в шею насрать.

Лиса моей жёсткости и юмора не оценила. Хотя какой тут, к чёрту, юмор? Мы сидим секунды, а они перерастают в минуты. Вскоре перестал быть слышен и треск костра, и лёгкий гул толпы, желавшей выродку поскорее оказаться в мире мёртвых, да на костре что пожарче и поярче.

– Антилох, я не понимаю вас, людей. У нас ведь нет ничего, мы ничего никому не доказываем, ни к кому не лезем, сами разбираемся и живём со своими проблемами. Так почему… почему они все к нам лезут?! Мы ведь не делаем ничего плохого. Жить, давать жизнь другим и быть счастливыми вместе со своим народом – это ведь такая мелочь, это так просто, это всё, чего я хочу. Так почему?

Милиса, сама того не понимая, назвала все причины, по которым соседи никогда и ни при каких условиях не дадут ей править таким способом.

– Потому что в этом и заключается сила. Ваша индивидуальность. – Кладу руку той на плечо. – И из-за того, что вы самостоятельные, что всё у вас есть, что не зависите от других, не позволяя себя контролировать, – вас будут давить. Милиса, если бы шёл разговор о простой команде, об авантюристах и их уставах, я бы сказал: вы идеальный капитан. Но тут немного другое. Тут мало делить действия на хорошие и плохие. Это политика, и, как мне кажется, термин «хорошо» и «плохо» в ней нужно заменить на «выгодно» и «невыгодно». Поверьте, я знаю: миром правят лицемерные мрази, подонки и безжалостные убийцы. Они правят нами так же, как фермер правит своей фермой, управляет скотом, закладывая на год падёж и рождаемость. Так политики, правители, без иронии, без особого сострадания, глядят и должны глядеть на свой народ. Жестоко и цинично, откинув чувства, видя в нас не личности, а работоспособный ресурс. Первый враг ваш – это не тот, который на границе империй или за королевствами, а тот, кто рядом, кто вроде как союзник, но при этом союзник, чьих намерений никто не знает. Север велик, опасен и жесток, все королевства знают это, и тут появляется сила, способная всем этим управлять, жить там, где начинаются ночные кошмары других. На такое способен лишь сильный правитель, и что-то подобное рано или поздно бы произошло. Пусть не с инквизицией, с кем-то другим. Когда тайное стало явным, соседи обратили бы на вас свой взор. Ведь сегодня вы сильная и независимая, да и попросту красивая девушка, а завтра что?! Демон, отказавшийся от человеческого облика, владеющий всеми необходимыми ресурсами для защиты, ещё и правительница крепости, с которой так удобно начать мятеж, наступление в сторону людских земель!

– Я бы никогда!..

– Вы можете стать врагом! – в ответ на то, что перебили, заявляю я.

– Каким врагом, какими соседями, Антилох?! Здесь нет разумных на дни пути во все стороны. Кроме наших земель, от нас, куда ни посмотри, повсюду тьма…

– Это не важно. Рано или поздно людей станет больше, появятся новые лорды, новые поселения, новые авантюристы. – перебил лису. – Знаете поговорку: у страха глаза велики? Так вот, если заставить человека бояться, ему и враг не понадобится – он сам его выдумает. И здесь под определение «враг» «хвостатая полукровка», взявшая под контроль простых аристократов с недоказанной родословной, обладающая даром к долгой жизни, подойдёт как нельзя кстати.

– Хочешь сказать, что мне нужно исчезнуть? Что мой народ должен строить из себя жертв, что они должны умирать от чудищ, голодать лишь ради того, чтобы власть имущие могли поверить в то, что мы люди, что не враги? Пока я жива, пока я правлю севером, я не позволю своим людям дохнуть с голода, как это принято у вас!

– У нас? – Это заявление задело. В первую очередь её. – У кого – у вас? Я не правитель, а простой авантюрист, случайно оказавшийся на севере. Лично мне даже муху, жужжащую над ухом, убивать жалко. И не нужно срываться на меня. Вспомните, кто вы и кто перед вами. Направьте свой гнев в нужное русло, лорд Милиса.

Лиса, та, что недавно рыдала, казалась беззащитной и слабой, – воспряла духом. Не жалость, а гнев помогли ей вспомнить то, кто она, а вместе с этим понять, ради чего всё делается, за что она боролась, борется и за что ей ещё предстоит побороться. На фоне её осмысления, того, как менялось личико дамочки, на дворе полностью стемнело. Понимание собственных желаний, принятие факта неизбежно наступившего сурового будущего – всё это я видел в лице хвостатой.

– Ваш враг сгорел заживо. Один из них. Отпразднуйте это или продолжайте дальше лить слёзы. Завтра придётся дать ответ, и если он не понравится инквизиции, вашему народу, видевшему слабость правителя, – завтра вас могут снять с должности. Освободив от терзаний совести, тяжести принятия решений, на которые вы не способны… – Говорил непривычно жёстко и грубо, заставив лису вновь оскалиться, выпустить эмоции, в которых читалось: «Как ты, сука, смеешь так со мной говорить, ничтожество!» Отлично. Этого я и добивался. Склонил голову, попрощался и вышел, отправившись на улицу, рассматривать то, что осталось от предателя, от выродка, пришедшего ударить в спину.

Его брань, проклятия, которыми он осыпал нас и весь неповинный народ севера, – всё это сгорело с первым языком пламени, коснувшимся его ног. Дальше слышались мольбы, наполненные пустыми обещаниями, горевшими вместе с его одеждой, кожей и иссыхавшими на ней слезами. Тогда я говорил с Милисой, не видел всего, но чувствовал это. Он умирал долго и мучительно, а я не видел, но видели и смотрели те, кому предстояло взяться за оружие, отомстить за тех, чья участь была немногим лучше участи этого урода. Он пришёл не как солдат. Он пришёл как саботажник, как тот, кто хотел обмануть, убить, а после – предать тех, чьё доверие, на потеху себе и своему командиру, предал. Пугало, а не человек. Он сгорел, а я, нисколько не испытывая к нему жалости или сострадания, – только холод. Холод и тихую, методично пульсирующую в артериях ярость. Так должно было случиться, и так будет со всеми, кто только посмеет тронуть меня и мою команду. В какой-то степени я могу попытаться обмануть себя, сказав, что плевал я на других, что собираюсь на болота исключительно ради себя самого. Но хуйня всё это. Я так зол, что даже обмануть себя и свои эмоции не в силах.

– Впервые вижу тебя таким, Антилох, – говорит Эрлина, стоящая за спиной, когда я глядел на останки пожарища, на кости, торчащие из пепелища. Её голос прозвучал негромко, но чётко, перекрывая шорох рассыпа́емых по двору углей работяг.

– Каким? – Закрыв глаза, я выдохнул. Спокойно. Перед глазами ещё плясали оранжевые блики, но в уме наконец воцарилась тишина. Не та благословенная тишина покоя, а тяжёлая, густая, как мгла, отгородившая от представления уродства искореженного человеческого тела, сгоравшего в огне заживо.

– Озлобленным, – ответила та, что без тени сомнения резала глотки раненым, драла зубы из человечьих голов, словно цветочки собирала, при этом умудряясь обучать этому ремеслу молодого парня. Странный тут не я. Не я изменился. Не я… или же… Может, это и есть настоящий я? Тот, кого мир выковал из задрота-попаданца – не в героя, а в это. В существо, которое может холодно наблюдать за казнью и чувствовать лишь удовлетворение от хорошо выполненной работы.

– Я могу и готов оправдать даже убийцу, – кулаки сжались, гнев переполнял от воспоминаний истории жабы, от планов этой мёртвой мрази, – кого угодно можно оправдать. Но не предателя. Не ту мерзость, что прикрывается улыбкой друга. Что решила Сельвана? Милиса пока ещё не готова. Лорд сейчас должна быть в ярости, должна протрезветь к утру. Иначе зачем она вообще нужна?

– Должна, – одобрительно кивнула эльфийка, и в её глазах промелькнуло что-то похожее на усталое понимание. Она смотрела не на пепелище, а куда-то в сторону крепостных стен, за которыми слышался сдавленный рокот толпы. – Она сломалась, Антилох. Это глаза не правителя, а затравленного зверя, который потерял своё логово и щенят. Инквизиторша грозит взять командование крепостью и гарнизоном на себя. Плевать, что будет с лисой. Мы выступаем завтра, с рассветом, двумя группами. Сначала разберёмся с теми, кто ждёт в засаде, а после, через болота, попытаемся окружить и поймать их командира.

– Кастодий, так его звали? – спросил я, не отводя взгляда от углей. Это имя – Кастодий – было похоже на скрип ржавых петель. Эльфийка угукнула. – Я пойду с вами, Эрлина. Я обязан пойти. Чувствую это. Внутри всё кипит, требует…

– Кто требует? – Положив руку мне на спину, нервно спрашивает ушастая. Её пальцы легли точно между лопаток, будто пытаясь нащупать не мышцы, а что-то иное, что могло шевелиться под кожей. «Кто?» С этой мыслью волна гнева отступила, сознанию вернулась прошлая лёгкость и ясность. В голове повторился её вопрос, ощутил мысль, будто я самолично собирался схлестнуться с этим уродом, оторвать ему голову, вырвать сердце. Не как тактик. Не как капитан «Гнилой Шестёрки». А как… нечто иное. Древнее. Голодное.

Меня колотнуло. Ощутив на языке солёность крови – я прикусил губу, – вздрогнул, так и ничего не ответив, ушёл в сторону стен. Со мной явно что-то не так. Но что именно – разбираться с мыслями тяжелее, чем открытый бой с тем, кто явно сильнее тебя. Эта чужая ярость, это холодное, всепоглощающее желание убивать… оно начинало казаться правильным, холодило мою кровь, и я ничего не мог с этим поделать.

Ночь перед выходом не была спокойной. Лесная Гавань не спала – она затаила дыхание, точила клинки. Из открытых окон домов, пропахших дымом, влажным деревом и страхом, доносился не плач, а сдавленное бормотание, прерываемое резким скрежетом стали о камень. Точили. Точили всё: косы, переделанные под алебарды, старые, передаваемые по наследству мечи, охотничьи ножи, наконечники стрел. Каждый скрежет был словно обещание: «Я отомщу».

На площади, у потухшего костра, где несколько часов назад кричал предатель, теперь стояли группами. Не толпой – а именно группами, по семьям, по цехам, по улицам, где все друг друга знали. Они не говорили о тактике или шансах. Они перечисляли имена, как заклинание, как молитву, что будет способствовать их мести. Хриплый голос старика: «Марта, дочь моя… с ребёнком ушла в болота». Женский шёпот, полный невыплаканных слёз: «Братья… оба мальчишки совсем… не вернулись». Молодой парень, лицо которого было искажено не горем, а чистой, неразбавленной ненавистью: «Они Таську… на глазах у всех…» Фразы обрывались, но все и так понимали. Понимали и сжимали кулаки так, что ногти впивались в ладони.

Месть здесь не была благородным порывом или долгом чести. Она стала биологическим императивом. Единственным способом не сойти с ума…

Рассвет пришёл серый и мокрый, будто небо просочилось сквозь сито и теперь висело над землёй холодной, влажной пеленой. Первый отряд – тридцать человек, рабочий многофункциональный коллектив со сложной тактикой, с стоящей во главе инквизиторшей. Закастеневший отряд, не лучших, не самых отчаянных, а тех, кого не жалко было потерять. Мы сыграем роль главной группы, собрав в себе все сливки, чтобы враг из чащи следил именно за нами, готовился встречать именно нас.

Ночью Кая, вернувшись, как призрак, доложила: кроме нескольких патрулей наг, нашлась группа дозорных – людей. Профессионалов. Они ждали нашего выхода, имелись как лошади, так и отряды для связи. А значит, они на шаг впереди, на километры ближе к своим, а те, в свою очередь, уже при нашем выходе имеют стратегическое преимущество как в скорости реагирования, так и в позиции обороняющихся, тех, кому не требовалось наступать по кишащим чудовищами лесам. Не разузнай мы о них, подохли бы перепуганными с обосранными штанами в первой же засаде. Но ключевое здесь – «если бы мы не знали, а мы знаем».

Едва тяжёлые ворота Лесной Гавани со скрипом затворились за нами, Кая, растворившаяся в предрассветных сумерках, подала сигнал – подражая крику болотной совы. Разведчики разделились. Один побежал с вестью в сторону предполагаемой засады. Другие остались следить.

Наш план был прост, как удар топора, и так же рискован, как неконтролируемое падение дерева. Мы – яркая, шумная мишень. Мы идём медленно, нарочито неосторожно, по самому очевидному пути. Мы позволяем лазутчикам сесть на хвост. А потом, в условленном месте, Кая и те, кого она успеет привести из второй группы, уберут хвост. Бесшумно. Как школьник бритвой пытается стереть в дневнике плохую оценку. После этого вторая группа – настоящая мощь, сплошь инквизиторы и ветераны, ведомые проводниками-жабами, – выйдет позже и пойдёт не за нами, а в обход, по тайным тропам, известным только коренным обитателям трясин. Длинный путь. Путь через самые топи, чтобы вынырнуть у врага за спиной в самый нужный момент. К счастью, помимо основного войска, опомнившись, придя в себя, к нам присоединилась сама Милиса. Она была готова убивать, и это не могло не радовать.

Как и запланировано, мы шли впереди, широко, медленно. Земля под ногами быстро теряла твёрдость. Влажный воздух обволакивал лицо, заставляя дышать чаще, покрывая испариной лицо, а оружие – лёгкой пеленой влаги. Сладковатый, тяжёлый, густой запах гниения и сырости болота разлился вместе с рекой, растаскивая по округе гниющие трупы убитой нечисти. Они лежали перед нами как ориентиры, как следы просочившихся во все стороны ручьёв.

Земля поглощала обувь, слои всасывающей в себя грязи пожирали сапоги, заталкивая и проталкивая в них застоявшуюся воду. А ведь помимо неё был ещё и другой враг. Змеи, пиявки, ебучие насекомые в виде огромных комаров, а с ними – туман. Туман стелился по чёрной, словно дёготь, воде, цепляясь за коряги, которые в полумгле обретали зловещие очертания: сгорбленные старухи, скелеты с раскинутыми руками, когтистые лапы, полумрак игрался с моим сознанием. В далёких, отдельно заплывших с потопом, застоявшихся лужах вода местами была покрыта плотным, маслянистым ковром из ряски, у кромки плескалась розоватая, пузырящаяся пена. Эрлина говорила – там гнили растения и, если принюхаться, пахло чем-то более резким, чем просто тина. С растениями под водой гнили и трупы.

Воздух был наполнен зловонием и тишиной. Но не мирной, не благословенной, сулящей лёгкую прогулку. Это была звенящая, напряжённая до предела тишина засады. Тишина, в которой каждый звук – хлюпанье сапога в грязи, отдалённый всплеск, шелест куста – отдавался в висках глухим ударом. Здесь не было места героическим речам. Здесь требовался тот, кто тише дышал, чьи глаза видели обман в игре света и тени на воде, чьи уши слышали ложь в естественных звуках болота и старого леса.

Я шёл, и этот пейзаж вдалбливался в сознание не ужасающей красотой болот, а абсолютной, первобытной чуждостью моего пребывания здесь. Это был не наш мир. Это было царство наг, жаб, пиявок и гнили. И мы, люди, эльфы, зверолюды, вторглись в него. Нашими союзниками здесь были лишь ярость, холодная ненависть да несколько жаб-проводников. И, сука, шли жабы не впереди отряда, а по бокам, их приземистые фигуры почти сливались с рельефом.

Я окинул взглядом своих. Тайгрис шла, чуть выставив вперёд могучее плечо, большой щит. Её тигриный хвост был полностью расслаблен, волокся по грязи, иногда чуть подёргивался, уклоняясь от чужих ног. Наш танк была как сжатая пружина, готовая распрямиться в смертоносном, быстром броске. Эрлина, наши глаза, так же была максимально сосредоточена – ни камуфляжа, ни особой брони, волосы распущены так, чтобы враг точно понял, кто перед ним, понял, что козырь, цель, которую они преследуют, была на виду. Эльфийка непрерывно сканировала местность, вычисляя углы, дистанции, возможные укрытия. Деструксия… Почему-то не уступив место зрячей Ирме, сжимала свой посох так, что, казалось, дерево вот-вот треснет. На её обычно дерзком лице застыла неизвестная мне гримаса, почти болезненная серьёзность.

Кая работала отдельно. И при этом её присутствие вполне ощущалось. Сложно описать, но я чувствовал её рядом, как лёгкое тепло, исходящее от дышащего тебе в лицо невидимого человека. Убийца работала как полагается убийце, чего не сказать о саппорте, самом громком человеке во всём нашем отряде. Алисия, самая юная, старалась делать всё как учили. Дышать ровно, идти и ступать уверенно, след в след, но её широко раскрытые глаза выдавали внутренний ужас, а покачивания, частые падения и создаваемые всплески, расходившиеся по грязи, демаскировали весь отряд. Она не просто шла через болото – она шла сквозь самую гущу собственных страхов и понимания: она станет той, кто может нас всех похоронить! Девка пребывала в тихом ужасе, молчаливо, взглядом извинялась за каждое падение, толком и не осознавая, что на это и был расчёт. Враг должен знать, что мы идём, что приближаемся, и он уверен в том, где нас встречать. А то, что она не знала этого, лишь шло на руку. Её неуклюжесть – одна из наживок, заброшенных под пасть самоуверенного хищника.

Вскоре послышалось знакомое угуканье, затем, через время, чириканье птички чуть спереди, от чего на лице вечно серьезной Эрлины проступила улыбка. Чуть подотстав, она тихо шепчет мне на ухо:

– Кастодий точно узнает об идущем к нему отряде. Группа разведчиков, что позади нас, убита, никто не сбежал. Кая продолжает преследовать посыльных, жабы с Милисой, как и планировалось, уходят на крюк, а нам пора становиться на привал. – Это был похоронный марш, исполненный пересмешниками-северянами и Каей. Красиво пели птички спереди и с фланга, пели по тем, кто думал, что север сломлен. Ха-ха-ха.

Отряд встал на привал, начал укрепление лагеря. Ночь прошла быстро, я спал как ребёнок, и с утра с новой песней до нас донесли следующее:

Впереди засада. Номер один по приоритету – Кастодий со своими паладинами, а также несколько трупов возвращавшихся на позиции разведчиков и Кая, что воссоединилась с нами на самых подступах к месту, где всё решится. Впереди нас всех ждало испытание на прочность – для наших тел, для нашего духа, для той древней, голодной сущности, что дремала во мне, прислушиваясь к моим решениям, подслушивала мои мысли. Уроборос, извергающееся из его пасти морозное пламя предвещало скорую встречу, битву, которую дракон внутри ждал ничуть не меньше меня.

Дурной знак. И предчувствие у меня скверное. Задом чувствую, что-то здесь не так!

Глава 5

Не туман, не полусумрак не способны скрыть от опытного командира факт того, что его засада обнаружена, а враг готов к встрече ничуть не меньше его самого. Отряд инквизиторов и мой отряд встретились на узкой болотной кромке, меж луж, двух разлившихся болот, на длинной, петляющей тропе, где местами, пройти вширь могла лишь группа числом не более чем из трёх. По бокам не спрятаться от лучников, вокруг – утопшие, разложившиеся да попрятавшиеся под поднявшимися водами завалы старых деревьев. Тропа идеально просматривается, легко блокируется, те, кто впереди, в одинаково выгодных условиях с теми, кто позади, ещё не ступил на неё. Кастодий ждал от нас первого шага и попытался выманить, приказав своим бойцам вывести вперёд пленников.

«Спасите их, если кишка не тонка!» – поставив пятерых крестьян на колени, одному за другим инквизиторы принялись резать глотки. Первый пал сразу, как только стал на колени. Под мольбы второго вперёд рванула Эрлина, пустила стрелу и тут же едва не попала под встречный выстрел церковного снайпера. Её прикрыл воздушный барьер Ирмы, и в итоге тот выродок-инквизитор зарезал ещё двоих, а тех, что вырвались вперёд, пристрелили его дружки. Провокация почти не удалась, оба отряда остались при своих позициях, продемонстрировав готовность к отражению самых разнообразных атак, исходящих от врага.

– Именем старшего инквизитора, я, Сельвана…

– Ты грязная сука, недостойная звания инквизитора, покрывающая полудемонов, и ты сдохнешь вместе с ними! – отчётливо дав понять, что знают, против кого выступили, отвечают Чёрные паладины. Сельвана в бешенстве, словесно что-то пытается доказать, но с той стороны вышедший в нашу сторону мужик снимает штаны, трясёт своим слишком мелким, чтобы рассмотреть, членом, крича о том, для чего нужен рот старшего инквизитора Сельваны. Как я и предполагал, слова, титулы там, где никто не видит, там, где нет всесильного, следящего за всем органа правопорядка, – бессильны. Тут справедливость, правота за тем, кто последний останется на ногах, умудрившись сохранить жизнь.

Выйдя вперёд, ровно под щит Тайгрис, я крикнул «смельчаку, что на словах ебал Сельвану»:

– Именно так принимают в Чёрные паладины? Вы все сосали Кастодию, ёбаные педики!?

Ох, блять, как там всё зашабуршало, забурлило! Я, блять, не видел их, растворившихся в засадах, но слышал ругань приоткрывшую их положения.

– Молодец, Антилох. – Приподняв щит, сделала ко мне полшага Тайгрис. – Ванадис, точно это поможет подсчитать врагов.

Бля, фига! Это не только мне морально помогло, но и физическую пользу оказало, ха! Я так несколько часов продолжать могу.

– Эй, ты, пиздабол, что должен был засохнуть на мамкином анусе, сколько хуёв тебе пришлось пересосать, чтобы говорить от имени педофила Кастодия?! Говорят, что он любит исключительно мальчиков помладше, что у него горем!

– Сукин ты сын, это не правда! – Хуесос обозлился, сделал лишний шаг вперёд, и Эрлина, занимавшаяся зачарованием стрелы, готовившаяся, ждавшая, тут же улучив момент, пустила её. Для преодоления дистанции снаряду, напитанному маной, понадобилось в разы меньше времени. Хуесоса ждала смерть, но аура, барьер, возникшая прямо перед его носом, цветом пустынно-сухим, поймала её. Из-за стволов старых, косых деревьев показался всадник в чёрных доспехах, с чёрным шлемом и хвостом, таким же, как его душа, – чёрным, вырывавшимся из шлема.

– Твой язык остр, Антилох, но что насчёт меча? – Поравнявшись с испуганным прислужником, говорил он голосом взрослого, почти не отличимого от адекватного мужчины, человека средних лет. Он был весь в чёрном, этакий чёрный рыцарь, аура которого совершенно не отличалась от ауры простого человека. Он ли это? Кинув ещё пару громких заявлений о том, кто мать Кастодия, как я с ней развлекался и что бы сделал при новой встрече, ловлю лютую ненависть, ругань с той стороны и полное молчание от самого инквизитора-рыцаря. Он слушал, наверняка запоминал и был молчалив, терпелив, понимая, что мы просто обмениваемся провокациями. Слова его подопечных, что были связаны с убийствами, зацепили моих людей, меня в том числе, а мои – задели уязвлённую гордость его уродцев, при этом не достигнув ледяного сердца выродка. Хорошо, что здесь нет Милисы, иначе нас бы уже добивали на этой ебучей, узкой болотной тропе.

– Тебе совсем не жаль этих несчастных? Ещё бы, ты ведь такое же чудовище, как и все они… – Указав мечом на трупы с перерезанными глотками, крикнул мне Кастодий.

– Твои сосуночки резали им глотки, не я! – Окончательно поставив точку в словесном споре, в том, что нас не выманить на косу, добавляю: – Пидорасы вроде тебя только и способны винить других во вселенских бедах. Признайся, Кастодий, у тебя просто нет яиц, и сам ты – ничтожество, что, имея численное превосходство, боишься женщин и мальчишки, что прячется у них под юбкой. – После своего высказывания подзываю Алисию – хз зачем, думал, что не понадобится, но я кое-что припас как раз для такой встречи. Девчонка передаёт мне сломанный клинок. – Кастодий, ты выглядишь как обсосок, как нищий, слабый, завистливый хуесос, не сумевший добиться того, чего достигла уважаемая Сельвана. Твой член короче этого сломанного меча! – Я поднял обрубок, а после со всего плеча швырнул его на тропу, так, что тот, крутанувшись в воздухе, вонзился в землю. – Возьми, тебе и твоим нищим, немощным уродцам, способным воевать только с детьми, он непременно понадобится!

Я не видел его лица, но заметил, как вперёд наклонился силуэт, как приподнялись руки, будто тот готовился отправить лошадь в галоп по болоту. Давай, сука, докажи всем и себе, что ты ахуенный перец, пустись вперёд!..

Кастодий, замерев на секунду, дёрнул поводья в сторону, развернул коня на сто восемьдесят и через плечо, поглядев на меня, молча увёл того назад, за ряды своих ублюдков. Не получилось, как я и предполагал. Хе-хе, трусливый хуесос, ты думаешь, что, сбегая сейчас, поступаешь мудро? Напротив, я должен сказать тебе спасибо. Ведь бегством своим ты лишь улучшил наше положение, дав возможность дождаться помощи.