Читать книгу "Век распутства"

Я опустила в ее карман монету в шесть франков, и мы условились, что в случае необходимости я пошлю за ней женщину. Выслушав меня, она от радости бросилась мне на шею…»

Несколько дней спустя один прелат, который, похоже, был епископом Арраса, обратился к Гурдан с просьбой подобрать ему невинную девочку для приобщения ее к первым плотским радостям.

Никакая другая девушка из заведения мадам Гурдан не подходила для этой роли так, как мадемуазель Лансон. Сводница позвала Лансон и, использовав специальные вяжущие лосьоны, восстановила девушке видимость невинности.

«Затем привела ее к прелату, получив за этот цветок сотню луидоров. Он и в самом деле от нее совсем потерял голову и даже хотел было взять ее на содержание перед тем, как его срочно вызвали в епархию. И это было как нельзя кстати. В мои планы не входило так быстро расстаться с “девственницей”. Ей предстояло еще не раз играть эту роль до тех пор, пока она не потеряет свежесть».

Манон Лансон находилась у Гурдан около года, а затем, назвавшись мадемуазель Воберне, перешла в другое заведение, где и встретилась с графом Дюбарри. Очарованный красотой Манон, граф поселил ее в своем доме и назвал ее мадемуазель Ланж, именем, которое ей, впрочем, совсем не подходило…¹⁰²

В течение нескольких лет этот сомнительной репутации человек жил за счет своей сожительницы. Вот что, впрочем, писал по этому поводу полицейский Маре: «Девица Воберне и господин Дюбарри жили в полном согласии, или же, другими словами, он сдавал свою сожительницу в аренду, как землю, первому встречному, лишь бы тот мог за нее хорошо заплатить, однако оставляя за собой право пользоваться ее услугами каждую ночь. А в дневное время он передавал свою протеже в полное распоряжение арендаторам, только бы она следовала его советам и приносила выручку».

Именно эта проститутка по воле своего хозяина претендовала на место фаворитки короля.

Однажды утром, благодаря протекции Ришелье, граф был принят камердинером короля Лебелем, подыскивавшим девушек для ночных утех своего государя.

Дюбарри предложил ему свою любовницу, расхваливая ее достоинства:

– У нее прелестные ножки, упругая высокая грудь, восхитительные губки…

– Как ее зовут?

– Мадемуазель Ланж.

Лебель уже был наслышан о репутации этой девицы. Он поморщился и, не говоря ни слова, выставил Дюбарри за дверь.

Уважая Его Величество, камердинер не мог допустить, чтобы в королевской постели оказалась девица сомнительной репутации, работавшая в свое время у мадам Гурдан и у других содержательниц публичных домов.

Однако Дюбарри был настойчив. Он несколько раз приходил к Лебелю с просьбой представить свою любовницу королю, пока, наконец, камердинер, потеряв терпение, произнес:

– Приведите ее!

На следующее утро граф привел Манон к поверенному в личных делах короля, который, увидев ее, не смог скрыть своего восхищения. Пока он с восторгом рассматривал молодую женщину, граф, уже находившийся у дверей, произнес высокомерным тоном:

– Я оставляю ее вам. Смотрите и оценивай те. А я клянусь честью, что вы найдете ее восхитительной.

И, взяв свою муфту¹⁰³, удалился. Оставшись наедине с Лебелем, Манон, скромно потупив глаза, ожидала его решения. Королевский камердинер, со временем перенявший отдельные манеры своего венценосного хозяина, приблизился к юной подопечной господина Дюбарри, расстегнул корсаж и поцеловал прелестные соски ее груди. Не встретив сопротивления, он раздел девушку и, положив на канапе, приступил к дегустации блюда перед тем, как подать его на королевский стол.

Хорошо усвоившая уроки графа, Манон проявила свой незаурядный талант, чем приятно удивила Лебеля, нашедшего наконец-то лакомый кусочек для своего господина. Когда экзамен подошел к концу, Манон, оправив юбку, спросила:

– Как вы считаете, я могу надеяться?

Камердинер успокоил ее, сказав, что она продемонстрировала неплохие навыки и вполне может быть представлена королю.

Вечером того же дня она присоединилась к группе молодых особ, находившихся при дворе в ожидании «места под солнцем». Но монарх прошел мимо, даже не посмотрев в ее сторону.

Огорченная Манон провела всю ночь с Лебелем, приложив максимум усилий, чтобы тот дал ей еще один шанс.

На следующий день фортуна наконец улыбнулась ей. Король по достоинству оценил красоту девушки, а два часа спустя она уже была в его королевской постели. И теперь-то показала все, на что была способна. Впервые в жизни Людовик XV почувствовал, что женщина, которую он держал в объятиях, видела в нем не монарха, а обыкновенного мужчину. Все многочисленные предшественницы Манон в постели были слишком пассивны и ни на секунду не забывали, что перед ними государь. А она, напротив, вела себя как простая уличная девка, зарабатывающая таким путем себе на жизнь.

Активность и раскованность молодой женщины произвели на короля самое благоприятное впечатление. На следующий день он не смог сдержаться, чтобы не поделиться с герцогом де Ноайем, одним из своих самых близких доверенных лиц, что прошедшей ночью ему довелось испытать настоящее блаженство.

– Государь, – ответил придворный с обескураживающей прямотой, – вам так показалось потому, что вам никогда не приходилось бывать в борделях…¹⁰⁴

Это несколько охладило их отношения.

А через несколько дней Манон поселилась в небольшом особняке, и каждую ночь изощрялась в своем искусстве наложницы, чтобы поддерживать угасающий пыл стареющего монарха. И в конце концов она добивалась желаемого результата.

Известие о связи короля с бывшей «пансионеркой» заведения мадам Гурдан было встречено в Версале с большим неодобрением. Обеспокоенный реакцией двора, Лебель, почувствовав за собой вину за то, что познакомил Манон с королем, стал с жаром уговаривать Людовика XV смотреть на новую любовницу как на очередную мимолетную связь и не настраиваться на длительные отношения.

Услышав увещания своего верного камердинера, король пришел в ярость. Схватив каминные щипцы, он замахнулся на Лебеля:

– Замолчи, или я тебя побью!

Лебель слишком близко принял к сердцу гнев короля. Ночью у него началась печеночная колика, а через два дня он скончался.

Многие придворные разделяли мнение камердинера. Однако успокаивали себя тем, что король вряд ли представит официально двору девицу столь низкого пошиба.

Королю Франции не пристало возводить в ранг фаворитки ни Манон Лаисон, ни мадемуазель Ланж. Его фавориткой могла быть только знатная замужняя женщина…

Графу Дюбарри, продолжавшему тайком встречаться со своей любовницей, пришла в голову счастливая мысль: если сам он не мог подарить ей титул (он уже был женат, и у него было пятеро детей), он мог выдать ее замуж за своего брата Гийома.

Братец графа, «похожий на наполненный вином бурдюк, жил в Тулузе, с утра до вечера только и делая, что занимался самым грязным распутством». Долго уговаривать его не пришлось.

Пока он добирался до Парижа, во дворце произошли некоторые события, поставившие под угрозу выполнение этого плана: в возрасте шестидесяти пяти лет скончалась Мария Лещинская.

Смерть доброй королевы повергла Людовика XV в глубокий траур.

Граф начал было опасаться, что убитый горем монарх обратится к религии и прогонит Манон. Но после похорон король успокоился. Девушка по-прежнему жила в своем особняке и пользовалась вниманием короля, не пропускавшего ни одной ночи, чтобы не заглянуть к своей любовнице.

Бракосочетание Манон и Гийома Дюбарри состоялось 23 июля 1768 года. Перед свадьбой было сфабриковано фальшивое свидетельство о рождении, согласно которому Манон была дочерью некоего Жан-Жака Гомара де Вобернье…

Впрочем, и сам брак был настоящим фарсом. Брачный контракт был составлен таким образом, чтобы оба супруга никогда не могли проживать совместно под одной крышей. Нотариусы взяли на себя заботу официально удостоверить законность титула Дюбарри¹⁰⁵, самовольно присвоенного членами этого веселого семейства. «Именно в ту пору род Дюбарри был причислен к знати. Словно грибы после теплого летнего дождя в один прекрасный день выросли из-под земли три графа, одна графиня и один виконт…»¹⁰⁶

Граф Дюбарри заврался, что его род происходит от Барриморов, младшей ветви генеалогического дерева Стюартов.

В конце концов, цитируя памфлет того времени, «благодаря махинациям этой поддельной знати в круг придворных была принята настоящая шлюха».

Сразу же после свадьбы мадам Дюбарри обосновалась в замке в апартаментах, занимавших весь третий этаж. Но и тогда она не имела возможности открыто принимать короля, так как еще не была официально представлена двору.

«Для любовницы короля наступил решающий момент. Без церемонии представления она не могла занимать какое бы то ни было место при дворе. Ее положение было слишком шатким, и ей пришлось бы жить под постоянной угрозой изгнания»¹⁰⁷.

К тому же против нее были настроены королевские дочери, отличавшиеся благонравным поведением, а также Шуазель, мечтавший положить в постель короля свою родную сестру.

Однако силы были неравными. Министр потерпел поражение, а фаворитка была официально представлена Его Величеству 22 апреля 1769 года госпожой де Беарн, получившей за свои труды сто тысяч франков…

Став официальной любовницей, мадам Дюбарри занялась обустройством своего «дома». В недавнем прошлом женщина легкого поведения, отдававшаяся любому, кто заплатит несколько экю, она наняла целый штат прислуги: интенданта, камердинера, парикмахера, двух парфюмеров, трех портных, швейцаров, форейторов, кучеров, курьеров, носильщиков, мажордома, слуг, капельмейстера, горничных и даже негра, знаменитого Замора.

Король назначил ей содержание в миллион двести тысяч франков в год и осыпал драгоценностями.

Роскошный образ жизни, непомерные расходы фаворитки в то время, когда королевство задыхалось от нужды, вызвали в народе озлобленность, что тут же нашло отклик в острых памфлетах и едких песенках.

Повсюду напевали знаменитую «Бурбонскую песню», которую полицейские по приказу де Шуазеля предали огласке:

 
Из Бурбонна одна девица,
В Париж приехав веселиться,
Смогла деньжатами разжиться.
Из Бурбонна одна девица
Смогла деньжатами разжиться:
Маркиз ведь не привык скупиться.
Она собою хороша,
Ее по пустякам не тронь,
Под юбкой у нее огонь.
Она собою хороша
И возбуждает, словно молодого,
Распутника седого.
 

Особенно популярным было следующее четверостишие:

О Франция, знать такова судьба твоя! Во власти женщин вечно находиться. Тебя спасла невинная девица, Тебя погубит шлюха короля.

Наконец, из рук в руки начали передаваться карикатуры на фаворитку, прозванную в народе «мадам дю Бариль»¹⁰⁸.

Эта злая шутка дала повод графу де Лораге придумать забавный фарс. Как-то вечером он отправился в заведение мадам Гурдан, выбрал себе девицу, привел в дом и представил друзьям как мадам дю Тонно¹⁰⁹.

Вот что написал герцог Ришелье своей бывшей любовнице по поводу этой шутки:

«Моя обожаемая графиня!

Спешу поскорее сообщить Вам о неслыханной дерзости графа де Лораге. Он нанял девицу с известной улицы Сент-Оноре, поселил ее в хорошо обставленный дом и стал открыто называть ее мадам дю Тонно. Вы, конечно, понимаете, кого он имел в виду. Если с самого начала не пресечь эту злую шутку, то о ней через несколько дней узнает весь Париж. Надо срочно принять меры. Граф де Лораге дружит с герцогом Шуазелем. И теперь Вам понятно, откуда дует ветер.

С уважением к Вам, моя прекрасная графиня, Ваш самый преданный слуга

ГЕРЦОГ РИШЕЛЬЕ»

К счастью, мадам Дюбарри, в отличие от мадам Помпадур, не была мстительной. Прочитав это письмо, она только рассмеялась.

Однако вскоре ей пришлось и поплакать…

В течение нескольких недель придворные дамы делали вид, что не замечают мадам Дюбарри. Когда они встречались с ней в коридорах дворца, их лица принимали неприступное выражение, что, по их мнению, должно было означать презрение к фаворитке короля.

Между собой милые придворные дамы называли фаворитку Жанной Бекю, либо мадемуазель Гурдан, либо Бурбонкой, но чаще всего шлюхой короля. Никто из них никогда не согласился бы принять ее у себя или же нанести ей визит.

Мадам Дюбарри было безразлично, как к ней относятся придворные. Ведь каждый вечер к ней на ужин приходил сам Людовик XV. А она, не обращая внимания на пересуды, продолжала наводить лоск в своих апартаментах, пела, кружилась в танце и хохотала до упаду над шутками короля. А король был от нее в восторге. Ведь своим остроумием, игривостью, веселым нравом, шаловливостью она так выгодно отличалась от мадам Помпадур…

И уже через несколько дней сам король стал досадовать на то, что придворные подвергают его любовницу бойкоту.

– Хотите ли вы, чтобы я пригласила кого-нибудь на ужин? – как-то спросила она короля.

Людовик XV только улыбнулся в ответ:

– Да никто не придет.

На следующий день десяток придворных, отличавшихся особой враждебностью к мадам Дюбарри, получили от нее приглашение, в конце которого хитрая фаворитка добавила: «Его Величество окажет мне честь своим присутствием».

И никто не отважился не прийти.

Прибегая к такому приему несколько раз, она постепенно приучила даже самых несговорчивых придворных дам посещать свой салон.

Но это вовсе не означало, что насмешки в ее адрес прекратились. Напротив… Тем более что бедняжка не утратила вольных манер, приобретенных в своей бурной юности, и совсем не стеснялась использовать в своей речи простонародные выражения, до этого никогда не звучавшие под крышей Версальского дворца. Как-то вечером, играя в карты, король сделал удачный ход. Видя, что партия проиграна, фаворитка воскликнула:

– Ну все, мне крышка, все сгорело!

Один из придворных с деланой любезностью заметил:

– Мы верим вам на слово, мадам, вам об этом должно быть лучше знать.

Не очень тонкий намек на мать фаворитки мадам Бекю, которая была кухаркой…

В другой раз герцог Орлеанский попросил помочь получить от короля разрешение на женитьбу на мадам де Монтессон. Хлопнув герцога по животу, мадам Дюбарри воскликнула:

– Папаша, женитесь сначала, а за нами дело не станет!

Ее слова были немедленно подхвачены слугами и разнесены по всему дворцу. После этого придворные вынуждены были согласиться с тем, что фаворитка привнесла во дворец веселье, простонародную речь и юмор улицы.

Вскоре весь Париж только и говорил о другой истории. Все передавали друг другу слова фаворитки, якобы произнесенные в адрес короля, когда он предложил ей сваренный им кофе:

– А ну-ка, Франция, вали отсюда со своим кофе!..

Многие парижане негодовали по поводу ее слов, распространенных сторонниками Шуазеля. Даже простому люду казалось невероятным, чтобы недавняя проститутка обращалась с королем с такой развязностью, неуважением и грубостью.

Авторы памфлетов удвоили свой словесный пыл, и на мадам Дюбарри обрушился поток грязи.

Между тем эти подхваченные историками слова, часто упоминавшиеся противниками монархии во время революции для выявления гнилой сущности королевской власти, вовсе не были сказаны в адрес Людовика XV.

Один из добросовестнейших ученых, Шарль Ватель, утверждает, что прозвище Франция носил один из лакеев, состоявший на службе у графини. Он нашел несколько записей в книге счетов парижского портного Карлье, где неоднократно упоминалось это прозвище. Вот только несколько выдержек из этой книги.

30 мая 1770 года портной делает запись, что «сшил для Огюстена, Франции, Франсуа и Этьена, лакеев графини Дюбарри, четыре фрака из материала синего цвета». 1 июня 1771 года он делает пометку, что ему еще не оплатили за «четыре сюртука, восемь дюжин больших пуговиц и камзолы для Франции, Матюрена и Куртуа». 3 января появляется новая запись об изготовлении «ратинового костюма для Франции». И наконец, 4 января портной сообщает, что отправил «сюртуки из серого драпа для Франции и Пикарда…».

Вот доказательства, вполне заслуживающие доверия.

Из переписки короля с фавориткой известно, что они никогда не обращались друг к другу на «ты». Наконец, Людовик XV никогда не варил себе кофе. Действительно, на последнем этаже дворца была небольшая комната, прозванная «кофейным кабинетом короля», где часто собиралась прислуга.

Прошло уже семьдесят пять лет, как Шарль Ватель восстановил истину, но до сих пор во всех учебниках истории можно прочитать об этом случае…

Свободные манеры мадам Дюбарри шокировали не меньше, чем ее простонародная речь. Ей было незнакомо чувство стыда. Вот почему она часто принимала посетителей в чем придется, приводя их в неописуемый восторг.

Однажды один нотариус и два прелата неожиданно попали в щекотливое положение.

Король еще находился в комнате графини, любившей обычно до полудня нежиться в постели, когда слуга объявил о визите папского посла и кардинала Ларош-Эймона.

– Пусть заходят, – сказал монарх.

Войдя в комнату, оба священнослужителя отвесили глубокий поклон королю и фаворитке, которая им дружелюбно кивнула в ответ, едва приподняв голову.

Немного погодя в комнату вошел с бумагами на подпись нотариус Лепот д’Отей. Людовик XV также согласился его принять. Повторилась та же сцена. Пока государь подписывал контракт, мадам Дюбарри, оказавшись не у дел, решила одеться. Не обращая внимания на трех посторонних мужчин, она встала с постели и, совершенно нагая, попросила покрасневших от смущения священников передать ей домашние туфли. «Оба прелата, – по словам историка, – подумали, что достойно вознаграждены за свой тяжелый и безрадостный труд после того, как увидели собственными глазами запретные прелести красавицы»¹¹⁰.

Что же касается нотариуса, то он с восторгом рассказывал всем своим приятелям о том, как ему посчастливилось «увидеть поистине восхитительные пейзажи, которыми он, волею обстоятельств, смог вдоволь налюбоваться».

Людовик XV от души посмеялся над незадачливыми посетителями. Он никогда не упрекал мадам Дюбарри за ее выходки. Короля не коробили ни грубые слова, то и дело срывавшиеся с ее уст, ни вульгарные манеры, ни полное отсутствие стыда. Она доставляла ему такую радость, что он прощал ей все…

Вскоре в народе стали упрекать фаворитку за то, что она уж очень изнуряет короля половыми излишествами, подсыпая в пищу возбуждающие средства. Ходили слухи, что мадам Дюбарри не ограничивается ароматическими средствами, а добавляет в еду Людовика XV порошок из тертых шпанских мушек, сладкие сиропы и гвоздичное масло.

Повсюду распевались куплеты:

 
На дуайена¹¹¹ королей переведите взгляд:
Он на колени шлюху посадил,
Которой несколько годков тому назад
Всего лишь за экю любой был мил.
Он похотливых много делает усилий,
Чтоб вновь горел огонь, работали пружины,
Чтоб вновь они колеса закрутили
Его покрытой ржавчиной машины.
 

В то время во Франции были широко распространены возбуждающие средства. Король прибегал к ним, когда хотел добиться успеха у какой-нибудь уж слишком непреклонной дамы. Ришелье писал: «К старому развратнику приводили специально отобранных для него юных девушек. Но это был не самый большой грех: распутство его дошло до того, что он стал прибегать к специальным средствам для обольщения добродетельных жен или женщин, сохранявших верность своим любовникам. Например, он добился близости с мадам де Сад, угостив ее сладостями, в которые был подсыпан порошок из тертых шпанских мушек. Гостью охватила такая неистовая страсть, что королю без труда удалось овладеть этой некогда неприступной крепостью и изведать с ней неописуемое наслаждение. В конце своего правления король часто прибегал к таким отнюдь не безобидным средствам обольщения. В результате несколько придворных дам отошли в мир иной после этих постыдных оргий»¹¹².

Виновной в разврате короля была, по мнению народа, мадам Дюбарри. В это время в Париже часто распевали следующий куплет:

 
Ну что за прелесть эти позы!
Во всяком случае, не нам ее учить,
Где можно наслажденье получить…
 

Таланты графини Дюбарри в области любовных утех высоко ценились Людовиком XV. Однажды он в доверительной беседе поведал об этом герцогу Ришелье:

– Я без ума от мадам Дюбарри. Во всей Франции она единственная женщина, которой удалось заставить меня забыть, что мне перевалило за шестьдесят¹¹³.

Естественно, фаворитка не замедлила воспользоваться таким необыкновенным расположением короля. По многочисленным свидетельствам современников, у нее, несомненно, было больше влияния на короля по сравнению со всеми ее предшественницами.

Глава 13
Шуазель делал ставку на Марию Антуанетту в борьбе против мадам Дюбарри

Избавиться от одной женщины легче всего с помощью другой женщины.

Стендаль

Чтобы помешать мадам Дюбарри завоевать прочное положение при дворе, герцог де Шуазель решил разыграть свою козырную карту.

Стремясь укрепить союзнические отношения с Австрией, сложившиеся при активном участии его незабвенной покровительницы мадам Помпадур, он трудился не покладая рук над заключением брака дофина¹¹⁵ с эрцгерцогиней Марией Антуанеттой, дочерью Марии-Луизы. С самого начала этот союз между двумя европейскими домами преследовал исключительно политические цели. Но с момента прихода к власти графини Шуазель принялся за устройство этого брака с особым усердием, как будто речь шла о женитьбе его собственного сына на богатой невесте. В самом деле, он рассчитывал, что новая дофина, будучи всем обязанной ему, не сможет отказать ему в поддержке. Другими словами, он подготавливал схватку между двумя женщинами – дофиной и фавориткой, чтобы не потерять свою должность и влияние при дворе.

С недавнего времени его положение стало весьма неустойчивым. Ежедневно он получал сведения от своих осведомителей о разговорах, которые фаворитка вела с королем, и об упреках, высказываемых в его адрес. Шуазель хорошо понимал, что в результате ее интриг он может оказаться не у дел в любой момент.

Следует признать, что герцог своими действиями вполне заслужил неприязнь графини. Не забывая о том, что она заняла место, предназначаемое его собственной сестре, Шуазель натравливал на мадам Дюбарри свору продажных памфлетистов и нищих-поэтов, высмеивающих и оскорбляющих любовницу короля в своих сочинениях. Так, например, он утверждал, что фаворитка основала новый орден святого Николая.

При упоминании имени этого святого придворные начинали хохотать, так как в столице в то время жил известный всем шарлатан, носивший это имя, зарабатывавший себе на жизнь лечением венерических болезней…

Естественно, из уст в уста передавались подробности о правилах приема в этот орден. По утверждению людей, подкупленных Шуазелем, женщина могла претендовать на вступление в орден, если она провела ночь по крайней мере с десятью разными мужчинами и может предоставить свидетельства о лечении трех венерических заболеваний.

Что же касается мужчин, то утверждалось, что «мадам Дюбарри принимает только тех, кто имел честь быть близким с ней. В результате в ордене святого Николая окажется больше мужчин, чем в ордене святого Людовика…»

И наконец, «доброжелатели» уточняли, что отличительным знаком ордена был вышитый на груди огурец с двумя заметными наростами.

Подобные пошлости не могли не веселить простой народ, искренне ненавидевший графиню. Догадываясь, откуда дует ветер, мадам Дюбарри защищалась как только могла. И уже некоторые придворные начали заключать пари на то, кто из противников одержит победу.

Понадеявшись на поддержку юной эрцгерцогини, Шуазель явно не рассчитал свои силы…

13 мая 1770 года из Вены в Компьен, проследовав через Страсбург, Нанси и Шалон, прибыла юная Мария Антуанетта. Здесь ее уже ожидали Людовик XV и дофин.

На опушке леса она увидела поджидавший ее экипаж. В нем прибыл герцог де Шуазель, которому было поручено первым приветствовать эрцгерцогиню.

Быстро выйдя из экипажа, он низко поклонился девочке-подростку. Высунув из кареты свою белокурую головку, Мария Антуанетта улыбнулась Шуазелю и произнесла:

– Я никогда не забуду, как много вы сделали для моего счастья.

– И для благополучия всей Франции, – добавил Шуазель. В этот момент он отнюдь не лицемерил и был искренне рад.

Мария Антуанетта, юная пятнадцатилетняя дофина, месяцем раньше выданная по доверенности замуж, продолжила путь, любуясь пейзажами Иль-де-Франс…

В Компьене, пока дофин, поджидая жену, коротал время за ловлей мух, Людовик XV мерил шагами комнату. Он горел желанием узнать, хороша ли собой молодая австрийка, которая в скором времени войдет в его семью.

Как раз в это время к нему зашел секретарь кабинета министров де Буре с контрактом в руках, подписанным на границе Франции при встрече эрцгерцогини.

– Вы видели дофину? Хороша ли она? Какие у нее груди?

Де Буре ответил, что у эрцгерцогини прелестное личико и очень выразительные глаза.

– Я не об этом вас спрашиваю, – перебил его король. – Я хочу знать, есть ли у нее груди?

Несчастный де Буре не смог поднять глаз от смущения.

– Государь, я не мог позволить себе разглядывать дофину ниже подбородка.

– Вы слишком наивны, – сказал, улыбаясь, Людовик XV. – Именно ниже подбородка надо и смотреть первым делом.

Когда королю сообщили о прибытии Марии Антуанетты, он поспешил ей навстречу. Людовик XV был приятно удивлен, когда из кареты вышла прелестная юная девушка с тонкими чертами лица, глазами небесно-голубого цвета, белокурыми волосами и маленькими острыми грудками приятных очертаний, – все было при ней и в совокупности представляло приятное и волнующее зрелище. Пройдя своей легкой походкой несколько шагов навстречу королю, она опустилась перед ним на колени.

Людовик XV, взволнованный немного больше, чем того требовали обстоятельства, поднял девушку и расцеловал.

Непосвященный человек, увидев, как волнуется государь и как раскраснелось его лицо, мог бы принять его за молодого мужа.

А в это время дофин с рассеянным и равнодушным видом наблюдал, как вокруг очаровательной молодой девушки крутится его родной дедушка.

Все же он подошел и поцеловал свою молодую жену. И неожиданно побледнел, в то время как хорошенькое личико Марии Антуанетты покрылось краской смущения.

Толпа, собравшаяся вокруг молодых, зааплодировала. Народ сразу же принял как родную эту хрупкую дофину. Уже все передавали слова, сказанные ею на границе при первой встрече на территории Франции. В Страсбурге городской судья, решив сделать дофине приятное, обратился к ней на немецком языке. Но она тут же прервала:

– Не говорите больше по-немецки, – сказала Мария Антуанетта. – С сегодняшнего дня я хочу слышать только французскую речь…

Удачная реплика произвела благоприятное впечатление на простых людей.

Вечером следующего дня дофин и Мария Антуанетта прибыли в сопровождении придворных в замок Лямюет, где в их честь давался праздничный ужин.

Герцог де Шуазель, опасаясь, что король пригласит на этот семейный вечер мадам Дюбарри, переходил от одной группы придворных к другой, чтобы немного собраться с мыслями.

Мерси, оскорбленный вопиющей бестактностью и попранием королем всех правил приличия, записал в своем дневнике: «Кажется непостижимым, что король выбрал именно этот момент, чтобы оказать своей фаворитке такую высокую честь, которой он до сих пор ее ни разу не удостаивал».

Все же мадам Дюбарри появилась на ужине. Блистая ослепительной красотой, в расшитом золотом белом атласном платье, она села за стол рядом с дочерьми короля, дофином, дофиной и Людовиком XV, внимательно следившим за происходящим. Произошло небольшое замешательство. Дочери короля тут же опустили глаза в свои тарелки, в то время как дофин всем своим видом выражал недовольство. Но Мария Антуанетта ничего не замечала, так как не могла оторвать восхищенного взгляда от мадам Дюбарри. Наклонившись к даме, сидевшей рядом с ней, она спросила:

– Как зовут эту красавицу?

– Мадам Дюбарри.

– А чем она занята при дворе?

Соседка по столу, покраснев, ничего не ответила. Будучи девушкой сообразительной, дофина смутилась, поняв наивность своих вопросов.

В этот вечер герцог де Шуазель увидел, что фаворитка берет над ним верх, но он еще не считал партию проигранной, возлагая все надежды на Марию Антуанетту. От него не укрылось волнение, охватившее короля по прибытии дофины во дворец. По его расчетам эта молодая пикантная особа должна была скоро прибрать все к своим маленьким рукам.

Утром 16 мая во всей Франции зазвонили колокола. Герцог де Шуазель от радости потирал руки. В этот день в часовне Версаля происходило освящение брака дофина и Марии-Антуанетты.

А вечером архиепископ Реймса окропил святой водой ложе новобрачных. Наконец все удалились из спальни молодых. К огорчению Марии Антуанетты, ушел и дофин.

Ей пришлось провести первую брачную ночь в одиночестве.

А на следующий день будущий Людовик XVI записал в блокноте, куда обычно заносил результаты охоты, только одно слово: «Ничего».

То же самое могла бы написать и Мария Антуанетта в своем дневнике, потому что в их первую брачную ночь так ничего и не произошло. В память о ней она сохранила в душе лишь глубокую досаду. Все последующие вечера молодой супруг не проявлял большого пыла, а его молодая супруга забывалась в неспокойном сне только под утро.

К счастью, днем ей скучать не доводилось. По случаю бракосочетания король устроил большие празднества, продолжавшиеся целую неделю. А 30 мая, в день завершения праздника, перед толпой, собравшейся на площади, носящей имя Людовика XV, над Сеной заполыхали огни фейерверка. Неожиданно, когда в небе появились переплетенные инициалы дофина и его молодой супруги, в толпе на площади началась паника. Охваченные волнением люди стали толкать и давить друг друга, не разбирая, где женщины, где дети. В числе пострадавших оказались даже военные.

На следующий день был подведен печальный итог; сто тридцать два убитых и сотни раненых.

Мария Антуанетта не была суеверной, но все же в происшедшем она увидела дурное предзнаменование. Закрывшись в комнате, она горько расплакалась. Вскоре к ней пришел Людовик XV, чтобы по-отечески утешить ее. Но король у нее пробыл недолго. Вернувшись в свои апартаменты, он задумался над планом, который с недавних пор не давал ему покоя. А план заключался в том, чтобы стать шурином своего внука.

Король, в самом деле, хотел отведать сладкий плод с фруктовых деревьев лучших сортов, растущих в австрийском саду, – мечтал жениться на эрцгерцогине Елизавете, сестре Марии Антуанетты.