Читать книгу "Двадцать два несчастья. Книга 4"

Глава 5

Проснулся я от тихого, но отчетливого всхлипа.

Несколько секунд лежал неподвижно, тщетно пытаясь сообразить, где нахожусь. Узкая кровать, чьи-то приглушенные гортанные голоса за дверью, топот в коридоре, тусклый свет из окна… Ага, хостел в Москве, точно.

Тихая, мать ее, гавань.

Всхлип повторился. Я повернул голову и увидел Марину.

Она лежала на своей кровати, свернувшись в тугой клубок под двумя тонкими одеялами, и тряслась. Не сразу я понял, что она не плачет, а мерзнет. Зубы ее мелко-мелко стучали, плечи подрагивали, а из-под одеяла торчали босые ступни, которые она поджимала, пытаясь согреть.

Батарея под ее окном была едва теплой – я это еще вчера заметил, когда выбирал кровать у стены, где вообще батареи не было. Я-то ладно, у меня жировая прослойка как тулуп работает, а вот Марина… Ночью температура явно упала, и девушка, судя по всему, промерзла до костей, но так и не решилась ни разбудить меня, ни взять второе запасное одеяло из шкафа, которое мне так и не пригодилось. А Носик-то, похоже, гордая. Или стеснительная. Или и то и другое.

Я тихо встал, взял свое нагретое одеяло и осторожно накрыл Марину. Она вздрогнула и приоткрыла глаза.

– С-сергей?..

– Спи. Рано еще.

– Мне… н-не холодно… – пробормотала она и тут же плотнее закуталась, выдавая себя с головой.

– Конечно, не холодно. Спи.

Она хотела что-то сказать, но я уже отвернулся и направился в ванную. Пусть согреется и доспит – времени достаточно. Даже шести еще нет.

Вода в душе была едва теплой, но я все равно простоял под ней минут десять. Когда вышел, обмотанный полотенцем, Марина уже не спала.

Она сидела на кровати, закутанная в три одеяла, и смотрела на меня. Точнее, смотрела на мое отражение в зеркале шкафа-купе напротив ее кровати – видимо, не ожидала, что я выйду так быстро. Или в таком виде.

Ее щеки мгновенно залились густой краской, и она уткнулась взглядом в телефон с таким вниманием, будто там решалась судьба мира. Или шла онлайн-трансляция второго пришествия.

Я мысленно чертыхнулся. Номер крошечный, ванная одна, деться некуда. Молча прошел к своей кровати, взял приготовленную одежду и снова скрылся за дверью.

Когда вышел уже одетым, Марина все еще сидела в той же позе, только теперь телефон лежал экраном вниз, а она сосредоточенно разглядывала стену.

– Извини, – сказала она, не поворачивая головы.

– За что?

– Ну… – Она еще больше покраснела и махнула рукой в сторону зеркала. – За это.

– Марин, ты же врач. Неужели голого мужика не видела? Тем более все стратегические места были закрыты.

Она открыла рот, закрыла, снова открыла.

– Видела. Но не… – Осеклась и покраснела еще гуще, хотя, казалось бы, куда уж больше. – Не тебя.

Повисла неловкая тишина, и я, решив не развивать тему, приказал:

– Иди в душ. Нам еще позавтракать нужно успеть.

Она кивнула и прошмыгнула в ванную, прижимая к груди скомканную одежду. Дверь за ней закрылась, щелкнул замок.

Пока Марина плескалась в душе, я проверил телефон. Новых сообщений не было, если не считать рекламы от мобильного оператора. Танюха, видимо, еще спала, Валера пока не научился писать, а остальным я был не настолько интересен, чтобы беспокоить в такую рань.

Что удивительно, уже который день молчала Алиса Олеговна, которая так рьяно уговаривала меня сходить с ней на вечеринку назло бывшему. Но сам ей я не писал, ну его на фиг, ни к чему будоражить зверя. Не пишет – и слава богу. И так у меня аншлаг, блин.

Словно в подтверждение моих мыслей из ванной вышла Марина – умытая, причесанная, в джинсах и свитере, с ярким румянцем на щеках. То ли следы смущения еще не до конца сошли с ее лица, то ли оно вспыхнуло снова. Тем не менее она явно справилась с собой.

– Готова? – спросил я.

– Почти. Дай мне минуту.

Она собрала волосы в хвост, проверила сумку, три раза убедилась, что папка с документами на месте, охнула, метнулась в ванную, потом зачем-то полезла под кровать. Типичное поведение человека, который боится забыть что-то важное и поэтому по триста раз перепроверяет очевидное.

Завтрак в хостеле «Тихая гавань» оказался ровно таким, как я ожидал: функциональным, но не более. Небольшой зал со столами, пластиковые стулья, кофемашина с растворимым кофе, электрочайник, микроволновка. На стойке выстроились пакеты с овсянкой быстрого приготовления, нарезанный хлеб, мини-йогурты, порционное масло в фольге и джем в маленьких пластиковых контейнерах. Отдельно стояла тарелка с вареными яйцами, порезанные заветренные лепестки помидор и миска с сосисками, которые выглядели так, будто пережили уже не одно утро.

Мы взяли по тарелке. Я по привычке изучил состав йогурта на этикетке – признаться, Система (вернее, угроза скорой смерти) приучила относиться к еде как к топливу и строительному материалу, а не как к удовольствию, и теперь я автоматически высчитывал калории и искал скрытые сахара, чем в той жизни не страдал.

Марина положила себе овсянку и одно яйцо, посмотрела на это богатство без энтузиазма, но жаловаться не стала.

В зале было еще человек пять. Вчерашний мужчина в мятом костюме, тот самый, чья жена отменила бронь, сидел в углу и уныло жевал сосиску. При виде нас он дико, с подвыванием, зевнул и кивнул с видом человека, пережившего стихийное бедствие и смирившегося с судьбой. Я кивнул в ответ. Хотя мне его проблемы не близки, но мужская солидарность не пустой звук.

– Про утро… – начала Марина тихо, размешивая неаппетитную даже на вид кашу.

– Забыли.

– Нет, я хочу объяснить. – Она уставилась в тарелку. – Я не специально смотрела. Просто зеркало напротив, и ты вышел, а я…

– Марин.

– И то, что я сказала про «не тебя»… Я имела в виду совсем другое! То есть я хотела сказать, что на работе пациенты – это одно, а тут… – Она окончательно запуталась и замолчала, покраснев.

Я отложил йогурт и посмотрел на нее, думая, как легко некоторые люди могут раздуть из мухи слона и сами же испугаться. И вот как мне ее успокоить? Она же теперь зациклится!

– Ничего страшного не произошло, – сказал я очевидное. – Номер маленький, ванная одна. Бывает.

Она выдохнула.

– И за ночь тоже извини. Надо было просто взять из шкафа одеяло, а не мерзнуть, как дура.

– Почему не взяла?

– Не знаю. – Она пожала плечами. – Неудобно было. Ты спал. Боялась, что разбужу.

– В следующий раз не бойся, – сказал я. – Договорились?

Она кивнула и слабо улыбнулась.

– А он будет? – спросила Носик. – Следующий раз? Мы же вечером улетаем.

– Не уверен насчет общего номера, но, когда поступим, нам придется прилетать, Марин. Так что никуда ты от меня не денешься! – Сказав это с деланой строгостью, я поинтересовался: – Ты все собрала? Деньги, вещи, документы?

Ее лицо снова напряглось, и Носик машинально потянулась к сумке, проверяя, на месте ли папка, хотя заглядывала туда десять минут назад, когда мы садились за стол.

– Волнуешься? – спросил я, хотя ответ был очевиден.

– Ужасно. – Она отложила ложку и вздохнула. – Сергей, а вдруг они спросят что-то, чего я не знаю? А вдруг мой реферат им не понравится? А вдруг…

– А вдруг метеорит упадет на институт, и нам вообще не придется сдавать документы.

Она фыркнула, почти улыбнувшись.

– Ты невыносим! И зануда!

– Я реалист. Метеорит статистически маловероятен. А вот то, что ты сдашь документы и поступишь, – вполне рабочий сценарий.

– С чего такая уверенность?

– Ты умная, целеустремленная и приехала в Москву, чтобы поступить в аспирантуру. Это уже отсекает девяносто девять процентов конкурентов, которые побоялись рискнуть.

Марина посмотрела на меня, и в ее глазах что-то изменилось – какая-то мысль, которую она не озвучила. Я не стал запускать эмпатический модуль, чтобы узнать, что именно, потому что иногда лучше оставаться в неведении. Да и чего там знать… втюрилась, блин, девчонка, и я понятия не имел, что с этим делать. Какое-то проклятие прям на этом теле! Сбылась мечта толстяка Михайленко, только не с ним.

Мы доели завтрак, я сделал себе растворимый кофе, который оказался именно таким, как выглядел: коричневым и горячим. На этом его достоинства заканчивались, но кофеин есть кофеин, а организму нужно было проснуться окончательно. Откровенно говоря, я не выспался. И легли поздно, и встал я по привычке рано.

До метро мы дошли за десять минут. Утренний мокрый холод кусал лицо, но после душного хостела это было даже приятно. Марина куталась в куртку и обреченно поглядывала по сторонам. Словно пыталась запомнить дорогу, но понимала, что все равно заблудится. Навигатор она по какой-то причине игнорировала и целиком полагалась на меня.

Московское метро в час пик – это отдельный вид испытания. Мы кое-как втиснулись в вагон, набитый людьми до такой степени, что дышать приходилось по очереди с соседями. Марина вцепилась в поручень и прижалась к двери, стараясь занимать как можно меньше места. Ее сумка болталась где-то между мной и толстым мужчиной в пуховике, который, судя по выражению лица, проделывал этот путь каждое утро и давно перестал испытывать по этому поводу какие-либо эмоции.

– До «Рижской», там переход, дальше по оранжевой до «Профсоюзной», – сказал я Марине, перекрикивая шум поезда.

– Запомнила, – кивнула она, хотя по глазам было видно, что через минуту в памяти рыбки Дори Носик останется только название конечной станции. Да и то не факт.

Вскоре стало чуть свободнее, и мы даже смогли сесть. Марина достала телефон и с головой ушла в переписку с обеспокоенной мамой: «Доченька, вас хорошо покормили?» – заметил я краем глаза, а сам привычно принялся разглядывать пассажиров. Вот офисный планктон в наушниках, вот студент с рюкзаком, набитым так, будто он собрался в поход, вот пожилая женщина с хозяйственной сумкой…

Система сработала, как обычно в таких случаях, но самопроизвольно и в каком-то новом режиме, словно постоянно сканировала пространство вокруг меня.

Внимание! Зафиксирована критическая аномалия сердечного ритма!

Объект: женщина, 72 года.

Пароксизмальная фибрилляция предсердий, ЧСС 156 уд/мин.

Риск тромбоэмболии повышен!

Рекомендация: немедленное медицинское вмешательство!

Я повернул голову. Красный контур Системы обозначил пожилую женщину в бордовом пальто, которая сидела через проход, прижимая к груди большую хозяйственную сумку. На первый взгляд ничего тревожного: обычная бабулька едет по своим делам. Но я увидел и бледность лица, и капельки пота на лбу, и слегка синеватый оттенок губ.

А главное – она сама явно не понимала, что с ней происходит. Сидела, смотрела в одну точку, время от времени потирая грудь, словно ей кофта жала.

– Марин, – негромко сказал я.

Она подняла глаза от телефона.

– А?

– Видишь бабушку в бордовом пальто?

Марина посмотрела. Несколько секунд изучала женщину, и я заметил, как ее взгляд изменился.

– Бледная, – прошептала она. – Потливость. Цианоз губ. Сердце?

– Фибрилляция предсердий. Нужно вмешаться.

Марина кивнула и резко поднялась первой, не раздумывая ни секунды. Я встал следом.

– Извините. – Она присела рядом с бабушкой на освободившееся место и мягко тронула ее за руку. – Вам нехорошо?

Бабушка вздрогнула и посмотрела на нее мутными глазами.

– Что? Нет, нет, девочка, все хорошо. Просто душно тут… да и спала я плохо…

– Я врач. – Голос Марины изменился: исчезла неуверенность, появилась спокойная профессиональная твердость человека, который знает, что делает. – Позвольте, я вас осмотрю.

Бабушка заморгала.

– Врач? Но я же говорю, в порядке…

– Пульс можно?

Марина уже взяла ее за запястье, не дожидаясь разрешения. Нахмурилась, считая про себя. Пассажиры начали оборачиваться, кто-то достал телефон – не звонить, а снимать. Толстый мужчина в пуховике поднялся, освобождая место рядом.

– Выраженная аритмия, – сказала Марина мне вполголоса. – Очень частый, неравномерный.

Она снова повернулась к бабушке:

– Как вас зовут?

– Элеонора Петровна, – растерянно ответила та.

– Элеонора Петровна, вы принимаете какие-нибудь таблетки? От сердца, от давления?

– Ну… От давления пью.

– А от аритмии? «Бисопролол», «Метопролол», «Соталол» – что-нибудь такое?

Бабушка помотала головой и испуганно посмотрела на меня:

– Нет… А что, надо?

Марина потянулась к телефону.

– Нужно вызывать скорую, – сказала она.

– Погоди, попробую иначе. Сейчас.

Я нашел панель экстренной связи у двери и нажал кнопку. В динамике щелкнуло, пошел гул линии.

– Машинист, – сказал я четко. – В вагоне пассажирке плохо, подозрение на тяжелую аритмию. Выходим на следующей станции, нужна медицинская помощь на платформе.

– Принял, – ответили после короткой паузы. – Оставайтесь на связи.

Тем временем Марина посмотрела бабушке прямо в глаза и проговорила:

– Элеонора Петровна! Сейчас мы с вами выйдем на станции и вызовем врачей. Не волнуйтесь, просто пойдете с нами.

– Но мне же на рынок надо! – слабо запротестовала бабушка. – Там сегодня селедка по акции…

– Селедка никуда не денется, – твердо сказала Марина. – А вот с сердцем шутить нельзя. Мы просто хотим убедиться, что с вами все в порядке.

Поезд начал замедляться. Марина помогла бабушке подняться, я подхватил ее сумку. Несколько пассажиров посторонились, давая нам пройти к дверям.

На платформе «Рижской» Марина быстро огляделась и направилась к красно-синему терминалу экстренного вызова с надписью SOS. Я вел бабушку под руку; та шла медленно, шаркая ногами, и все еще неубедительно бормотала про селедку и акцию.

– Девушка, ну правда, не надо никого вызывать, – уговаривала она. – Мне уже лучше…

– Элеонора Петровна. – Марина обернулась, не замедляя шаг. – У вас мерцательная аритмия. Знаете, что это такое?

– Нет…

– Это когда сердце бьется неправильно. Не ровно, а как попало. Из-за этого могут образоваться тромбы, и, если такой тромб оторвется и попадет в мозг, будет инсульт. Вы хотите инсульт?

Бабушка побледнела еще сильнее и чуть не сбилась с шага, хорошо, я успел поддержать.

– Нет.

– Вот и я не хочу. Поэтому сейчас приедут врачи, сделают вам кардиограмму и, если нужно, отвезут в больницу. Там подберут лечение, выпишут таблетки, и будете жить долго. И за селедкой ходить сколько угодно.

Это было сказано так убедительно, что бабушка перестала сопротивляться и только обреченно кивала.

У колонны экстренной связи Марина нажала кнопку и коротко, четко описала ситуацию дежурному: женщина, около семидесяти лет, признаки пароксизмальной фибрилляции предсердий, нужна бригада скорой. Через минуту к нам подбежал хмурый сотрудник станции, а еще через пять на платформу спустились фельдшеры.

Пока один из них разворачивал портативный кардиограф и цеплял электроды на грудь бабушки, Марина стояла рядом и давала пояснения: когда заметили симптомы, какой был пульс при пальпации, что пациентка принимает из препаратов. Говорила коротко, по существу, без лишних слов.

Я смотрел на нее и видел совсем другого человека. Та растерянная девушка, которая вчера тряслась в Шереметьево и округляла глаза, глядя на цену капучино, осталась где-то в хостеле «Тихая гавань». Здесь, на платформе метро, стоял врач-профессионал.

– Фибрилляция подтверждается, – сказал фельдшер, глядя на ленту ЭКГ. – Пароксизм, похоже, свежий. Бабуля, в больничку поедем?

– А селедка?.. – жалобно спросила Элеонора Петровна, с отчаянием цепляясь за последнюю надежду о том, что вот сейчас все засмеются и скажут, мол, ничего у вас страшного, дело житейское, дадут таблеточку и она поедет дальше.

Но все смотрели на нее с серьезным видом.

– Селедка от вас не убежит. У нее ножек нету. А вот мы от инсульта убежим, если вовремя полечимся.

Бабушку погрузили на каталку. Она уже успокоилась и даже попыталась улыбнуться нам:

– Спасибо вам, деточки.

– Выздоравливайте, Элеонора Петровна, – сказал я. – И к кардиологу потом обязательно – пусть назначит антиаритмики и антикоагулянты. Это важно.

Она взволнованно закивала, хотя явно не поняла половины слов.

Мы остались на платформе вдвоем, глядя вслед удаляющимся фельдшерам с бабулькой. Я начал крутить головой, прикидывая, куда идти дальше. Все-таки в метро я последние лет тридцать ездил нечасто. Выбрав направление, посмотрел на Марину. В ней все еще бушевал доктор, но снова все больше проступала неуверенная девочка.

– Ты молодец, – похвалил ее я.

Она посмотрела на меня, и в ее глазах плескалась смесь облегчения и остаточного адреналина.

– Правда?

– Абсолютно. Действовала четко, профессионально, без паники. Бабушку успокоила, решение приняла правильное, информацию фельдшерам передала грамотно.

– Это ты ее заметил, – возразила она. – Я бы мимо прошла.

– Но действовала ты. Я только указал на проблему, а ты ее решила.

Марина глубоко вздохнула. Плечи расправились, подбородок приподнялся.

– Я всегда боялась, – сказала она тихо, – что в реальной экстренной ситуации растеряюсь. Что теория – это одно, а практика…

– А практика – это когда делаешь то, чему учился. Ты сделала.

Она кивнула, еще раз вздохнула и вдруг посмотрела на часы.

– Ой. Мы же опаздываем!

Я глянул на телефон. До открытия приемной оставалось сорок минут, а нам еще одна пересадка и несколько станций.

– Не опаздываем. Но поторопиться стоит.

Мы направились к переходу. Марина шла быстро, уверенно, и я заметил, что она больше не озирается по сторонам с видом потерявшегося ребенка.

В вагоне на оранжевой линии было свободнее – час пик начал сходить на нет. Мы сели рядом, и Марина достала телефон, открыла соцсеть, но, видимо, не вчитывалась в то, что там пишут, потому что заговорила со мной, не отрывая глаз от экрана:

– Знаешь, я вчера полночи не спала. Все думала, что делаю глупость. Что зря приехала, что не поступлю.

– А сейчас?

Она подняла голову и посмотрела на меня.

– Сейчас думаю, что справлюсь. Смогла же я… ну, то есть спасти бабушку? А ведь если бы мне рассказали про такое, я бы ужаснулась. Была бы уверена, что растерялась бы и ничем не смогла помочь.

– Правильный вывод, – ухмыльнулся я. – Носик, ты делаешь успехи! Еще пара спасенных жизней, и сможешь сама себе заказывать шаурму!

– Да ну тебя!

Оставшуюся дорогу мы провели в молчании, но это было хорошее молчание – не напряженное, не неловкое, а спокойное. Каждый думал о своем, и мне эти минуты тишины были нужны, чтобы подготовиться к тому, что ждало впереди.

Здание института мы нашли без труда: массивная сталинская постройка с желтыми колоннами, лепниной и особым духом академического учреждения. Такой складывается из запаха библиотечной пыли, старого паркета, дезинфицирующих средств и… легендарных личностей и событий, произошедших в стенах этого заведения.

Мы поизучали таблички на стенах и указатели к разным отделениям, пока строгая вахтерша у входа долго записывала нас в журнал, листая наши паспорта, прежде чем пропустить.

В коридоре перед отделом аспирантуры и докторантуры было не протолкнуться. Соискатели – бледные, взволнованные – стояли в очереди с пухлыми папками документов. Кто-то шепотом повторял какие-то формулировки, кто-то в десятый раз перекладывал бумаги из одного кармана папки в другой, кто-то нервно листал телефон. Воздух звенел от тревоги и даже паники, царившей в головах соискателей.

Мы с Мариной тоже пристроились в хвост очереди.

Девушку снова начало потряхивать, и я негромко сказал:

– Рано я за тебя радовался, Носик. Не судьба тебе самой шаурму покупать. Трусиха!

– Почему это я трусиха? – возмущенно прошептала она.

– Потому что трясешься, – ответил я. – А когда ты спасала бабушку, не тряслась вообще.

Марина моргнула.

– Это… Это было другое.

– Это было сложнее. А тут просто бумажки сдать. Сама же говорила, да? Вступительные экзамены-то позже будут.

– Я не… – хотела она возразить, но не успела, потому что в коридор вошла женщина.

И эта женщина сразу привлекла не только мое, но и ее внимание, такая яркая она была. Молодая, лет тридцати пяти, в строгом деловом костюме, с папкой документов под мышкой. Темные волосы собраны в хвост, очки в тонкой оправе, уверенная походка человека, который точно знает, куда идет и зачем. Полный антипод Носик.

И я ее узнал, но, что удивительно, не сразу. Видимо, как-то не отчетливо перенесся образ в память нового мозга, сохранилось больше воспоминаний о том, когда она была маленькой. Так что узнал я не по лицу – оно изменилось, повзрослело, – а по движениям. По манере в задумчивости чуть наклонять голову набок. Эта привычка была у нее с детства – она так делала, когда слушала мои объяснения про устройство мозга, морщила нос от концентрации и задавала вопросы, на которые я иногда не знал ответа.

Маруся. Марусенька.

Моя дочь. Вернее, моя дочь в прошлой жизни.

Маруся громко, звонко и четко, чтобы все слышали, спросила:

– Кто последний подавать документы?

– М-мы! – пискнула Носик.

– А вы в аспирантуру или в докторантуру?

И я отмер, услышав ее голос.

Такой знакомый и родной. Голос, который слышал тысячи раз – когда она звонила посоветоваться насчет сложного случая, поздравляла с днем рождения или жаловалась на жизнь по громкой связи из машины.

Голос моей дочери, которая думает, что я мертв.