Текст книги "Частная коллекция. Стихи, рассказы, пьесы"

* * *

 
Озеро Тус
Валяться на темной воде,
боками волну проминая
и жизнь без прикрас принимая,
как милость. В соленой среде
 
 
легко растворяется боль
и тело ни грамма не весит.
Здесь дна не достичь, как ни бейся
и сколько ни жертвуй собой.
 
 
Вода так темна и плотна,
что впору толочь ее в ступе.
В ней соли побольше, чем в супе.
Но тина всплывает со дна.
 
 
Становится солнце слабей,
и день уже вечеру вторит.
Качает мою колыбель
хакасское «Мертвое море».
 
 
Туимский провал
Красиво! Бирюзовая вода
и скалы, изрисованные временем…
В провал свалилась давняя беда.
Но времена повторами беременны.
 
 
Здесь человек, отличный от людей,
с усмешкой гнал на смерть себе подобных.
Гора дрожала, слыша каждый день
подземных взрывов гул глухой, утробный.
 
 
Рудой наружу вывернув нутро,
точили гору, плавили металлы.
…Столетье – миг. Преданье не старо.
Гора зияет ноющим провалом.
 
 
Сюда туристов возят поглазеть,
туристы ранят лентами березы.
А там, внизу, просвечивает медь,
как будто кровь, сквозь бирюзу. Сквозь слезы.
 
 
Ивановские озера
От озера бегущая река
неглубока, вода ее прозрачна.
Ее берите пригоршней, иначе
не донести, не охладить виска.
 
 
Лугов альпийских пестрое шитье…
Как не сойти с ума от аромата!
И снежники, как белые халаты,
вокруг озер болеют о своем.
 
 
Черпни воды, утешь себя глотком.
И в ледяное озеро легко
войди, не бойся! Здесь не глубоко.
Скорее – высоко.
 
 
Сундуки
На Сундуках так зрима связь времен!
Священных скал не покидала вечность.
Здесь души предков ветру в унисон
мотив заводят песни бесконечной.
 
 
Мы так малы пред этой высотой,
где жадный Хохо хищной птицей кружит!
Останови часы свои. Постой.
Не торопись. Прислушайся. Послушай…
 

«Время замерло. Часы остановились…»

 
Время замерло. Часы остановились.
Что же делать мне? Теперь наступит вечность?
 
 
Под стеклом ходили стрелки часовыми,
и оставили свой пост, пренебрегая
и уставом службы караульной,
и зарей, что небо выжимает.
 
 
Нет часов. И время кончилось. Отныне
бесконечность мне – как камера обскура.
 
 
Время кончилось. И камера обскура —
наизнанку все, навыворот и навзничь.
 
 
Нету времени. И мир перевернулся.
А безвременье – как камера обскура —
перевернуто. Непрочно. Непонятно.
Вверх ногами все: зима, весна и лето.
 
 
Перевернутыми вижу наши лица,
наши судьбы в опрокинутой ладони.
 
 
Время кончилось. Часы уже не ходят.
И часовня наша – больше не часовня.
Часослов там не споют, поскольку больше
нету времени. Часы остановились.
 
 
Мир вернулся к заповедному истоку.
Нету времени. На «ноль» упали стрелки.
Медный колокол на колокольне замер.
Не звонит он. Нет часов – и не до звона.
 
 
Мы – в безвременьи. Мы ходим вверх ногами.
Время кончилось. Часы остановились.
 
 
Починить часы? Забавная затея.
Не поможет.
Время кончилось.
И точка.
 

«Что ты будешь делать?..»

 
Что ты будешь делать?
Делать будешь что ты,
если нету денег,
дома и работы?
Если нету жёнки —
кто же сварит кашу,
если не нужён ты
ни Клаве, ни Глаше?
 
 
Нам ветер выдует
мотивчик пошленький,
сожмет – и выдоит
слезу горошинкой.
Слеза покатится
на булку сдобную.
А ты пойдешь искать
себе подобную.
 
 
Ни в кого не веря,
бродишь одиноко.
Словно дикий зверь,
выходишь на дорогу
и в потемках рыщешь,
и кого-то ищешь…
Кто тебя убоже?
Бог тебе поможет.
 
 
Луна-попутчица.
Дорога длинная.
Тебе не лучше ль стать
Господней глиною?
Тебя Он выправит
и слепит заново.
Заря на западе
горюет заревом.
 

«Я приеду сюда не когда-то…»

 
Я приеду сюда не когда-то,
не с наскока приеду, не вдруг.
Будет алое пламя заката
и рассвета разлапистый круг.
 
 
Будет дерево с видом на осень,
будет осень – предвестье зимы.
Поутру, эдак часиков в восемь,
свет увижу, услышу шумы.
 
 
Эта осень такая, что – Боже!
Это небо – гляди, не гляди…
Это счастье мое – и не больше,
и не меньше, чем сердце в груди.
 
 
Я приеду. Хоть белая вьюга
пусть прихватит мой путаный путь, —
мне не жить без тебя. Друг без друга
нам не быть. Ни «когда». Ни «нибудь».
 

«А было время, было время…»

 
А было время, было время,
когда я пил, не напиваясь,
когда я пел, не запинаясь…
Какое, правда, было время!
 
 
Мы выходили – юны, смелы,
и пальцы в струны попадали,
и мы шутили очень дерзко,
и вызывали на себя
огонь госорганов бэушных,
и гнев чиновников партийных,
и зависть юношей беспечных,
и юных дев готовность – пасть.
Какое, право, было время!..
 
 
Сегодня мы заметно старше.
И нас уж меньше, что поделать.
И девы к нам не приникают,
а только тискают платок,
чтоб утереть нам лоб вспотевший.
И, поднеся стакан водички:
«Таблетку принял? Что давленье?
Ну, спи спокойно, мой товарищ!»
 
 
А было время! Было время,
когда я не таблетки пил.
 

Валерий Кудринский. Опять весна на белом свете

Мой ангел

Юлия Иванова. Мой ангел

Есть вечные ценности. Главная – любовь, конечно. И к самому ближнему, и к Тому, Кто в нас эту любовь поселяет. Люди только думают, что они могут жить без любви, им только кажется, что могут без нее обходиться. Они не только не могут жить – они и существовать без нее не могут. Без нее они – не живы. Всё – любовь. И если ее нет – нет ничего.

Рождество

 
И вот пора, волхвы спешат во хлев.
Младенец пахнет молоком и сеном.
Звезда глядит: жнец преломляет хлеб,
и зеленеет краешек Вселенной.
 
 
Волхвы стоят, молчание храня.
Мир ждёт Его.
Младенец потянулся…
Курчавый агнец, бубенцом звеня,
Его шершавым языком коснулся.
 

«То счастье, то горе, а то – ничего…»

Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд…

Н. Гумилев

 
То счастье, то горе, а то – ничего.
То гости приходят. То нет никого.
То влагой сочится февральский сугроб.
То черная птица роняет перо.
Роняет перо и чернит мою жизнь.
А белая птица кричит мне: «Держись!»
Кружит надо мною и крыльями бьет,
и черную птицу в темя клюет.
И черные перья по ветру летят.
…Сегодня особенно грустен твой взгляд.
Ты ангелом, белою птицей кружишь
и черную птицу на перья пушишь,
и бьешь ее в темя, и рвется гортань
от крика: «Отстань от него! Перестань
терзать его тело и душу томить!
Тебе не склевать ту непрочную нить,
которая с жизнью связала его!»
…Ни гостя, ни друга теперь. Никого.
Лишь ты, моя белая птица, со мной.
Мой ангел. Единственный ангел земной.
 

* * *

 
Под подошвой мягкий мох и стланник.
Склон зарос баданом до бровей.
Аргиджек сегодня – наш избранник.
Лоб горячий ветерок, овей!
 
 
Здесь о личном пишут только в «личку»,
нет посланий миру: «Я здесь был!»
Вдоль тропы – багульник и брусничник,
серый ягель… что еще забыл?
 
 
Мелкой горстью – дикая малина.
Мелкой дробью – горьковатый пот.
Вот на фото – Оля и Марина.
Ну, а я? А я ушел вперед.
 
 
Я ушел. Попутчицы руками
на меня махнули: «Будь таков!»
…Зарастет лишайниками камень.
Ни следа – от наших башмаков.
 

«В такое время – снег? До Покрова…»

 
В такое время – снег? До Покрова
еще три дня. Торопишься? Так надо?
Еще нельзя зачислить в снегопады
холопов снега. На асфальт едва
облокотясь, снежинки тотчас тают.
Еще (не всюду желтая) трава
возмущена: «Зачем белить газон,
когда для снега не настал сезон?!»
Но в назиданье белых хлопьев стая
снижается, шурша.
Варю на печке травки от простуды.
До Покрова – три дня. Еще повсюду
листва трепещет, торопясь сойти.
День сокращен… ну, скажем, до шести.
Но и к пяти уже слабеет свет.
 
 
Сижу один. Тебя все нет и нет.
Кипит в ковше целебная трава.
Снег за окном. Три дня до Покрова.
 

«Вот и я – нехороший, неправильный…»

 
Вот и я – нехороший, неправильный,
во плоти – не фантом, не призрак,
охмуренный хоромами каменными,
по отчизне справляющий тризну,
 
 
не на блюдце гадаю, что крутится,
как положено, заворожённо, —
а молюсь на тебя, моя спутница,
моя женщина, мной обожженная.
 
 
Мне назначенная, навечная,
напророченная во сне,
то сердечная, то бессердечная,
но болящая обо мне.
 
 
За тебя молюсь, дую в темечко,
и любя тебя, и губя.
Без тебя весь мир – мельче семечка.
И зачем он мне – без тебя?
 
 
На тебя молюсь. За тебя молю —
во плоти, не фантом, не призрак.
Я тебя люблю. Я тебя люблю.
Я пою тебе: «Ныне и присно».
 

«Все вышло так, как мы с тобой хотели…»

Мы будем жить с тобой…

Юрий Лорес

 
Все вышло так, как мы с тобой хотели.
Колесный стук – мелодия пути.
Пройдут дожди, откашляют метели.
Все будет так, как мы с тобой хотим.
 
 
И этот год пройдет по расписанью,
со всеми остановками в пути.
Осенних листьев мокрое касанье
и зимней стужи призрачный мотив.
 
 
Утробный рык мотора под капотом
придет на смену свисту поездов.
Нам предстоит нелегкая работа:
далекий путь. Я к этому готов.
 
 
Все будет так, как мы с тобой решили.
Глянь – над дорогой радуга дрожит.
Мы будем жить – как будто бы не жили.
Мы будем жадно, очень жадно жить.
 
 
Колесный стук – мелодия простая.
Шуршанье шин – симфония пути.
Далекий путь. Я вижу – ты устала.
Притормози. За руль меня пусти.
 
 
Все будет так, как мы с тобой хотели.
Еще метели дышат далеко.
Еще клюют рябину свиристели
и продается козье молоко.
 
 
Еще не виден иней на ресницах,
еще тепло, октябрь, хороший день.
Все будет так, как нам с тобой не снится.
Шуршанье шин – и на асфальте тень.
 

«Ну, девки, давайте-ка вздрогнем…»

 
Ну, девки, давайте-ка вздрогнем,
давайте-ка выпьем со мной.
Мы в жизнь упираемся рогом,
а жизнь нас ведет на убой,
на бойню, на мокрое дело,
чтоб душу из тела изъять.
 
 
Устал я, мой друг. И предела
усталости мне не видать.
 
 
Я выгляжу фигой сушеной
и вяленой смоквой гляжусь.
Вопросов полно нерешенных,
и я их решить – не решусь.
 
 
Давайте же выпьем! Иного
пути нам – увы! – не дано.
Не ново? И правда, не ново.
Вино? Ну, а что же? Вино!
 

«Друг прелестный, дремать нам некогда!..»

Еще ты дремлешь, друг прелестный…

А.С.Пушкин

 
Друг прелестный, дремать нам некогда!
Посмотри: отражен в воде
свежий блин, испеченный пекарем
на небесной сковороде.
 
 
Мне его не выловить неводом,
мне не взять его на уду,
не подать на блюде, как невидаль,
как невиданную еду.
 
 
Свежий блин отливает золотом.
Отраженье в реке течет…
Для чудес мы уже не молоды.
Но ведь кто-то же их печет?
 

«Копить уже поздно. Я трачу привычно и щедро…»

 
Копить уже поздно. Я трачу привычно и щедро.
Раздаривать проще, чем что-то припрятать и думать,
что эти сокровища будут служить тебе вечно.
Да что тех сокровищ? Рублей на стеклянную брошку,
таланта на книжку-другую… ну, может, на третью.
Его-то и трачу, и щедро делюсь, без оглядки.
 
 
Но главная ценность, с которой и не с кем делиться
(и было бы с кем – так не стал бы): вечерние свечи.
 
 
Мы цедим с тобою вино под простую закуску,
читаем ли книги иль просто ведем разговоры.
От наших с тобой разговоров колеблется пламя,
согласно свеча оплывает. Светлы ее слезы.
Задумчиво музыка вторит, на пламя похожа.
 
 
И кошка сидит на коленях – сокровище наше.
 

* * *

 
Любимая, прости меня за все.
Не назначай мне раннего ухода.
Декабрь парит. В таком смятенье года
я чувствую себя, как новосел.
 
 
Декабрьский снег еще и рыхл, и бел,
но, как весной, бегут, подтаяв, воды.
И жмутся в стаи символы свободы,
декабрь гоняет белых голубей.
 
 
Зима такая – нет зимы совсем!
Декабрь грозит всемирным потепленьем.
И дворник долбит наст с остервененьем
и снег гребет, и думает: «Зачем?»
 
 
Плывут по речке льдинок пятаки.
Дивятся рыбы: «Вот зима иная!»
И я иду, и талый снег сминаю,
и сочиняю странные стишки.
 
 
Зима такая! Дворник сам не свой,
колотит лед и думает о важном.
…Прости меня. Все сбудется однажды.
Зима когда-то кончится весной.
 

«Мы едем так, как будто бы мы знаем…»

 
Мы едем так, как будто бы мы знаем,
куда нам ехать. Солнце крутит круг.
Я так веду себя, как будто занял
большой кредит. Отдам его не вдруг.
 
 
Большой кредит на сильную машину!
На круглый руль, на синий силуэт.
И вот мы едем, шинами шуршим мы,
то ближний жжем, то – реже – дальний свет.
 
 
Мы едем так, как будто точно знаем:
там, вдалеке – и слезы, как вода.
И дальним светом встречному мигаем —
мол, ты оттуда? Ну, а мы – туда.
 
 
Отдать кредит получится не скоро.
Зато вольны мы в выборе пути.
Какая мощь под кожухом мотора!
Какое солнце путь нам золотит!
 

* * *

 
1
Сижу один, и выпить не с кем.
И что же делать мне – скажи?
Моя фигура – вроде нэцкэ:
толста, и брезжит, и брюзжит.
 
 
Ее б поставить в токономо,
укутать тело в кимоно!
А я сижу, как дурень, дома.
Как нэцкэ. Как окимоно.
2
Я привез тебе когда-то
из Киото кимоно.
Ты его совсем не носишь.
На фига тебе оно?
 
 
И лежит оно без дела,
как китайский гель «ФуКе».
Я-то знаю: ты хотела,
чтобы я привез саке.
 

«Моросит по-утреннему: редко…»

 
Моросит по-утреннему: редко.
Белый тополь смотрит свысока.
Желтая корявая монетка
прячется в кудлатых облаках.
 
 
Я иду. Мне зонтика не нужно.
Лоб упрямый дождик освежит.
Ты сидишь у зеркала. А в лужах
этот город утренний лежит.
 
 
Пузыри на лужах – как подростки.
Серый шелк на небе… Не беда!
Ты киваешь зеркалу: «Все просто!
Дождь пройдет – настанут холода.
 
 
Белый тополь обнажит суставы,
бахрома украсит провода…»
Я тебя любить не перестану.
Дождь и снег – они не навсегда.
 

* * *

 
Лес отряхнулся – и замер.
Стало прозрачно и звонко.
Осень глядит в нас глазами
ребенка —
 
 
кротко, светло и наивно.
Осень беспечна, хотя и
с грустью повенчана, ибо —
октябрь.
 
 
Первый ледок по дорогам.
Бабье окончилось лето.
Осень дарована Богом —
поэтам.
 
 
Вот и Покров. В небесах же —
снова и чисто, и сухо.
Тихо. Ничто не касается
слуха.
 
 
Солнце оранжевой цедрой
сдобрит Покров календарный.
Я задыхаюсь от щедрости
дара.
 
 
Кажется – осень, и что же?
Лес обнаженный, без листьев…
Я – за перо. А художник —
за кисти.
 

«Не снятся мне пророческие сны…»

 
Не снятся мне пророческие сны,
не снится небо в черной окантовке.
И светофоры не всегда красны.
Но по утрам объятия неловки.
 
 
Краюху жизни делим пополам,
в четыре лаптя стаптываем небо.
И нам подмигивает из угла
один святой. Он раньше был – как не был.
 

* * *

 
– Расколдуй меня!
– Расколдую.
– Поживи с мое!
– Поживу.
– Не ревнуй меня!
– Не ревную.
– Полюби меня!
– …Deja vu…
 

* * *

 
Какая-то еда. Езда куда-то.
Какой-то человек. Опять езда.
Пустые окна. Белые халаты.
На черном небе – синяя звезда.
 
 
Откуда этот сон, скажи на милость?
Мне снилось так, как будто ты ушла.
Я застонал – и ты пошевелилась.
Сочилась ночь из каждого угла.
 
 
Тревожный сон терзал меня и мучал.
Я до утра держал с подушкой бой.
Рассвет влетел в окно. Мне стало лучше.
Ты не ушла.
Ты рядом.
Я – с тобой.
 

«Ссора уснуть не дает…»

 
Ссора уснуть не дает.
«Чудище обло, стозевно».
Тучи собрал небосвод.
Пальцами тычется в землю.
 
 
Словно столетний слепец
ищет наощупь блудницу.
Смежная ссора сердец —
им еще биться и биться.
 
 
Им еще биться в борьбе,
вечного сна не достигнуть.
Небо пошло голубеть.
Ссора домашнего стиля.
 
 
Что мы нудим и нудим?
Что мы глядим исподлобья?
«Чудище обло»? Гляди:
вобла. Сушеная вобла.
 

* * *

 
…И белый пар. Тяжелый плеск воды.
Вода парит. Стоит мороз.
Крещенье.
Выходит Некто в белом облаченье
и оставляет на снегу следы.
Морозный пар свивается в клубок.
Встревожен воздух выдохом священным.
 
 
…Он облечен. Он в вере одинок.
Морозный пар. И плеск воды.
Крещенье.
 

* * *

 
Надо мной смеется сойка-пересмешница.
До нее-то надо мной смеялись сколько?
Не поверили.
Блудница. Птица. Грешница.
Перелетная путана. Сука. Сойка.
 
 
Вертит хвостиком. И, клюв раздвинув птеничий,
издевается, стрекочет по-сорочьи.
 
 
Приголубленные счастьем, мы в беде – ничьи.
Это время. Это бремя. Авва Отче!
 
 
Это небо, серым бархатом укрытое,
эта грязная река с восторгом сора,
это ясное окно, весной умытое,
это соек и сорок случайных ссора —
 
 
это бремя. Это время серым призраком
намекает, что пора угомониться.
 
 
Звук рождается. И остается призвуком.
И ложится на квадратные страницы.
 
 
Сойка сыплется, в печаль мою не чалится.
Серым хвостиком трясет, тревожа перья.
Птица серая, стрекучая случайница,
вавилонская блудница, подмастерье.
 
 
Ты смеешься надо мной, роняя с дерева
свой смешок, сердито склевывая почки.
Ты поверила в меня. Ведь ты поверила?
Пересмешница. Блудница.
Авва Отче!
 

«Серое небо. Весенняя вьюга…»

 
Серое небо. Весенняя вьюга
лупит крупой и дождем.
Что ж мы никак не поймаем друг друга,
то есть – никак не поймем?
 
 
Слово гулящее ходит по кругу.
Спальня. Окна окоём.
 
 
Господи! Что ж мы так любим друг друга?
Что ж мы никак не уснем?
 

«Я по утрам люблю гулять…»

 
Я по утрам люблю гулять
вдоль речки-мелюзги.
Удобно утром выправлять
корявые мозги.
 
 
Светло и слепо. Утр таких
я не видал давно.
На небесах, как белый стих,
тугое полотно.
 
 
Лениво солнце цедит свет
сквозь пенку молока.
 
 
Прекрасна жизнь! Сомнений нет:
нам быть с тобой века.
 
 
Вот рыба делает прыжок,
кругами гладь рябя.
И мы себя не бережем.
На что беречь себя?
 
 
Трясясь, собою дорожить,
как брошью золотой?
Дрожать, как графоман дрожит
над каждой запятой?
 
 
Нет. Лучше плавниками бить,
тираня гладь воды,
несчастным быть, счастливым быть,
не обойти беды.
 
 
Вразвалку палый лист лежит.
Кружит его вода.
Нам жизнь предписывает жить —
сегодня и всегда.
 

«Дом на ветру скрипит…»

 
Дом на ветру скрипит,
и крыша каши просит.
Я печку растопил,
в огонь березу бросил.
 
 
Гляжу в дверной проем,
как ветер ночь утюжит.
Нам весело вдвоем,
и нам никто не нужен.
 
 
Снег падает, полог,
серебряное просо.
А над трубой дымок
рисует знак вопроса.
 
 
Какой еще, скажи,
мы ждем с тобой награды?
Под ветром дом дрожит,
покорен снегопаду.
 
 
От лампы свет убог.
Но нам не надо света.
А над трубой дымок
рисует знак ответа.
 

* * *

 
Ветер не имеет вкуса. Он имеет только направление.
Сейчас он дует с запада. А может, с востока.
Я географический кретин. Я не умею следовать веяниям.
Улавливать веянья я не умею. Это такая морока!
 
 
Ветер имеет запах. Он собирает его с цветов, как пчела – пыльцу,
и приносит, и впихивает нам в обоняние.
Чтоб получить ответы, не нужно ходить с вопросами к мудрецу.
Достаточно просто внимательно изучить собственное расписание.
 
 
Сегодня четверг. Что мы будем делать в этот четверг?
Мы будем слушать музыку высокого штиля.
И скрипки возвысят нас, поднимут на самый верх,
а виолончели и контрабасы сделают наше мировоззрение шире.
 
 
И тогда мы поверим, что ветер имеет не только запах – он имеет вкус,
а еще он несет в себе музыку и вдувает ее в наше очумелое сердце.
Подслушанная тайно, записанная пиратски, музыка учащает пульс,
и нам ни от ветра, ни от музыки уже никуда не деться.
 
 
Да и не хочется никуда деться! Хочется вдыхать ветер и слушать ноты!
Дуй, ветер! Вдувай в нас музыку. Дари нам силы и новь.
Как торжествуют трубы! Как вдохновенно ворчат фаготы!
Пусть дует ветер – неважно, с запада или востока.
Да здравствует музыка, которая только и есть любовь!
 

«Я в окно наблюдаю тяжелое небо…»

 
Я в окно наблюдаю тяжелое небо.
Синий купол укутала серая хмарь.
Гарь с востока и запах сгоревшего хлеба.
Околевшего солнца разбитый фонарь.
 
 
Ну так что же – не жить? Я уйду от окошка,
стану кошку кормить, стану песнь сочинять.
Будет сыто мурлыкать довольная кошка.
Будет время тебя разглядеть и обнять.
 
 
Я не то, чтоб не видел – я видел, конечно.
Я не то, чтоб не обнял – я так обнимал!..
Уберечься бы нам в этой гари кромешной.
Чтоб не боли оскал, а улыбки овал.
 

«Тот, в ком любовь горит, о ней не говорит…»

 
Тот, в ком любовь горит, о ней не говорит.
Он говорит о ней, когда костер слабеет.
Он дует на огонь костра и костерит
себя и сам себе рисуется плебеем.
 
 
Он сам себя поджег, он для нее горел,
он выбрал для себя горенье против воли…
Но на таких Амур не тратит лишних стрел.
Крылом махнет – и плюнет. И не боле.
 

«Я к комнатным цветам…»

 
Я к комнатным цветам
предельно равнодушен.
Они мне никогда
не согревали душу.
Но ты их любишь так,
как будто для тебя
они – сама судьба!
С почетом поливаешь.
Согласно мне киваешь,
согласие любя.
 
 
А мы с тобой живем,
изящному послушны,
и музыка ручьем
течет по наши души.
И, скажем, соль-бемоль,
который фа-диез,
падет на нас с небес
и, тонкий слух тревожа,
нам истину изложит
поштучно и на вес.
 
 
…Дразнит язык свечи,
то четкий, то размытый.
Мелодия горчит,
приправленная бытом.
Нас быт не огорчит:
ведь на окне цветы,
и свечи на столе,
и кошка на окошке.
И лунная дорожка,
и рядом – я и ты.
 

«Колокола гудят тревожно…»

 
Колокола гудят тревожно,
как будто им былого жаль.
И, как ни бейся, невозможно
тревоги этой убежать.
 
 
Достань свое серебро,
носи его на виду.
И попроси меня
о чем-нибудь невозможном:
рыбу в реке поймать,
с неба достать звезду…
Как отвести беду?
Как отвести беду?
 
 
Звон не целит меня, но ранит.
Мятежен медный перебор.
Как будто завтра что-то грянет,
что не случилось до сих пор.
 
 
Жемчуг морской достань,
носи его, не жалей.
Платье к нему надень
немыслимого кроя.
Белый займется день.
Черная грянет ночь.
Чем я смогу помочь?
Чем я смогу помочь?
 
 
…Влеком Овидием и Данте,
мощусь на краешке стола
и умоляю: «Перестаньте
тревогу бить, колокола!»
 
 
Как отвести беду?
Чем я смогу помочь?
 

* * *

 
Будь со мной. И в радости, и в боли,
землю обнимающий любовью
или одевающий в снега.
Помоги мне быть Твоим твореньем,
дописать свое стихотворенье,
долюбить, доплакать, не солгать.
 
 
Огради от славы и от бездны.
Не кори, когда любовью поздней
озарится сердце – и сгорит.
Все мирское пусть меня не минет.
Пусть я в самом злом грехе повинен —
за него карай! Но не кори.
 
 
Не упрячь. Не упеки от муки
тягостной и горестной разлуки
с тем, с кем разлучиться предстоит.
Эта мука – то же испытанье,
что предвестье Твоего дыханья.
Испытай дыханьем. Напои!
 
 
Будь со мной. И я с Тобой – до края.
Ветер теребит виски, играя.
Музыка стиха слывет судьбой.
Будь со мной. И в радости, и в муке,
огради от горести разлуки.
Дай доплакать.
Дай мне быть с Тобой.