Текст книги "Сон разума"
![](/books_files/covers/thumbs_240/son-razuma-131906.jpg)
Автор книги: Георгий Левченко
Жанр: Жанр неизвестен
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
– Да нет, не всё равно, вязну я в мелочах всяких, – сказал, будто промолчав, Фёдор.
– Понимаю. А что для тебя тогда важно?
– А чёрт его знает. Кстати, ты-то для себя определился?
– Ты знаешь, тоже нет, – никаких подвохов Алексей принципиально не замечал. – Сам понимаешь, не очень-то у меня в жизни всё складно получается, поэтому времени для размышлений немного оставалось, постоянно надо было что-то делать, но, с другой стороны, как более или менее налаживаться стало, ничего существенного в голову так и не пришло. Вот что есть, то и хорошо, поколение мы такое, наверно. Правда, посмотришь, другие такими же были, а то и похлеще. Пространный вопрос, а я еле языком ворочаю, однако кое-что могу сказать точно: буквально недавно почувствовал, что действительно живу, т.е. понял, что и раньше чувствовал, – и Алексей с удовлетворением откинулся на спинку кресла, будто сказал нечто окончательное.
– Вот это я припоминаю, всегда таким был, разглагольствовать любил не в меру.
– Хе-хе, пожалуй.
Они посидели ещё немного, но уже без излияний и общих вопросов, с воспоминаниями прошедшей юности, пару раз посмеялись от души, что каждый раз оканчивалось долгим молчанием то ли от усталости, то ли от нахлынувших впечатлений, то ли от горечи, поскольку это никогда более не повторится. Дружба оказалась возобновлена. Около двух, как и обещал, Алексей засобирался домой.
– Можешь остаться, места, как видишь хватает с избытком, – предложил Фёдор.
– Нет-нет, я лучше пойду, спасибо; хоть она и знает, что я у тебя, но в её положении малейшие волнения слишком пагубны, я лучше пойду, – озабоченно прибавил он, а потом ещё, совсем рассеяно, – люблю я её всё-таки.
Он вызвал такси и уже в дверях, прощаясь, прибавил:
– Ты заходи как-нибудь, она будет рада тебя видеть, я серьёзно, сама просила передать.
– Хорошо, потом обсудим. Я сам позвоню.
Фёдор закрыл за Алексеем дверь, немного шатаясь, постоял у забросанного объедками столика, любуясь натюрмортом, потом молча повернулся и пошёл спать; заснул почти мгновенно, ведь пьян был ужасно. Встав утром довольно поздно и с тяжёлой головой, что совсем не удивительно, сразу же сел за дневник, потирая слипшиеся глаза. Впечатления прошлой ночи были свежи, а кое-что казалось просто забавным. По сути, многое само собой встало на свои места, виделось ясным, несмотря на общее состояние организма. Странный результат, конечно, но не без закономерности.
03.05 Как странно порою осознавать, что у тебя есть прошлое, что ты не возник из ниоткуда, от чего появляется надежда, что не уйдёшь в никуда, что будут помнить, какой ты был такой-то и такой-то, а не вот такой-то, например. Жаль только, что этого мало, и хочется большего, гораздо большего, однако при самой мысли об остающейся после тебя памяти сердце крепчает, перед глазами открываются новые горизонты, всё становиться проще и естественней, лишь бы не заниматься самоуспокоением, не скатываться на мелочи и не откладывать на потом; суета – тот неусыпный враг, который преследует нас везде и всюду. А о чём это я, собственно? О том, что человеком отужинал, совершенно на меня не похожим, так свежо получилось и очень кстати. Всё-то оно по-разному бывает, именно в существенном по-разному, мелочи хоть и целое море, но она всегда одна и та же, а тут на тебе и кушай таким, каков есть, да смотри не поперхнись, ведь много проглотить приходится. И я тоже определённым характером оказался, в бесхарактерности, в серости и середине характер вылез, в сравнении вылез. Впрочем, не такой уж я бесхарактерный, это сравнение, оно тут главное, и не узнай другого, себя бы тоже не узнал. Надо почаще вокруг озираться, а то ведь не вижу ничего, жизнь мимо и проходит. Нет, главное даже не то, что я не знаю самого себя, а что не знаю других, не понимаю, как иначе судьба может сложиться. Но общения у меня всегда хватало с избытком, так что это системная болезнь, общественная, что ли, когда все такие как ты, одни и те же. Необходимо, чтобы в моей жизни возникло нечто новое, мне надо знать другое, но при этом оставаться самим собой, и не стоит кидаться из стороны в сторону, поскольку начнёт теряться то одно, то другое, а потом посмотришь – в руках ничего уже не осталось. Хоть я и не особо ценю то, что у меня есть, но упускать его тоже не стоит просто из жалости за потраченные усилия. Следует изо всех сил сохранять ощущение определённости, отличия себя и окружающих, его общую основу, вместе с тем возрождая в памяти события, впечатления из прошлого, поскольку они ценны тем, что жизнь тогда ещё не остановилась, ценны бессознательностью и чистотой образов, тем, что они происходили со мной, я их испытывал, не задумываясь, хороши они или нет, и что за ними последует.
Воспоминания они сильно могут помочь, поскольку с ними возникает ощущение, что моя жизнь не является просто плодом нездоровой, но расчётливой фантазии, что и со мной случались вполне реальные вещи, сформировавшие её нынешний образ. Пусть они не имеют особого значения и гордости за них испытывать не стоит, но они мои, я в них участвую, их существование зависит и подчинено моему, и, главное, не только моему, но и чьему-то ещё, я есть у кого-то и он есть у меня в памяти, мыслях, ощущениях, я сыграл определённую роль, выступил существенным образом, что-нибудь сказал, сделал, и это имело некоторое влияние, было проявлением моей личности. А сие означает, что я есть у себя самого. Тут и встаёт вопрос содержания, маленький такой вопросик, от которого, собственно, и зависит всё последующее, т.е. ценность жизни. Что можно сказать по данному поводу? Только то, что рано ещё об этом говорить, что не в состоянии я на него ответить, в памяти всплывают лишь разрозненные жизненные ситуации, но скрывающийся за ними смысл остаётся неизвестным. Давать чему-то оценку я не в силах, посему не могу точно определить, что стоит у меня за спиной, подчиняюсь ли ему или оно мне. Чувствуется двойственность, разрыв, метания и разброд, возникают разрозненные мысли в виде безразличных посторонних ощущений, на которые не обращаешь сначала никакого внимания, потом, быть может, заинтересовываешься и, наконец, предаёшься всей душой, ничего в итоге не полагая, ничего от них не ожидая, даже не подозревая, чем закончится твоё влечение, что за нити они тебе вручили и к чему те приведут, а в конце понимаешь, что сам всё выдумал, и, по сути, ничего не происходит. В одно и то же мгновение, вижу то какое-нибудь наличное, буквально осязательное бытие, то просто эфемерный след бесплотной фантазии, и сходятся эти противоположности там, где заканчивается другой человек, и я остаюсь наедине с собой, начинаю мучиться одиночеством и в конце концов декларирую иллюзию реальности, которая актуальна только для её создателя.
Но всё равно буквально нужно, жизненно необходимо думать, что подобные явления значимы даже там, где вокруг меня уже никого не осталось, что они не являются просиживанием штанов за бесполезным занятием, а дорогой к чему-то новому. Т.е. нет, не к нему, ошибся, к чёрту новое, не его ищу, я ищу лучшее, лучшее во мне самом, то, что когда-то проявилось, но так и осталось нереализованным, лишь бы хватило сил на поиски. Нет, опять не о том, совсем не о том, силы тут ни при чём, никакого расчёта здесь быть не может. Снова я хочу высказать какую-то очевидную вещь, но не могу. Она должна появиться абсолютно самостоятельно, деятельно и безотчётно, без напряжения и умысла, откровением, чем-то само собой разумеющимся и глубоким, что, наверно, тяжелее всего остального.
В этот день Фёдор наметил для себя кое-какие планы, поэтому, позавтракав остатками вчерашнего застолья, причём настолько непритязательно, что с нескольких кусков колбасы пришлось сигаретный пепел стряхивать, он, наконец, убрал грустный беспорядок, оставшийся с вечера, между прочим открыв все окна, чтобы выгнать прохладный накуренный воздух, изобразил во внешнем виде немного рассеянный порядок и вышел на улицу. Сегодня у него был выходной, и хотелось распорядиться им со смыслом, прежде всего, оплатить счета, сделать покупки на неделю и проч., однако даже такое скромное притязание встретило некоторое затруднение, поскольку он вдруг осознал, уже на тротуаре, стоя у пешеходного перехода, что не знает, где это делается. Ситуация, когда взрослый человек стоит посреди улицы и не понимает, куда ему направиться, со стороны выглядит несколько комичной. Но, разумеется, вскоре минутная проблема была преодолена, и в магазине Фёдор с удовольствием почувствовал, как правильно поступил, составив список необходимых покупок, поскольку среди рядов натянутого изобилия ощущал подростковую неловкость, хотелось похватать первое, что попалось под руку, и убежать, и несмотря на усиленную любезность продавщиц, всё время прятал глаза, досадуя на себя за это. С чего вдруг так вышло, не понятно, однако возле кассы у него возникло впечатление, что все вокруг заметили его жест и вели себя с ним особенно невежливо. В душе у Фёдора возникло непонятное мерзкое ощущение, мелочно мерзкое, будто ему нагадили в душу, и, выйдя на улицу, он пообещался никогда более не ходить в тот магазин (впоследствии, однако, обещания своего не сдержал). Примерно то же произошло в банке, когда он оплачивал счета, однако здесь с ним пообщались со спокойным безразличием, что его также крайне задело, и последовали ровно те же клятвы самому себе.
Вернувшись домой не более, чем через час, обстоятельно разобрав покупки и помыв посуду, Фёдор вдруг понял, что ему нечем более себя занять. Вот тебе и с пользой проведённый день. Будь у него какие-нибудь дела, он с радостью бы на них накинулся, но дел не было, а заниматься кое-чем по работе не имелось никакого желания; будь у него близкие друзья, он смог бы дотянуть до вечера, но их тоже не было, пусть Алексей и приглашал его вчера к себе, однако расстались они слишком недавно и сказано между ними оказалось слишком много, к тому же Фёдор чувствовал, что ещё не готов к встрече с бывшей женой. Короче говоря, делать оказалось совершенно нечего, и его вновь начали одолевать грустные мысли, как то обычно случается с деятельными натурами, точнее, поверхностно-деятельными, когда они вдруг остаются наедине с собой.
В недоумении, почти машинально Фёдор вышел на улицу, чтобы немного пройтись, благо, погода к тому вполне располагала. После утреннего дождя ярко светило Солнце, в воздухе пахло необычной для города свежестью, было весьма прохладно, улицы ещё не высохли, с крыш, слегка постукивая в водосточных трубах, стекали последние капли небесной влаги, по дорогам часто проезжали машины, приятно шелестя колёсами по асфальту. Он немного приободрился, шаг ускорился, но всё равно странные мысли, которые занимали его на протяжении последних недель, никак не хотели рассеиваться, слегка затуманивая ту тихую радость, в которой он сейчас пребывал. Фёдор всё перемалывал давешний вечер с Алексеем и в определённый момент, забывшись совершенно, увлечённый движением, стал предлагать ему новые темы для общения, расширять и дополнять реплики, выдумывать другие, часто договаривая за ним какие-то нюансы, потом продолжил разговор с того места, где он закончился, и в конце концов предположил, что полностью уяснил характер своего нового старого друга.
Пройдя несколько кварталов в задумчивости и бессознательно перебирая варианты, куда сегодня можно себя деть, он наконец-таки наткнулся на мысль, чем стоит занять остаток дня, которая, на самом деле, лежала на поверхности, Фёдор давно собирался это сделать, хоть и без особого энтузиазма, постоянно отговариваясь отсутствием свободного времени. Однако теперь возникшая перспектива стала ему даже приятной.
Речь шла о его родителях, которых их сорокалетний сын не навещал уже три месяца, чему главной причиной было незнание того, о чём с ними говорить. Но сегодня имелось минимум две новости. Заметив не без удивления, что направляется к их дому, стоило только пересечь улицу и пройти два квартала направо, чтобы оказаться на проспекте, ведущим прямо к цели, Фёдор решил особо не мудрить и проделать весь путь пешком несмотря на неблизкую дорогу на противоположный конец города – очень уж много имелось у него свободного времени. Однако через полчаса быстрой ходьбы, во время которой пару раз на светофорах его окатили из лужи проезжавшие мимо автомобили, он понял необдуманность принятого решения, однако возвращаться за машиной оказалось уже далеко, в то время как не была проделана и половина пути, поэтому пришлось воспользоваться общественным транспортом, от которого Фёдор успел совершенно отвыкнуть, даже не знал, какова плата за проезд. Многое в тот день у него случилось почти впервые, и в довершение он проехал нужную остановку. Но последнее обстоятельство оказалось не таким уж досадным, Фёдор с удовольствием прошёлся по давно знакомому кварталу, с которым у него было связано столько разных впечатлений. Ему вспомнилось, с каким самодовольным безразличием он покидал это место лет 15 назад, когда впервые поселился в отдельной квартире, а ведь особо гордиться тогда было не чем, поскольку жильё всего лишь снималось; ещё вспомнилось то показное презрение, с которым он смотрел на давно примелькавшиеся дома с лепниной вокруг окон, особенно тот, что первым сегодня встретился на его пути, непрезентабельного грязно-зелёного цвета с серой жестяной крышей, покрашенной, наверно, уже сотни раз, и покосившейся набок десятилетиями не использовавшейся парадной дверью. Тогда ему очень понравилось, что они потеряли былую ценность, обыденность, перестали быть частью жизни, поскольку друзья, которые в них жили, разбрелись кто куда, и он уезжал последним из своего поколения. Казалось, и погода в тот день стояла такая же как сегодня, что только усиливало возрождение в сердце былых переживаний. Теперь Фёдор искренне смеялся над своими юношескими заблуждениями, но смеялся снисходительно, прощая им их наивную жестокость. Но вот и его бывший дом, старый, кирпичный, пятиэтажный, во дворе как всегда и неба за деревьями не видно, а кустарник выше окон первого этажа; вот его бывший подъезд, дверь недавно заменили на железную, а раньше было одно название с постоянно сломанной пружиной; ступеньки, донельзя обшарканные, но ещё держаться; вот и та самая квартира.
Дверь открыл отец, он с матерью так и продолжал жить в квартире, где вырос их сын. Женатые уже более сорока пяти лет, они были друг для друга, наверно, первой, последней и единственной любовью. Первые годы брака родители Фёдора прожили в тихом счастье беззаботными наивностями, когда в их комнате семейного общежития при институте не водилось абсолютно никакой мебели кроме кровати и тумбочки, на которой те по очереди занимались, были совсем не приспособлены к жизни, а после рождения ребёнка ещё и выяснилось, что они не умеют растить и воспитывать детей. Немного бесцельно, бездумно и мило всё у них в судьбе получалось и в дальнейшей жизни, чему, правда, те нисколько не огорчались, возможно, даже не задумывались об этом или просто очень высоко ценили своё счастье. Как можно охарактеризовать таких людей? Глупыми они не были, не были и простыми, оба учители, он – физики, она – русского языка и литературы, жили совсем не понарошку, но безо всяких крайностей, ни плохих, ни хороших, ровно и спокойно, поэтому, глядя на них, складывалось впечатление, что оба достигли абсолютно всего, чего хотели в молодости, и теперь просто этим наслаждаются. Фёдор в юности, когда только-только начал думать своей головой, время от времени интересовался, каковы, так сказать, потаённые мысли его родителей, их сокровенные желания, взгляд на мир в целом, и однажды после тяжёлой ссоры с отцом, неожиданно пришёл к выводу, что ничего такого у них вообще нет, ни грамма фантазии.
Квартира родителей как всегда выглядела очень опрятной, но безнадёжно устаревшей: потрёпанная мебель, не обновлявшаяся десятилетиями, куча ненужных, но зачем-то хранимых вещей, видимо, как память или под отговоркой, что в будущем может пригодиться, основательно истёртые ковры на полу, множество растений на окнах да рыхловатая, бессистемно собранная библиотека, расставленная во всех комнатах как попало и где попало. И главная деталь: при входе в зал в глаза сразу же бросались ржавые полозья старых санок, лежащих за окном на балконе в груде такого же бесполезного хлама.
И отцу, и матери было чуть более 65 лет; мать почти на полгода старше, однако теперь выглядела моложе своего мужа (раньше было наоборот). А, впрочем, довольно крепкие старички, да и старичками их можно назвать лишь с большой натяжкой, ведь оба сохраняли былую весёлость молодого, не слишком озабоченного характера, к тому же серьёзно из них никто пока не болел, только жили они одни, чему часто и сильно огорчались. Когда отец открыл дверь, сын тут же ощутил специфический, такой знакомый, такой свойский, но успевший стать чужим запах старой квартиры, с которым он прожил большую часть своей жизни.
– О! что ж ты не предупредил? Мать бы что-нибудь приготовила. Здравствуй, проходи, – отец быстро распахнул дверь, обеими руками пожал руку сыну, потом потрепал за плечо, однако смотрел с недоумением.
– Привет. Зачем сразу про еду-то? А где мать, кстати? – он присел на корточки развязывать шнурки. В углу у двери стояло много обуви, туда и свою определил.
– Вышла ненадолго, в магазин, скоро будет. – Пауза немного затянулась, пока Фёдор разувался и неспешно входил в комнату. Отец указал на старое тёмно-красное кресло с засаленными подлокотниками, с которого предварительно убрал оставленную им газету. – Садись. На обед останешься или просто забежал проведать?
– Останусь, почему нет, делать-то мне сегодня всё равно нечего. – В кресле было жёстко и неудобно.
– А почему раньше не заходил?
– Занят был, работа.
– Понятно, – протянул отец. – А почему один? у Анастасии свои дела, что ли?
– Да нет, – Фёдор немного поёрзал, – мы расстались. – Он начал было оглядываться вокруг, но буквально через мгновение перестал – всё оказалось совершенно по-прежнему.
– Плохо, – отец пристально посмотрел на него, потом отвернулся с налётом досады, будто его самого чего-то лишили, впрочем, здесь от него ничего не зависело, взял в руки газету, но быстро одёрнулся. – Опять? Бросаешься людьми направо и налево, – добавил он почему-то в сторону. Разговор с самого начала обещал быть натянутым и неинтересным.
– Это она меня бросила, – спокойным тоном произнёс Фёдор; стало ясно, что тем впереди ещё много.
– С чего вдруг? сделал что-то не то? Я, конечно, не хочу в ваши дела лезть, но нас ведь с матерью это тоже касается, – по-отечески заключил он.
– От чего же? секретов здесь никаких нет. Скорее, не сделал. Она замуж хотела.
– Нет, ты посмотри на неё, а! Хотела замуж за любимого человека. – Надо сказать, была у них одна семейная черта: время от времени среди туповатых рассуждательств нет-нет да и мелькала язвительная, почти жестокая ирония, задевающая человека за самое нутро, на которую он может откликнуться ничем иным, как горечью и злобой. Фёдор частенько в зрелом возрасте удивлялся, как мать могла так долго уживаться с отцом, и пришёл к выводу, что тут, видимо, было снисходительное смирение с её стороны.
– Я её не любил, с меня одного такого брака хватит.
– Знаешь что? – Отец заметно и вдруг разгорячился, уж очень живой оказалась для него эта тема, – любил-не любил, а одному-то гораздо хуже.
– Что? Хуже, – подтвердил сын, – но свободней.
– Трусоват ты, сынок. На что же тебе свобода в твои-то годы? – Разговор оживился так, будто не виделись они буквально со вчерашнего дня, а тут разом столько новостей.
– Не знаю. С чего, откуда ты этот вопрос выдрал? Раз есть, значит нужна.
– В том-то всё и дело, сорок лет мужику, а он всё в элементарных вещах разобраться не может, – это было явно лишнее, но очень уж сильно старик разозлился. Правда, через несколько мгновений он вспомнил, что сын к ним пришёл в первый раз за много месяцев и что ему самому, видимо, сейчас нелегко, вновь пристально посмотрел на него, но уже с жалостью, на которую только был способен в данный момент и которая, впрочем, самому Фёдору оказалась совершенно безразлична, и продолжил спокойным тоном. – Ладно. А как на работе? или тебя и оттуда выгнали?
– Нет, не выгнали, на работе всё нормально, – он был рад перемене темы. – Там-то что может произойти? Наоборот, повышение прочат, даже не знаю, что они во мне нашли. – Этим сообщением отец остался заметно доволен, про очередное повышение, а не недоумением сына, чем он может кого-то заинтересовать, но продолжать тему не стал, ему кое-что хотелось рассказать самому.
– А мы тут с матерью решили в нашем дачном доме перепланировку сделать. Ты его помнишь? Там можно спокойно пристроить две комнаты к длинной стене, той, что напротив от входа, да ещё кухню как-нибудь сбоку. Я решил сам спроектировать, не зря же всю жизнь расчётами занимаюсь, а для строительства, может, и наймём кого, только проблема есть, на соседний участок придётся чуть-чуть залезть. Надо будет с хозяином поговорить, он у него и так заброшен, только летом ездит малину собирать и всё, так что, возможно, продать согласится. Я вот только ещё не решил, стоит ли второй этаж делать, хочется, конечно, но дороговато выйдет; на днях походил, поузнавал, цены на стройматериалы сейчас кусаются. В общем расширим, благоустроим да туда жить переберёмся, по крайней мере, полгода с средины весны по середину осени там вполне комфортно и к природе ближе.
– А с квартирой что? Кстати, про здоровье забыл спросить.
– Нормально здоровье, жить и жить, но это ты как раз не кстати, до сих пор не привыкну, что меня про здоровье спрашивают, не такой уж я ещё старикашка. А квартира никуда не денется, вот тебя попросим иногда заезжать и всё. Думаю, не обременительно, да и красть тут особо нечего, никто не позарится. Там надо будет ещё сад облагородить, – это опять про дачный дом, – я уже решил кое-что в нём реорганизовать. Старые деревья, конечно, пусть остаются, просто глупо было бы их рубить, но вот на месте, где у нас сейчас малинник, посажу ещё четыре груши, пару яблонь и, наверно, три вишни, а его, если с соседом о продаже удастся договориться, целиком перенесу на другой участок, там ему самое место. Всё остальное, соток семь получается, под огород. Да, про забор забыл, забор обязательно надо будет укрепить, а то и новый натянуть, больно он проржавел, особенно столбики. – Казалось, отец разговаривает исключительно сам с собой, а ещё было видно, что пока всё это лишь проекты и реально делаться ничего не началось.
– Ладно, заезжать-то я буду, но с чего вы вдруг так решили? Если деньги нужны, то я с радостью, только скажите.
– Да не в деньгах дело. Тут сидишь в четырёх стенах: от кровати к столу, от стола к телевизору, от телевизора опять к кровати, вот и всё, а там-то хоть занятие какое, сад, огород, да ещё и воздух свежий, ну, ты понимаешь… – Фёдор не понимал, точнее, понимал, что отец чего-то не договаривает и начинает повторяться.
– Думаю, и здесь можно занятие себе подыскать.
– Можно, – отец, слегка сгорбившись в кресле, раздвинул брови и посмотрел куда-то в пустоту. – Я все пять лет после пенсии хотел не то чтобы открытие сделать, просто тема у меня была любимая, всю жизнь над ней думал (видимо, он говорил про физику. Кстати сказать, его знания в этом предмете выходили гораздо далее рамок школьного курса), с институтских лет. Там, понимаешь, есть одно фундаментальное уравнение, движение микрочастиц описывает, чьё, говорить не стану, тебе это всё равно ничего не скажет, которое может иметь различные способы решения или приближённого решения, кому что нужно. Вот и была у меня идейка именно в данном смысле: если кое-что выразить с помощью частных производных, можно получить некоторое общее решение, не сразу, конечно, но это уже сложно объяснить. Ну, значит, начал я его искать, однако какую бы пробную функцию не выбирал, полнейшая глупость получалась и безо всякого физического смысла, быть такого не может, короче говоря. Выходит блажь, мои фантазии, причём ещё юношеские, всю жизнь с ними пронянчился, ждал чего-то, обстоятельно к делу хотел подойти, а его-то совсем, дела этого, в действительности и не было никакого. А, главное, ведь настолько всё очевидно. Ты представляешь, что это такое? прожить всю жизнь с мыслью, будто у тебя припрятано кое-что очень важное, и ты один им обладаешь, а потом вдруг узнать, что оно всегда было лишь пустой иллюзией, – он смотрел в пол, качая головой. Здесь имелось два момента: во-первых, Фёдор, наконец, узнал, что и у его родителей, у отца, по крайней мере, были свои «тайные мысли», т.е. нечто вроде претензий; и, во-вторых, лишний раз убедился, насколько примитивно то, чем он сам занимается.
Вдруг в замке щёлкнул ключ, пришла мать.
– Петя, там погода такая хорошая, пойдём после обеда…
– У нас гости, – крикнул он ей прямо в прихожую, шумно повернувшись в кресле.
– Ой, здравствуй, сынок, – она быстро подошла к Фёдору босиком, не успев снять светлого весеннего плаща и косынки, он привстал, они обнялись. – А почему без Настеньки?
– Они расстались, она его бросила, он остаётся обедать, – выпалил отец разом все новости.
– Ох… Что ж это делается-то? Почему бросила? изменил ей, что ли? – промолвила она торопливо и без запинки.
– Нет, давай не сейчас, за обедом всё расскажу, – он сильно поморщился от последнего вопроса матери, а ещё и от того, что зря пообещал, ведь говорить об этом ему совсем не хотелось.
– Да и кто на тебя теперь позарится-то, – оба мужчины не ожидали такой реплики и с небольшим недоумением, впрочем, как и с лёгкой улыбкой, посмотрели на неё. – Ладно, пойду готовить.
– Слушай, ты помнишь Михаила Ивановича, – продолжал отец, – ну того, который у нас в школе математику преподавал. Он ещё каждый год ко мне на день рождения таскался, в последнее время только, как раз после пенсии, перестал, напивался в хлам, всё какие-то истории тебе рассказывал, весёлый такой, и жена у него примерно твоих лет, бывшая его ученица, кстати. Хе-хе.
– Да, помню что-то, смутно, правда. А что?
– С ним довольно скверный анекдотец приключился. Он же до недавнего времени так и продолжал работать, на покой не собирался, только после той комедии отправили его, наконец, на пенсию. Оказалось, что лет 8 назад сошёлся он с одной учительницей, иностранного языка, кажется, тогда она совсем молоденькой была, только из института, сейчас ей уже за 30. Хе-хе. Чем взял, не понятно, т.е. высокий, стройный, до сих пор, по-моему, гантели по утрам тягает, а раньше даже разряд по тяжёлой атлетике имел, волосы почти без проседи и т.п., однако возраст есть возраст.
– По-моему, он твой ровесник.
– Как же, на два года старше. Но дело не в этом. Приводит она (учительница эта, то бишь) прошлой осенью своего сынишку в школу, в первый класс, значит, а он – вылитый Михаил Иванович, никакой генетической экспертизы не надо, даже повадки те же, тот у нас всю жизнь был личностью специфической. Ха-ха. Шило-то в мешке не утаишь. Я уж не знаю, какие у них теперь там отношения, могла же она и в другую школу его определить. Сама, кажется, не замужем, терять нечего, а вот ему начали намекать недвусмысленно, да посмеиваться. Правда, его жена, когда узнала, видимо, и скандалов устраивать не стала, скорее всего, Михаил сам давно ей сознался. Кстати, говорят, даже подружилась с той учительницей, впрочем, это не точно. Тут другое интересно: своего ребёнка у них нет, а он ведь чуть ли не всем «по-дружески» разбалтывал, что, мол, такой вот здоровый, а детей иметь не может – неестественно, однако так и есть, самому удивительно. А здесь на тебе. Так что выходит благородно с его стороны было вести такие двусмысленные разговоры, жену, значит, оберегал, всю вину на себя брал, хотя, может, действительно ничего не знал. Ха-ха. Да, а из школы его тогда всё-таки выперли, т.е. сам ушёл, не выдержал, живут, по-моему, только на пенсию и на то, что дом в деревне дачникам на лето сдаю. А жена Михаила за всю жизнь ни дня не проработала, дурочка изнеженная, за то он её и полюбил, сам ведь наивный всю жизнь был, будто вчера родился.
– Да уж, помню я вашу школу, сколько таких историй слышал. Хорошо, меня догадались отдать в другую.
– Хе-хе, это точно. Но знаешь, когда припрёт, и не такое выдержишь. Думаешь, у нас с матерью выбор был, куда работать идти? Нет, он, конечно, существовал, правда, я уж и не помню названия того посёлка, кажется, в Якутии, куда нам предлагали переехать. Вырос бы ты среди оленей. Ха-ха. А тут хоть родители недалеко, да и привычное место, климат сносный, не то что там.
– Понятно. А ты откуда эту историю узнал-то? вы до сих пор с ним общаетесь?
– Общаемся, конечно, но узнали не от него, мать иногда в школу ходит, – отец на мгновение задумался, – видимо, ностальгирует.
Всё время их разговора на кухне поначалу гремели кастрюли и сковородки, потом что-то шипело и шкварчало, как только зазвенели чашки, тарелки, вилки, ложки, Фёдор с отцом, как по команде, пошли мыть руки. Помощи своей они и не думали предлагать, а смирно сидели в зале, поскольку знали, что её это начнёт только раздражать, ведь мать была очень ревнивой хозяйкой. Между прочим, как-то раз она сошлась с Настей на этой почве, однако вышел не конфликт, а полное взаимопонимание, после чего обе нашли друг в друге приятную собеседницу по столь интересовавшим темам.
В ванной разговор их продолжился о кое-каких давних знакомых, кто как устроился, кто где живёт и т.п., более для соблюдения ритуала, нежели из реального интереса. Между прочим, Фёдор упомянул о вчерашней встрече с Алексеем, что жизнь у него не сложилась (он особенно на это напирал), отец в свою очередь, как оказалось, прекрасно того помнил и хоть был к нему равнодушен, но пожалел. Однако, что старый институтский друг теперь состоит в браке с его бывшей женой и положении, в котором та находится, Фёдор вопреки намерению говорить не стал, равно как и об её отце. Ему почему-то показалось, что в этих фактах присутствует гнильца, ощущение коей усиливалось при родителях.
– Так почему же она ушла? – озабоченно спросила мать, когда все уселись за стол, стоявший у окна на кухне. Стены её были несколько лет назад отделаны кафелем с дурацкими зелёными цветочками, чем-то ей понравившимися, сама выбирала, однако теперь не смотря на, а, может, и благодаря еженедельным протираниям почему-то посиневшими и наводившими на присутствующих грусть и лёгкую меланхолию. Фёдор расположился ближе к двери, как это обычно бывало с давних пор, отец посередине, а мать с противоположного края, почти у самой стены.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?