Текст книги "Спасти Императора! «Попаданцы» против ЧК"
![](/books_files/covers/thumbs_240/spasti-imperatora-popadancy-protiv-chk-53206.jpg)
Автор книги: Герман Романов
Жанр: Попаданцы, Фантастика
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
– И еще одно, – Попович сглотнул, – ни на ком нет трусов и маек, только исподники. Я у четверых метки нашел, так там старые буквы есть, да и фамилии на твердый знак кончаются.
Фомин посмотрел на механика-водителя с нескрываемым уважением – он сам на такое решиться не смог бы, хотя и понимал, что для них это крайне необходимо.
– Так вот что? Это же «Ять», буква дореволюционная! – удивленно протянул Путт. – Выходит, мы попали как кур в ощип…
– С чего ты взял?
– А с того, что подштанники эти, метки на них и тела убиенных, говорят о том, что мы в прошлом… И убивали красные, мать их в душу! Да и крестики на всех! Сейчас-то их открыто не носят, своих же боятся… Гражданская это, хлопцы, год эдак двадцатый, не иначе! – глухо произнес Фомин. – Только тогда они погоны с лампасами на живых резали. Немцы этим не занимаются, они просто убивают, без затей.
– Не нашего времени трупы! – уверенно произнес Попович. – Посмотрите на это!
Он выложил на ящик смятую папиросную коробку и расправленный газетный листочек. Фомин быстро взял пачку в руку – знакомое по прошлой, далекой жизни название сразу бросилось в глаза.
– Эти папиросы при советской власти не делали. У нас тогда шутили, мол, папиросы «Лира» – это все, что осталось от старого мира.
– А вот и бумажка от какой-то газеты. Видать, ее на самокрутку хотели пустить, но ветер вырвал и в колодец шахты забросил! – громко произнес Путт и внезапно осекся. Капитан напряженно уставился в обрывок, даже подвинулся ближе к керосиновой лампе.
– Здесь текст какого-то объявления. Сейчас прочитаю: «В домовых комитетах провести регистрацию всей излишней площади для уплотнения до 12 марта сего…» Твою мать!
– Ты чего?! – вскочил Шмайсер.
– Какой год? – вскричал Попович.
– То ли восемнадцатый, то ли девятнадцатый год, – раздраженно произнес Путт, – нижняя половина цифры оторвана, а сверху что-то полукруглое рассматривается. Сами глядите.
Бумажка резво пошла по рукам – вначале ее осмотрел Попович, потом Шмайсер, и последним взял Фомин. Танкисты молча уставились на него, словно он для них стал главной и решающей инстанцией.
– Скорее, это восемнадцатый год, – медленно произнес Семен Федотович, – ибо к девятнадцатому году всех буржуев давно уплотнили подселением в квартиры. И последующим выселением «эксплуататоров». Когда Гражданская война началась, с ними не церемонились.
Прошло более четверти часа, когда тихим голосом заговорил Путт:
– Что мы будем делать в этом времени? Опять воевать?
– Не забегай так далеко, Андрей. Что мы будем делать позже, будем позднее и решать. Сейчас у нас задача одна-единственная – как нам из этой шахты на поверхность выбраться. Уж больно мне хочется на солнышко с небом взглянуть. А, ребята?
Двое кивнули, а вот Попович после короткого размышления негромко сказал:
– Шахтный колодец метров двенадцать, по крайней мере, не больше пятнадцати будет. Я на трупы поднимался и вверх смотрел, хотя запах был, я вам скажу, такой… В стенках штыри железные торчат, в руку толщиной. Видать, ранее на них лестницу крепили. Сверху над отверстием какое-то сооружение стоит, на лебедку похожее. Я заберусь, потом поднимемся сами и вещи с оружием вытянем…
Фомин замолчал, потер пальцем переносицу и задумался. На него смотрели напряженно, понимали, что он не сказал главного, затаенного. И Фомин, закурив папиросу, продолжил тихим голосом.
– Хорошо, так и поступим! И еще одно – если под утро красные явятся, чтоб людей новых скинуть, вы их с пулеметов порешите… Мало ли что. Я жизнь пожил, а потому могу и в шахте смерть принять. Чуть что, бросайте меня здесь и уходите. И не смотрите так – в жизни по-всякому бывает, а в обиде на вас, сынки, я не буду. Вы уж там, наверху груз принимайте, но, главное, по сторонам хорошенько глядите, а я тут сам управлюсь!
– Не говори так, ваше высокоблагородие! – с кривой улыбкой произнес Путт. – Мы тебя бросать не станем, вместе пришли, вместе и выберемся. Так, ребята?
– Только как ты, Семен Федотыч, цеплять там все будешь? Там же запашок такой стоит…
– То наших братьев поубивали, и смерть они мученическую приняли. А запах перетерплю, не в первый раз… Да и…
Фомин горестно махнул рукой и замолчал. После долгой и тяжелой паузы, закончил странными словами:
– Мертвые сраму не имут…
Глава третья
– Это ж сколько мы перетаскали? Хорошую ты себе лежку смастерил! Так бы ты при любом раскладе ушел бы на остров и сидел отшельником! – Шмайсер ухмыльнулся. – Не меньше трех тонн добра ты в пещере спрятал! А, Федотыч?
– Двух не будет, Федюня! Но ты прав, запасался я надолго, ведь кто его знает, как могло все обойтись! Всего семь саней я через гать перевез. Оружия на полтонны, причем только ДШК со своим станком чуть ли не половину груза составляет. Патронов два десятка ящиков – а это еще восемь центнеров. Остальное набирается по всякой всячине – еда, утварь и прочее. И еще с центнер мы сами на остров принесли в рюкзаках да вещмешках.
Они лежали на импровизированном ложе, в штольне, в пятидесяти шагах от колодца – сюда запах тлена не доходил или до такой степени уже приелся, что не замечался. Весь груз сложили штабелем у самой шахты, в трех шагах от груды мертвых тел. Сейчас танкисты отдыхали – Попович спал, Шмайсер, Фомин и Путт тихо переговаривались.
– Эх-ма, – сладко потянулся Попович, – поспал, теперь можно и на чистый воздух подняться. Чего нахмурились, отцы-командиры? Мы живы, а что еще для счастья нужно?
– Перекусишь? – вяло поинтересовался Шмайсер, а Фомин улыбнулся – танкисты не потеряли способности нормально мыслить и общаться в сложившейся ситуации.
– Охоты нет, – отрезал механик и покосился в сторону колодца.
– Ты только осторожнее лезь, – настойчиво попросил Фомин. – А наверху тем паче. Учти, еще темно, только рассветает. Ты один там ничего не предпринимай, дождись ребят. Понятно?
– Все мне ясно, Семен Федотович, – терпеливо ответил Попович, которому до сна уже дали добрую сотню поучений.
Но понимал, что беспокоятся за него, а потому не протестовал. Лезть вверх первым ему придется, не им, и все шишки на него повалятся. А потому казак потянулся, чувствуя, как играет в нем немалая сила, и улыбнулся.
Он начал приготавливаться к подъему, прицепил к поясу веревку с петлей, при помощи Шмайсера прикрепил свернутую бухту из вожжей, закинул за спину ППШ.
В карманы танкового комбинезона запихнул два круглых магазина по 71 патрону и две «лимонки», больше брать не стал – лезть по стенке и так тяжело будет, а каждый лишний грамм только усложнит восхождение. К тому же, если красных будет мало, то автомат сделает свое дело и тремя магазинами, а если много, то не поможет и ящик патронов.
Немного попрыгал, помахал руками по сторонам – ничего не мешало. Ободряюще улыбнулся сотоварищам и пошел к колодцу. Все трое отправились за ним вслед, просто сидеть на месте и ждать они не могли.
Первым на груду трупов вскарабкался Попович, чувствуя, как хрустят и прогибаются под его ботинками человеческие тела. Но никаких эмоций он не проявлял – то, что ждет впереди, могло закончиться для него плохо. Одно неудачное движение или соскользнувшая с костыля петля – и недолгий полет вниз закончится скорой смертью.
– Мужики, вы уж не лезьте со мной на эту… кучу. Если сорвусь, то вам кости переломаю.
– Дуй давай, отговорки не строй! Не учи ученых, – грубовато произнес Путт. – Если сорвешься, то на плащ-палатку поймаем.
– Вот она, – поднявшийся следом Шмайсер потряс крепкой тканью.
– А если не поймаете?
– Тогда моя плащ-палатка целой останется! – философски ответил ему Шмайсер и пожал плечами. Однако его шутка успеха не имела, слишком не подходящая была для нее обстановка. Как-то не приняты на погосте шутки…
Сильные руки подбросили Поповича вверх, и он уцепился рукой за один костыль, а ногой оперся на другой. Глянул вверх – темное небо манило его к себе, там чистый воздух, там идет жизнь, а в этом подземелье он чувствовал себя заживо погребенным.
К его великому удивлению, подъем оказался намного легче, чем они предполагали. Костыли – железные ржавые штыри в руку толщиной, с большой толстой шляпкой в блюдце, – были забиты в стену с равными промежутками, длиною в локоть. И главным было то, что торчали они на двадцать сантиметров из стены, можно было поставить два ботинка рядом.
Вниз он не смотрел, его тянуло к себе небо, которое с каждым костылем становилось все ближе и ближе. Единственное, чего Попович боялся, так это только если два костыля подряд будут отсутствовать в стене.
Вот тогда придется сильно рисковать, забивая в стенку граненые штыки от трехлинеек, благо и топор с собой прихватил. Но если на самом верху костылей будет вывернуто больше, то тут только молиться останется – штыков у него было всего два.
А потому, взбираясь по стене, Попович постоянно смотрел на костыли, что большими грибами торчали вверху – их цепь не прерывалась и была хорошо видна в предрассветных сумерках.
Когда осталось метра два, он стал подниматься осторожнее, тщательно вслушиваясь, не раздадутся ли человеческие голоса, но, сколько ни слушал, лишь один шум беспокойного ветра, врывавшийся в шахту, был здесь господином.
Уцепившись за последний костыль, Алексей привстал и подтянулся. Край колодца был уже перед его глазами, но вот уцепиться было не за что. Он провел рукой по невидимым наверху камням, плотно утоптанным.
Найдя щель, он вцепился в нее пальцами и выбросил свое тело наружу, оттолкнувшись ногой от костыля. Упал всей грудью на камни, замер, но ни криков, ни шагов не услышал.
А потому быстро вытянул из-за спины автомат, перекатился за какое-то странное бревенчатое сооружение и притих под его укрытием. Прошла добрая минута, прежде чем Попович отдышался, и лишь потом стал осторожно оглядываться.
Между высокими соснами каменистых склонов находился старый, давно заброшенный рудник. Сразу же бросились в глаза два барака с провалившимися крышами, полностью развалившийся сарай, поваленные на землю тут и там заборы. Правда, кое-где ограда еще стояла, но изрядно покосившаяся, а проплешины между почерневшими досками напоминали рот больного цингой на последней стадии.
Впрочем, было два строения, которые кое-как пережили прошедшие годы – лабаз без окон, сложенный из толстых бревен, и добротный бревенчатый дом со ставнями. Даже крыши на них почти полностью сохранились. Лишь кое-где виднелись приличные прорехи в покрытии, давно не знавшем ремонта.
Дом был нежилой – ставни раскачивались на ветру, оконные стекла отсутствовали, а дверь, слетев с одной петли, стояла перекошенной. Разруха и запустение царили на этом руднике, густо заросшем мелкой растительностью – кустами, травой, сорняками.
Но люди этот рудник посещали, об этом можно было сказать сразу, даже не подозревая о том подземном погосте. Посреди травы шла колея, проложенная отнюдь не телегами, а автомобилями. И отпечатки рубчатых шин можно было хорошо разглядеть на высохшей грязи.
Рассматривать громоздкое подъемное сооружение, нависавшее над колодцем шахты, Попович не стал, не до того ему сейчас было. Он скинул со спины веревку, привязал к концу штык для утяжеления, затем уселся на землю, уперев ноги в столб. Предстояло самое трудное – помочь выбраться из подземной бездны Путту и Шмайсеру.
К тому, что темнил о своем прошлом первый, он всегда относился с большим сомнением – отец у него, может быть, и являлся в какой-то мере русским, но мать была чистокровной немкой, в том Попович не сомневался. Ибо два раза слышал, как бывший капитан звал во сне свою муттер. И отца звал в беспамятстве также на немецком, а такие бессвязные обмолвки о многом говорили хлебнувшему лиха казаку.
А вот Шмайсера он действительно за хохла принял – уж больно тот любил сало и люто ненавидел коммунистов. И голодомор пережил – бережно к хлебу относился до сих пор, съедая даже крошки.
И только Фомину он верил полностью – было в нем что-то, что притягивало: твердость, честность, настоящая, а не показная доброта.
Строгий, а когда нужно – и жестким умеет стать, но не жестоким. Не жестоким… Как те же Шмайсер или Путт, что в лето сорок второго добровольно в бронемоторизованный карательный отряд перевелись, партизанам и их семьям спуску не давали.
Попович усилием воли выдавил посторонние мысли из головы, перекинул вожжи за столб, обмотал конец по поясу. Затем скинул штык в шахту и стал потихоньку стравливать веревку. Бросать штык в самую глубину он бы не стал, даже если бы знал, что экипаж ушел под свод. Одна мысль о том, что граненая сталь может впиться в тела жертв, приводила его в смятение.
Убить после смерти кощунственно, как и топтаться на истерзанных телах. И потому он сейчас мысленно просил у всех жертв, покоящихся в шахте, прощения и стал тихо шептать заупокойную молитву.
Но то душа его скорбела, а вот руки дождались ответного подергивания веревки, и Попович стал аккуратно и медленно выбирать вожжи, постоянно держа их в натянутом виде.
Ожидание внезапного рывка падающего вниз тела держало все его мышцы в напряжении, вплоть до того момента, когда с кряхтением и тихими русскими ругательствами на камни вылез перепачканный до омерзения Путт, с таким грязным лицом, что его можно было принять за негра.
– Ты на себя посмотри, морда! – огрызнулся Путт, заметив улыбку Поповича. – Сама грязь чище тебя, а лицом ты темнее эфиопа.
– Не лайся, гауптман, лучше спину прикрой. Мне сейчас Шмайсера вытягивать.
– Сам вылезет, – прохрипел капитан, но ненужную дискуссию прервал и потянул из-за спины автомат.
Затем улегся за бревенчатое сооружение и стал рыскать взглядом по окрестностям. А Попович опустил веревку и занялся вытягиванием Шмайсера. Поначалу все шло, как положено, но через пару минут сильный рывок потянул его к колодцу. Прикусив губу до крови, он удержал немца, а в следующую секунду руки Путта разом облегчили нешуточную тяжесть.
Радист, судя по всему, не пострадал от падения, ибо тут же зацепился за штыри и довольно шустро стал подниматься наверх. Через пару минут капитан вытянул его за воротник и Попович облегченно вздохнул, освобождаясь от вожжей и расслабляя уставшие мышцы.
В отличие от них, Шмайсер вооружился намного солиднее, и можно было только удивляться, как с таким тяжелым грузом он поднялся, ухитрившись сорваться только раз.
Танковый пулемет Дегтярева с пятью круглыми, похожими на банки с селедкой, запасными дисками, плюс самозарядка с оптикой давали веса до двух пудов. И пусть он был коренастым и крепким, но и груз за его плечами был нешуточный, раз в пять тяжелее того, что несли на себе Попович с Путтом.
– Шмайсер, ты бы хоть рожу помыл, а то смотреть страшно. Ты случайно, герр барон, кочегарку с канализационными трубами не чистил собственной одеждой и собой лично в качестве банника? – принялся терзать радиста Путт, наивно полагая, что тот, с его хриплым дыханием, не сможет ему ответить.
– Иди туда же… И в задницу Коминтерна. Там дерьма больше. На себя глянь, фольксдойч фальшивый!
Последние слова Шмайсер выплюнул с таким наслаждением, что Путт заткнулся.
– Спасибо, Леха! Спас, удержал. Я теперь в долгу…
– Не за что. Люди свои, сочтемся. На том свете угольками…
– Да ну тебя! Сам туда лезь, я не хочу, – еле слышно прохрипел последнее слово Шмайсер и улегся на траву отдыхать.
Путт и Попович прилегли за срубом, внимательно оглядывая окрестности и с нескрываемым наслаждением вдыхая чистейший, пахнущий росой утренний воздух.
– Шмайсер, ты уже отдышался? – капитан чуть повернул голову. – Тогда дуй на тот склон, там есть площадка. Все будет как на ладони, и, если что, прикроешь из ДТ. Осмотри все в оптику и крикни совой, если в порядке. Или кукушкой, смотря по сектору. Понял?
Радист только молча кивнул и, пригибаясь, скользнул в кусты. Попович сразу почувствовал себя намного уверенней – Шмайсер отличался поразительной меткостью стрельбы из пулемета.
Однажды он стал свидетелем спора между Шмайсером и снайпером из третьего полка – кто быстрее с трехсот метров зажженную свечу погасит. Снайпер стрелял из винтовки с оптическим прицелом, а Федор с ДТ. И первым, к великому удивлению собравшихся, срезал свечку Шмайсер, получив в качестве выигрыша три золотых червонца советской чеканки.
– Зер гут, – тихо прошептал про себя Путт, услышав крик совы.
– Пойдем по кругу, Алеша. Я первый, ты меня прикрываешь. Смотри внимательно, – отдав приказ, Путт легко поднялся с травы и, пригибаясь, побежал к первому бараку.
Добежав, залег у стены, прикрывая перебежку Поповича. Наскоро осмотрели барак – пустой, заросший густой травой, с дырявыми стенками и напрочь отсутствующей крышей.
За бараком было маленькое озерцо, метров пять диаметром, в него струился холодный родничок, вытекающий из-под камней на склоне. Танкисты сразу же припали к холодной живительной влаге – еще никогда в своей жизни Попович не пил такой вкусной воды.
Напившись досыта, они наскоро осмотрели все сооружения – везде царила разруха и запустение, а в доме даже была разобрана на кирпичи добрая половина большой, на треть комнаты, русской печи. Единственной пользой от этого дома была хоть какая-то крыша над головой, под которой можно было бы укрыться в дождливое ненастье.
– Здесь и отсидимся, отдохнем денек, – с веселинкой в голосе произнес Путт и принялся строгать кинжалом колышки.
– Ты это чего? – поинтересовался Попович. – Пару растяжек на въезде сейчас поставлю, – капитан достал из кармана моточек тонкой проволоки, – а ты иди, посмотри сооружение. Может быть, подъемник действует, разберись. Лучше бадьей вытаскивать наше добро, чем на вожжах руками. Давай, действуй, Алексей. Времени мало, Федотыч задохнется там.
– Сейчас, только во вторую комнату загляну!
Алексей повернулся и быстро вошел в маленькую комнату, что была за бывшей печью. И встал на пороге, с удивлением рассматривая помещение два на три метра с выбитым окном. Оно было жилое, причем люди здесь появлялись совсем недавно. На полу был брошен грязный толстый матрас, а в углу громоздилась прорва пустых бутылок и консервных банок, щедро разбросанные окурки от папирос и самокруток.
Попович хотел рассмотреть комнату получше, но, вспомнив о деле, быстро вышел из дома и пошел к шахте. Подъемный механизм впечатлял – огромные козлы из бревен нависали над колодцем шахты, рядом находился большой барабан с тросом. Под козлами вытянулся дощатый помост, на котором стояла большая емкость. Весьма нехитрый, простой, но действенный механизм.
Трос сразу привлек внимание и заинтересовал – смазанный, блестящий, он казался совершенно инородным предметом среди заброшенного рудника. Было видно, что намотали его на старый барабан совсем недавно и обихаживали.
Попович поднялся на помост, сбитый из толстенных плах, более похожих на стесанные бревна. Емкость напоминала бадью на добрых полтонны, к краям которой и крепился трос.
Через минуту Алексей разобрался с принципом действия. Бадью нужно было чуть приподнять над помостом, отвести ее и тут же начать опускать. Так же осуществлялся и подъем. Даже толстый дрын лежал рядышком – бадью толкать в сторону.
Но вот эта простота и навела его на размышления. Судя по следам крови на помосте и по трупам в штольне, тела вначале волочили, а потом просто сбрасывали с помоста. Но ведь для чего-то тогда приготовили бадью? На этот вопрос Алексей не находил ответа, не смог на него ответить и подошедший Путт. Капитан лишь пожал плечами, но на его скулах заходили желваки.
Попович вернулся к вороту и, упершись всем телом, потянул толстую рукоять. Путт отпихнул бадью, и они начали ее осторожно опускать в шахту. Через полминуты трос внизу сильно подергали, он заходил ходуном, и танкистам стало понятно, что Семен Федотович приступил к погрузке. И лишь теперь Путт с Поповичем разрешили себе расслабиться – уселись на траву и закурили.
– Ты знаешь, сейчас начало лета, не раньше, – надтреснутым голосом тихо сказал Путт. Алексея нервно передернуло – значит, все не показалось нам, не померещилось, а есть самая натуральная явь.
– Травка молодая, листики зеленые, одуванчики только готовятся цветки дать, – тем же отстраненным голосом продолжил Путт, – все это только подтверждает наше перемещение во времени. И в пространстве, конечно. Интересно, куда мы попали? Но нутром чую, что с одной войны на другую. И придется нам опять кровушку лить…
– Не хочешь лить чужую, выцедят твою, – с кривой ухмылкой ответил Попович. – Или ты хочешь, чтоб тебя умертвили, как этих несчастных?
– Ты меня не агитируй, это я так, заблажил. Просто непонятно для меня многое стало в эти дни…
– Я тоже голову ломаю, – вяло согласился Попович. – Но сейчас бы в баньке попариться да чистую одежду одеть. А то похожи мы все на сплошное непотребство.
– Это верно сказано. Я и сам в тягости пребываю от нашего вида…
Договорить капитан не успел – трос начал дергаться. Фомин тем самым подавал команду к подъему бадьи, сигнализируя, что она загружена.
Танкисты поднялись, поплевали на ладони, уцепились за рукояти и дружно, всей силой, налегли на них. Крутить ворот оказалось крайне тяжело, от натуги белели пальцы. Но тут случилось непредвиденное, но неизбежное – бадья уперлась под край помоста.
– Путт, зови Шмайсера. Я один не смогу провернуть, дюже тяжело, – кое-как выдавил из себя слова Попович, ощущая, как дрожит от напряжения каждая мышца.
Капитан был в таком же состоянии и понимал, что без помощи радиста поставить бадью с грузом на помост невозможно. А потому Путт несколько раз проугукал филином, зовя помощь.
И Шмайсер откликнулся незамедлительно – не прошло и минуты, как он был уже на помосте и, выслушав хрипы собратьев, ухватил палку и оттолкнул бадью. Чудовищным усилием Путт с Поповичем провернули ворот, а затем дали пол-оборота взад, поставив груз на помост.
– Ух ты, – выдохнул Путт, – я чуть не обгадился!
– Еще минута, и я не только бы навалил в штаны, я бы их обмочил, – Попович был полностью солидарен с капитаном. – Придется втроем работать. Шмайсер, будешь помогать?
– Без вопросов, – охотно согласился радист, но добавил. – Надеюсь, что гости за это время не явятся?
– Я растяжки поставил!
– Тогда хорошо. Вздрогнули – и разгрузили.
И они вздрогнули и разгрузили груженую оружием бадью в чудовищно быстром темпе. А потом опустили ее вниз и попадали на траву, кляня свою жизнь на все четыре стороны. Немного повозились и притихли. Первым нарушил молчание Путт:
– Братцы! А чего это мы скулить начали?! Федотыч там один грузит, по телам вверх ящики таскает. А мы здесь втроем, и намного моложе старика. А там еще этот запах… А мы на ветерке прохлаждаемся.
Попович почувствовал жгучий стыд, он как-то привык за это время, что трудные дела все как бы перекладывают на Фомина, а их старик безропотно делает и не протестует.
«Старик», – подумалось Шмайсеру, а ведь Фомин, хоть в отцы им всем годится, еще молод, вернее, моложав, а перенесенные лишения и годы навсегда закалили его тело. И даже в подземелье, когда они пластом лежали от усталости, он их поддерживал шутками и улыбкой, не давал впасть в уныние. Хотя сам тоже уставал, и очень сильно…
– Кончай спать, ребята, трос дергается, – громкий голос Путта вывел Поповича и немца из размышлений, и они дружно навалились на ворот.
Эту бадью подняли быстро, разгрузили еще быстрее и тут же опустили вниз. Но теперь молодые танкисты не разлеглись на травке для отдыха, а в бешеном темпе стали таскать ящики и оружие в дом и там складировать.
Работа не прерывалась ни на секунду – за час из подземелья было извлечено еще две бадьи, а их содержимое было перенесено в дом. Небосвод у самого края пламенел, показался краешек восходящего солнца. Лесные пичужки весело щебетали по деревьям – живи и радуйся…
– Все, ребята, – устало произнес Путт, – семь бадей подняли, опускайте восьмую. На ней Федотыч поедет, как на лифте. Устал он, не гоже ему по стенке карабкаться. Так что осторожнее крутите.
Путт с Поповичем стали медленнее крутить ворот, который шел значительно легче, видно, Фомин еще в предпоследнюю бадью все самое тяжелое стаскал. А Шмайсер до сих пор пребывал в удивлении – как Фомин смог в одиночку лафет от ДШК в бадью затащить, а ведь он без малого центнер весит. И тут же признавал, что сам смог бы это сделать только с превеликим трудом.
– Твою мать! Ферфлюхте! Шмайсер, крути один, только держи крепче! Леха, помогай! – выкрик Путта хлестанул Поповича, и он в три прыжка оказался на помосте. Путт рукой вытягивал бадью, и Попович тут же кинулся ему на помощь.
Механика-водителя затрясло – Фомин лежал в бадье недвижимо, и даже сквозь почерневшее от грязи лицо было видно смертельную бледность. Он даже не дышал, как показалось Поповичу.
– Твою мать, – прошипел Путт, – идиотен! Угробили!
Они извлекли Семена Федотовича из бадьи и бережно перенесли на траву. Путт живо расстегнул комбинезон и припал ухом к груди. И тут же радостно воскликнул:
– Бьется сердечко, бьется!
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?