Читать книгу "Век распутства"

А 19 декабря 1778 года родилась Мария-Терезия-Шарлотта, прозванная впоследствии мадам Руаяль.

Все королевство за глаза посмеивалось над государями, что, естественно, омрачало радость Людовика XVI, переполнявшую его сердце после рождения первого ребенка.

В день крестин произошел инцидент, свидетельствующий о фрондерских настроениях, царивших при дворе. Крестный отец (король Испании) выбрал своим представителем на церемонии графа Прованского. Во время обряда священник, следуя обычаю, спросил имя ребенка.

– Монсеньор, – невозмутимо вмешался брат короля, – в соответствии с обрядом крещения прежде всего спрашивают имена и положение, занимаемое отцом и матерью ребенка в обществе.

Священник в замешательстве ответил, что в данном случае не стоит задавать подобный вопрос: все знают, что мадам Руаяль является дочерью короля и королевы Франции.

Услышав эти слова, граф Прованский повернулся к членам королевской семьи и, многозначительно усмехнувшись, пожал плечами.

Некоторые из присутствовавших даже не стремились скрыть своей иронии, в результате чего церемония закончилась в атмосфере полного разногласия.

Вызывающее поведение графа Прованского на крестинах позволило некоторым историкам приписать отцовство мадам Руаяль герцогу де Куани. Однако скрупулезные поиски, проведенные в архивах, позволяют сделать вывод, что король не нуждался в посторонней помощи для зачатия ребенка.

Однако не следует забывать, что пути господни неисповедимы, а женское сердце изменчиво.

Глава 18
Благодаря любви к королеве Ферзен вносит свой вклад в образование Соединенных Штатов

Поступки влюбленных непредсказуемы.

Стендаль

В начале 1779 года небольшой особняк в Версале стал эпицентром скандала, окончившегося тем, что нападки на Марию Антуанетту временно прекратились.

Маркиза де Травенар, неутолимый и страстный темперамент которой был хорошо знаком не только знатным господам, но и лакеям, стражникам и даже поварам, несколько раз в неделю устраивала веселые вечеринки, на которых следование нормам высокой морали считалось дурным тоном.

В марте, незадолго до Великого поста, эта резвая молодая женщина, глаза которой, по рассказам современников, излучали кошачий магнетизм, вызвала знакомого художника и поручила ему нарисовать на стеклянных витражах сцены эротического содержания во всех мельчайших подробностях.

Несколько дней спустя художник выполнил заказ знатной дамы.

Картины понравились маркизе. Каждый стеклянный витраж был покрыт росписью, способной соперничать с полотнами известных мастеров.

Мадам де Травенар, обрадованная удачей художника, сказала:

– Мы немедленно должны проверить, какое впечатление произведет ваша работа!

Распорядившись принести волшебный фонарь и прикрыть ставни на окнах, она пригласила к себе на просмотр троих мужчин, состоявших на службе при королевских конюшнях, и показала им творение художника.

Результат не заставил себя долго ждать. Трое конюших, «почувствовав, что их тела объяты нестерпимым желанием», кинулись на маркизу, и бедняжке тут же на месте пришлось «испытать на себе воздействие картин на мужчин».

Оставшись довольной произведенным впечатлением, мадам де Травенар пригласила после пробного сеанса тридцать друзей и, по словам Фромантье, хотела «возбудить их желание и дать волю природным инстинктам».

Молодые мужчины крепкого телосложения и женщины, не преувеличивающие значения добродетельного поведения, разместились в гостиной, где все было подготовлено для просмотра картин и дальнейшего времяпрепровождения.

Мадам де Травенар приказала задуть свечи и попросила герцога де Лозуна зажечь волшебный фонарь. После просмотра первой же картины послышались громкие возгласы одобрения. Но по мере того как зарисовки с натуры становились все более и более непристойными, гости притихли, и вскоре только слышался «шорох сбрасываемой одежды».

Наконец некоторые парочки на мягком ковре «решили изобразить только что увиденное. Такое оказалось по силам не всем. Художник, обладавший богатым воображением, нарисовал мужчин и женщин в таких позах, что воспроизвести их удавалось не каждому…»¹⁴²

Сама мадам де Травенар, отобравшая для себя лучших партнеров, легко принимала самые сложные позы.

Но постепенно гости выбились из сил. И в какой-то момент картины уже не производили нужного эффекта, ибо интимные пружины присутствовавших совсем ослабли. Герцог де Лозун, уже трижды покидавший свой пост у фонаря, «чтобы продегустировать то, что предлагала ему одна из присутствовавших дам», уже был готов объявить об окончании сеанса, как неожиданно на стене появилась последняя картина.

Тут же раздались удивленные возгласы. Обнаженная женщина, изображенная художником в самой непристойной позе, была очень похожа на Марию Антуанетту…

Картина произвела странный эффект. Все мужчины вдруг обрели утраченную силу и бросились к своим подругам.

Вот так стало известно, что многие придворные втайне мечтали о государыне.

На следующий же день весь двор только и говорил о вечеринке у мадам де Травенар. Все сошлись на том, что изображение обнаженной королевы говорило о плохом вкусе художника. Этот неблаговидный поступок имел самые неожиданные последствия: народ, возмущенный таким проявлением неуважения к их королеве, временно прекратил нападки против Марии Антуанетты, а некоторые горожане, только накануне высмеивавшие свою государыню, даже начали ее ретиво защищать.

Но передышка оказалась недолгой…

В конце лета 1778 года в Париж вернулся Аксель Ферзен, а следующей весной он появился при дворе.

При встрече с ним королева почувствовала, что ее охватило сильное волнение. Граф де Сен-Приест вспоминал, что в тот день, когда молодой человек появился в Версале в форме шведского офицера, поддерживавший Марию Антуанетту за руку граф де Тессе «почувствовал, как при виде Ферзена дрогнула рука государыни».

С того дня Мария Антуанетта виделась с Акселем почти ежедневно. Они вместе гуляли по парку, их иногда заставали за оживленной беседой на уединенных скамейках Трианона. А однажды вечером Мария Антуанетта, играя на клавесине, со слезами на глазах пропела Акселю куплеты Дидона:

 
Ах, до чего ж я был взволнован,
Когда впервые вас увидел при дворе.
 

Сэр Ричард Баррингтон так описал эту сцену: «Глаза Марии Антуанетты наполнились слезами, ее не очень сильный, но приятный голос заставил учащенно биться сердца тех, кто находился рядом с ней. И все видели, как ее милое личико краснело каждый раз, когда она бросала взгляд на Ферзена. А тот, несомненно смущенный откровенностью королевы, стоял, не поднимая глаз, бледный как полотно. Каждое слово песни отзывалось в его сердце. У всех, кто видел их в этот момент, не осталось сомнений в искренности их чувств…»¹⁴³

Естественно, придворные никак не могли упустить случая, чтобы не распустить слух о том, что королева взяла Ферзена в любовники. Они постарались изобразить их чистую и возвышенную любовь как банальную интрижку. Согласно сплетням, любовники встречались в потайной комнате, а свидетелем их любовных свиданий оказался один болтливый лакей. Но в этом не было ни слова правды.

Когда до молодого шведа дошел клеветнический слух, он без колебаний принял решение покинуть Францию, чтобы не бросать тень на репутацию женщины, которую искренне любил.

Несколько недель спустя Ферзен записался в экспедиционный корпус, направлявшийся за океан для оказания поддержки Соединенным Штатам в их борьбе за независимость против Англии. А в марте 1780 года в качестве адъютанта генерала Рошамбо он покинул Париж, оставив Марию Антуанетту в слезах.

Историки до сих пор не пришли к единому мнению о причине, побудившей Ферзена отправиться на войну. Но ни у кого не должно оставаться сомнений после того, как было найдено письмо графа Кретза, отправленного 10 апреля 1780 года Густаву III:

«Я должен сообщить Вашему Величеству о том, что молодой граф де Ферзен, к зависти некоторых придворных, был хорошо принят королевой Франции. Я близок к мысли, что и она не была к нему равнодушной. Слишком явные доказательства говорят за это. Молодой граф Ферзен достойно вышел из щекотливой ситуации благодаря скромности, выдержке, в особенности своевременно приняв решение отправиться в Америку. Отъезд из Парижа давал ему возможность избежать многих неприятностей, подстерегавших его. Но для того чтобы не поддаться искушению, ему надо было проявить незаурядную выдержку, обычно не свойственную молодым людям его поколения. Все остававшиеся до его отъезда дни королева не скрывала своих слез. Умоляю Ваше Величество не сообщать ничего сенатору Ферзену ¹⁴⁴. Кагда стало известно о решении графа, двор был обескуражен. Герцогиня де Фиц-Жамс даже воскликнула: “Как, неужели вы не воспользуетесь плодами вашей победы?” На что Ферзен скромно ответил: “Мне не надо было бы уезжать, если бы хоть кто-нибудь любил меня. Я покидаю Париж, и некому пожалеть о моем отъезде”. Ваше Величество наверняка оценит мудрость и осторожность такого ответа, который мог бы сделать честь и более зрелому мужчине. В остальном королева ведет себя более сдержанно, чем обычно. Король не только полностью подчинился ее воле, но и разделяет ее вкусы и любит развлечения, как и она» ¹⁴⁵.

11 июля Ферзен прибыл в Нью-Порт. Целых три года он проведет в Америке, принимая участие в походах Вашингтона, а за штурм Йорктауна будет награжден.

Может показаться парадоксальным тот факт, что Аксель Ферзен боролся за победу республиканской армии из-за любви к королеве Франции.

Пока Ферзен боролся за независимость Северной Америки, Мария Антуанетта продолжала вести беззаботный образ жизни, развлекаясь в обществе мадам де Полиньяк. С некоторых пор молодые женщины стали устраивать вечера для близких друзей, где велись разговоры на довольно вольные темы, рассказывались игривые анекдоты, демонстрировались гравюры, изображавшие эротические сцены, зачитывались вслух отрывки из книг с подробным описанием альковных приключений.

Королева была без ума от подобной литературы, подобрав библиотечку из книг эротического содержания, которые она время от времени с удовольствием перечитывала¹⁴⁶.

Однако веселое времяпрепровождение никак не отражалось на ее набожности. В церкви она усердно произносила молитвы из требника, с которым никогда не расставалась. Наблюдая за ней, многие придворные поражались ее способности преображаться.

– Это говорит о чистоте ее души, – утверждали они.

Но вскоре им пришлось пережить глубокое разочарование. Во время церковной службы Мария Антуанетта неожиданно уронила молитвенник на пол. Какой-то молодой человек, бросившийся его поднять, вдруг увидел, что под переплетом требника другая книга, совсем не церковного содержания. Покраснев, он подал книгу королеве, смутившейся в свою очередь…

Вот так двор, а за ним и весь Париж, узнал, что Мария Антуанетта во время богослужения читает книги непристойного содержания¹⁴⁷.

Вскоре в Версале вошли в моду вольные речи, допускавшиеся раньше только в гостиной мадам де Полиньяк. В присутствии королевы придворные позволяли себе отпускать игривые шуточки, а некоторые из них, зная о пристрастиях Марии Антуанетты, хитростью пытались заслужить ее расположение. История, записанная Фурнье-Вернеем, может служить убедительным доказательством:

«Преклонного возраста фельдмаршал, не способный связать и двух слов и изъяснявшийся лишь корявыми фразами, однажды был представлен Марии Антуанетте. Беседуя с королевой, бравый маршал долго и нудно рассказывал о двух лошадях, неоднократно спасавших ему жизнь на поле боя.

Не зная, как поскорее отделаться от него, королева спросила, какой же лошади он все же отдавал предпочтение.

– Мадам, – ответил тот со всей серьезностью, – если в день битвы я влезал на пегую кобылу, то я ее уж не менял на гнедую. И наоборот. Если я седлал гнедую, то ни за что на свете не пересаживался на пегую.

Немного погодя разговор зашел о придворных дамах, пользовавшихся репутацией самых красивых женщин. Королева обратилась к одному из придворных, чтобы узнать, какая из красавиц ему больше всего нравилась. Подражая голосу и интонации старого маршала, тот нараспев произнес:

– Мадам, если в день сражения я влезал на…

– Довольно, довольно, – прервала его королева. И рассмеялась.

В конце концов даже чересчур стыдливый Людовик XVI начал допускать фривольности. Однажды во время утренней аудиенции целомудренный король, до сей поры проявлявший пуританскую сдержанность, вдруг перед всеми заявил без тени смущения, что ночью, занимаясь любовью с королевой, он успешно справился со своими супружескими обязанностями. Вот так Башомон описывает этот случай в своих мемуарах: «Недавно король с довольным видом объявил придворным, что снова вернулся к исполнению своих супружеских обязанностей и надеется зачать дофина. Во всяком случае, он пообещал, что приложит для этого все усилия…»¹⁴⁸

Такая перемена в поведении короля удивила многих придворных. И злые языки уже начали поговаривать о том, что Людовик XVI был вовлечен в разврат Марией Антуанеттой, мадам де Полиньяк и графом де Водреем.

И как это бывало и раньше, народ принял за чистую монету грязные сплетни, в которых не было ни доли истины. И короля обвинили в соучастии в ночных оргиях «любовного треугольника».

Люди, козырявшие перед другими своей осведомленностью, рассказывали, что во время ночных развлечений Людовик XVI и Мария Антуанетта, распорядившись установить трон из папоротника в зарослях парка, предавались под луной довольно странным играм. Вот что писал автор «Секретных мемуаров»:

«Кого-нибудь из придворных назначали королем… Он давал аудиенцию, принимал решения по текущим делам двора, творил правосудие по жалобам простых людей, интересы которых представляли остальные придворные. Сам Людовик XVI и Мария Антуанетта преклоняли колени перед этим бутафорским троном.

К новому королю обращались с самыми фантастическими жалобами: наказания и награды сыпались словно из рога изобилия. Игра завершалась на том, что Его Величеству, роль которого обычно исполнял Водрей, приходила на ум странная мысль женить настоящего короля на одной из придворных дам, а королеву выдать замуж за одного из присутствовавших мужчин (впрочем, многие придворные уже заметили, что, как правило, королева доставалась именно ему). И игра продолжалась. Когда все придворные были разбиты на парочки, они приглашались к подножию трона, брали друг друга за руки и… ждали сакраментального слова “короля”: “Проваливайте!” Как только раздавалось это заветное слово, парочки мгновенно разбегались по кустам. А шутовской король, восседавший весь вечер на троне из папоротника, категорически запрещал возвращаться в “тронный” зал раньше чем через два часа, собираться вместе с другими парочками, разговаривать, наносить друг другу оскорбления. Уверяют, что игра пришлась по душе королю, находившему весьма забавным такой дворцовый переворот, затеянный Водреем».

Столь неправдоподобные истории о невинных светских развлечениях вносили свой вклад в дискредитацию королевской семьи. И когда 22 октября родился дофин Людовик-Жозеф-Ксавье-Франсуа, поползли упорные слухи, что ребенок был зачат «на папоротнике» и что счастливым отцом был граф де Водрей¹⁴⁹. Распространению этих слухов всячески способствовал граф Прованский, и вскоре появилась следующая эпиграмма:

 
Людовик, если хочешь ты взглянуть
150 На рогоносца, шлюху и бастарда – сына,
Довольно будет взгляд на зеркало метнуть,
Потом перевести на королеву и дофина.
 

Как-то вечером это четверостишие попало на стол Людовику XVI, прочитавшему его с вполне понятной досадой. Не говоря ни слова, он уединился в своих покоях.

Избегая, на всякий случай, смотреть в зеркало.

В июне 1783 года Ферзен вернулся во Францию и поселился в Париже в небольшом особняке на улице Монтиньон.

Отец Акселя попросил его поспешить с женитьбой на некоей Жермене Неккер, дочери богатого банкира из Женевы, которая должна была принести ему большое наследство. Но, все еще влюбленный в королеву, Ферзен под разными предлогами уклонялся от переговоров с отцом девушки. Неожиданно ему помог случай: его друг, господин де Сталь, увлекся богатой и привлекательной наследницей. Через два месяца они поженились.

Вот так Жермена Неккер, вместо того чтобы стать мадам де Ферзен, стала называться мадам де Сталь.

Расстроенный сенатор посоветовал сыну жениться на мадемуазель Лиель. Аксель вновь оказался в затруднительном положении. К счастью, девушка вышла замуж за виконта де Канталу. И во второй раз влюбленный в королеву молодой швед вздохнул с облегчением. В тот день, когда ему сообщили об этом браке, он написал своей сестре:

«Мне стало много спокойнее на душе: никто больше не говорит о необходимости жениться. А я только того и хотел. В мои планы не входит связывать себя узами брака. Все мое существо восстает против… Ибо я могу принадлежать единственному человеку, который мне по-настоящему дорог и который отвечает мне взаимностью. Мне претит любое предложение о женитьбе…»

Вне сомнения, речь шла о Марии Антуанетте, которую он не переставал любить, несмотря на трехлетнюю разлуку.

После возвращения в Париж ему удалось несколько раз увидеться с ней наедине. Как оказалось, они тайно переписывались. В письмах она его называла Риньоном, а он ее – Жозефиной.

Чтобы остаться во Франции и не расставаться с любимой, он решил в сентябре 1783 года выкупить должность командира Королевского шведского полка. Но денег не хватало. И тогда Людовик XVI и сделал добрый жест, вызвавший только усмешки придворных…

Став полковником, Аксель время от времени посещал Версаль…

Он всегда возвращался к своей королеве после поездок в Швецию, куда его часто вызывал король Густав III.

Были ли они любовниками? По всей вероятности нет. Даже Мишле, несмотря на то что недолюбливал Марию Антуанетту, не решился ответить положительно на этот вопрос.

Чистая любовь королевы и Акселя Ферзена сияет в XVIII веке подобно алмазу, затерянному среди навоза…

Весной 1784 года Мария Антуанетта решила устроить праздник в честь любимого человека. Предлогом для этого стал приезд шведского короля Густава III.

Праздник удался на славу. В белых нарядах, согласно желанию государыни, гости для начала посмотрели спектакль «Разбуженный спящий» Мармонтеля, а затем направились по освещенным аллеям парка к храму любви. Перед входом собралась огромная толпа: королева разрешила всем горожанам прийти в парк, но при одном условии, чтобы все они были в белых одеждах.

Неожиданно позади храма вспыхнул костер. Казалось, что весь парк охвачен огнем. Искры поднимались к верхушкам деревьев, а отблески пламени окрасили облака в розовый цвет. Весь парк освещался огнем костра, в котором горели тысячи вязанок хвороста. Гигантский костер стал символом, посредством которого Мария Антуанетта хотела продемонстрировать возлюбленному силу своей любви.

Толпа восторженно аплодировала сказочному зрелищу, но никто из нескольких тысяч людей не понимал подлинного смысла происходящего.

Кроме одного Ферзена, стоявшего прислонившись к дереву и с волнением любовавшегося красотой пылающего в ночи костра…

Вдруг позади себя он услышал нежный и дорогой его сердцу голос:

– Довольны ли вы?

Он обернулся. Позади него стояла королева. Только одно мгновение они, взволнованные до глубины души, смотрели в глаза друг другу. Сжав на прощание его руку, она скрылась в темноте.

Затем был дан ужин в павильонах французского сада. Восхищенный грандиозным праздником, Густав III на следующее утро сердечно поблагодарил Марию Антуанетту.

Бедняга так никогда и не узнал, что только любовь двух людей стала причиной того, что Франция оказала столько почестей его стране…

Глава 19
Чтобы спасти честь английской королевы, д’Эон вновь переодевается в женское платье

О женщины!.. Вы толкаете нас на самые безумные поступки!

Песня конца XVIII века

Пока Мария Антуанетта любезничала с Ферзеном в парке Версальского дворца, Людовик XVI размышлял над тем, к какому полу отнести кавалера д’Эона.

Чтобы понять интерес короля Франции к этому вопросу, необходимо вернуться на несколько лет назад.

Как нам уже известно, в 1770 году д’Эон находился в Лондоне в качестве секретного агента Людовика XV с заданием подготовить высадку французских войск в Англии.

Несмотря на деликатный характер своей миссии, она оставляла достаточно времени д’Эону для встреч со своей любовницей Софией-Шарлоттой, королевой Англии.

Но в одну прекрасную ночь 1771 года, когда он находился у королевы, в спальню неожиданно вошел Георг III¹⁵¹. Вот как д’Эон описал этот случай:

«Прошло уже несколько часов, как мы уединились в маленькой комнатке рядом с детской, где спал ребенок¹⁵². Весь дворец был погружен в глубокий сон, как вдруг Кокрель¹⁵³, стоявший на страже у дверей, неожиданно появился на пороге и не скрывая волнения произнес: “Король вышел из своих апартаментов и направляется в нашу сторону”. Невозможно описать охвативший нас трепет, когда мы услышали сообщение Кокреля. Королева опустилась в растерянности в кресло, а Кокрель стал бегать из комнаты в комнату в поисках запасного выхода. Положение казалось безвыходным. К счастью, я не утратил самообладания, понимая, что мы неизбежно погибнем, если король заподозрит что-то неладное.

– Наберитесь мужества и не показывайте королю, что вы смущены, – воскликнул я, пытаясь подбодрить королеву.

И взяв Кокреля за руку, поставил его рядом с собой. Все это заняло не более нескольких секунд.

Дверь отворилась. Увидев нас вместе, вернее, увидев меня, король от неожиданности отступил на шаг, бросив на королеву и Кокреля гневный взгляд»¹⁵⁴.

Чтобы объяснить королю свое присутствие в спальне его супруги в два часа ночи, д’Эон сказал, что его, известного во Франции врача, неожиданно вызвали к заболевшему принцу Уэльскому.

Король Англии сделал вид, что поверил такому объяснению. Но д’Эон еще не успел покинуть пределы замка, как Георг III устроил королеве сцену ревности. Услышав возмущенные возгласы государя, Кокрель, и на этот раз подслушивавший у дверей спальни, решил прийти на помощь Софии-Шарлотте. Зная, что д’Эон под видом женщины жил некоторое время в России и был даже чтицей у императрицы Елизаветы, королевский церемониймейстер решил использовать это обстоятельство, чтобы попытаться спасти королеву.

Когда Георг III немного утих, Кокрель сообщил ему, что кавалер сделал ему неожиданное признание:

– Государь, д’Эон накануне вечером мне признался, что он – женщина.

Георг III несколько секунд не мог прийти в себя после ошеломляющего заявления Кокреля.

– Вот уже несколько лет, – продолжал Кокрель, – он является секретным агентом Людо вика XV. И в зависимости от обстоятельств и выполняемого задания, он переодевается мужчиной или женщиной. На самом же деле это женщина, о чем уже идут разговоры по Лондону.

Озадаченный Георг III только и смог произнести в ответ:

– Довольно странную историю вы мне рас сказали. Я напишу послу в Версале, чтобы он узнал у короля Людовика XV всю правду об этом человеке.

Обеспокоенный ответом государя, Кокрель поспешил к королеве, чтобы рассказать о том, что произошло.

София-Шарлотта разрыдалась.

– Надо срочно предупредить короля Франции.

– Поручите это дело мне, – предложил церемониймейстер, – я подготовлю письмо королю и передам его через д’Эгийона.

Через день во Францию были отправлены два письма: одно – Георга III с просьбой ответить на один конкретный вопрос, а другое – Кокреля с уже заготовленным ответом. Вот что пишет д’Эон в своих воспоминаниях:

«Получив два отдельных послания от королевской четы, Людовик оказался в затруднительном положении. С одной стороны, как настоящий мужчина, он был обязан выполнить просьбу королевы, а с другой – совесть не позволяла ему солгать королю. Не найдя решения столь щекотливой проблемы, он обратился за помощью к мадам Дюбарри.

Та, естественно, поддержала королеву Англии, считая прежде всего, что, во-первых, “никогда нельзя идти наперекор любви”, а во-вторых, по политическим мотивам лучше избежать скандала, если в нем замешан французский подданный.

После недолгих колебаний Людовик XV решил поддержать Софию-Шарлотту».

«Чтобы убедить короля Георга III в невиновности его жены, – продолжал д’Эон, – Людовик XV направил ему результаты расследования, проведенного в свое время герцогом де Прасленом, очень интересовавшимся моим полом. Для пущей убедительности к этому документу были приложены послания министров, частные письма, написанные из Санкт-Петербурга, когда я выполнял задание короля, переодевшись в женское платье, а также записку самой императрицы Елизаветы, адресованную своей чтице».

Как только Георг III получил ответ Людовика XV, он поспешил довести его до сведения своего двора. А через несколько дней, когда об этом заговорил весь Лондон, в Англии стали происходить любопытные события. Заключались пари на очень крупные суммы. На д’Эона, ставшего своеобразной акцией, играли как на повышение, так и на понижение. Его имя котировалось как государственные процентные бумаги, отдававшиеся под залог, перепродававшиеся за наличные или отдававшиеся в кредит, как будто речь шла о долгосрочной сделке. А Гайарде, у которого я позаимствовал эти строки, заключил без малейшей иронии: «Вопрос о принадлежности кавалера к тому или иному полу превратился в своего рода биржевой товар…»¹⁵⁵

Поднятая шумиха досаждала д’Эону, не появлявшемуся во дворце с той памятной ночи, не знавшего о предпринятых Кокрелем шагах для спасения чести королевы. Он протестовал, утверждая, что он на самом деле мужчина, и вызывал на дуэль всех, кто выражал хоть малейшее сомнение и поверил выдумке королевского церемониймейстера.

Его упрямство не осталось незамеченным Георгом III. Посчитав себя в конце концов жертвой дворцовых интриг, он объявил о готовности разорвать дипломатические отношения с обманувшим его королем Франции.

«Таким образом, – продолжал Гайарде, – по воле обстоятельств, в отношении королевы Англии Людовик XV и с ним все королевство преследовали одну и ту же цель. Все интересы сходились на том, чтобы Георг III поверил в невиновность Софии-Шарлотты. Вот почему делом государственной важности для двух коронованных особ стала необходимость сделать так, чтобы кавалер д’Эон вновь и надолго превратился в женщину. Тогда и было принято решение указать несчастному на невозможность продолжения своего прежнего существования, придав просьбе силу приказа. А переговоры по этому тонкому и щепетильному делу было поручено вести Кокрелю».

Он и объяснил д’Эону, что для спасения чести королевы Англии, для блага Людовика XV и Франции он должен отныне выдавать себя за женщину и носить соответствующее платье.

«Лондон, 18 августа 1771 года

Господин герцог!

Хорошо понимая, что спокойствие моей страны и августейшей персоны зависит от того, буду ли я отныне зваться женщиной или нет, я беру на себя торжественное обязательство, что ни один из живущих на земле мужчин не будет в этом сомневаться ¹⁵⁶. Но ношение одежды противоположного пола выше моих сил. В юности я мог одеваться в женское платье, подчиняясь воле государя. Да и то на недолгое время. А в мои годы без глубокого отвращения я не могу об этом даже подумать.

Я обещаю не раскрывать своего истинного пола. Я не буду отрицать, и даже признаюсь публично, если в этом появится такая необходимость, что я женщина. Вот все, на что я могу пойти и что можно требовать от меня в знак моей глубокой преданности. Было бы жестоко ждать от меня большего. Но даже и тогда я бы не смог этому подчиниться.

Прося Вас, господин герцог, сообщить о моем решении Его Величеству, я пользуюсь случаем, чтобы выразить уверения в моем к Вам самом высоком уважении.

КАВАЛЕР д’ЭОН»

Начиная с этого дня он больше не опровергал ходившие о нем слухи.

Однако Георг III все еще продолжал сомневаться.

– Если он – женщина, – сказал он однажды, – то почему же носит мужское платье?

Возникла не терпящая отлагательства необходимость заставить д’Эона отказаться от принятого решения.

В течение нескольких недель и даже месяцев Людовик XV, стремившийся во что бы то ни стало сохранить добрые отношения с Георгом III, продолжал настаивать на своем. Между Лондоном и Версалем завязалась переписка довольно странного содержания.

Но д’Эон, располагая секретными документами, полученными в свое время от самого Людовика XV, упорно отказывался выполнить королевскую волю.

26 ноября 1773 года герцог д’Эгийон нашел, наконец, такие веские аргументы, чтобы переубедить кавалера.

«Господин кавалер!

Если Вы по-настоящему верны королю, то должны не раздумывая подчиниться его воле. Тем более в настоящее время от этого зависит спокойствие известной Вам августейшей персоны. Вы знаете, кого я имею в виду. Высокое положение этой женщины, ее интерес к Вам и ко всей Франции и большая милость, оказанная Вам, обязывает Вас дорожить ее репутацией. Признательность, которую Вы должны к ней испытывать как мужчина, обязана укрепить Ваши верноподданнические чувства к королевской персоне.

Господин кавалер, прошу Вас обдумать доводы, изложенные мною в этом письме.

Услуги, оказанные Вами королю и родине в политике и на полях сражений, какими бы великими они ни казались на первый взгляд, не представляются чем-то из ряда вон выходящим. Но если бы эти услуги были оказаны женщиной, то они сразу же вышли бы за рамки обычных и расценивались как исключительные. Из малоизвестного мужчины Вы бы в одно мгновение стали знаменитой женщиной. Мы не сомневаемся в Вашем мужестве, проявленном на полях сражений. По доблести Вы равны храбрейшим из храбрых. Однако в нашей стране уже никого не удивишь смелыми поступками. Ведь удаль присуща многим французам. А если же Вы согласитесь назваться женщиной, Вы приобретете известность Жанны д’Арк. Не лучше ли быть знаменитой женщиной, чем прозябать никому не известным мужчиной?

С уважением

ГЕРЦОГ д’ЭГИЙОН».

Только смерть Людовика XV, последовавшая 12 мая 1774 года, прервала поток писем. Но вскоре новый король Людовик XVI узнал об этом очень деликатном деле и возобновил переговоры с Георгом III.

А в сентябре, узнав, как страдает королева Англии из-за придирок ее супруга, д’Эон решился на то, о чем его так долго упрашивали. Но он поставил свои условия: из королевской казны ему должны были выплатить жалованье, которое ему двор задолжал за двадцать один год верной службы, а также восстановить его во всех политических правах. Кроме того, он заявил:

«Если я и решусь носить дамское платье, я хочу выглядеть настоящей женщиной в глазах непосвященной публики… Но вместо праздничной одежды буду носить траур. Обрекая себя на горе, я не заслужил, чтобы надо мной насмехались. Если только кто-нибудь узнает, что я переодетый в женское платье мужчина, я тут же стану в глазах всех шутом гороховым, марионеткой, по улицам за мной будут бегать дети, показывая на меня пальцем и обзывая самыми последними словами. Поэтому я ставлю первым условием для будущих контактов с Вашими агентами, что они должны относиться ко мне как к женщине или, по крайней мере, им не обязательно знать, что я мужчина».