Читать книгу "Век распутства"

Глава 23
Женщина подготовила Дантона к роли вождя революции

Без нее он так бы и остался никому не известным адвокатом.

Жан-Пьер Лемер

Ферзен находился со своим полком в Ландреси, когда проходило судебное разбирательство по делу о колье.

Возвратившись в Париж, он не узнал свою королеву. Мария Антуанетта, отметив тридцатилетие, уже записала себя в старухи, забросила балы, почти не посещала спектакли и полностью посвятила себя воспитанию детей. Порвав с легкомысленной мадам де Полиньяк, королева проводила время в обществе кормилицы маленького герцога Нормандского, родившегося в 1785 году¹⁷⁷.

Однако она продолжала относиться к Акселю по-прежнему. Из-за чистоты своих взаимоотношений прозванные всеобщей молвой «любовниками наполовину», они возобновили долгие прогулки по Версальскому парку, часто отправлялись на лошадях подальше от двора и всего остального мира, чтобы где-нибудь на берегу пруда насладиться возможностью побыть наедине и наговориться вволю…

Прогулки носили самый невинный характер. Однако, по словам Сен-Приеста, «они стали поводом для пересудов, несмотря на скромность и сдержанность фаворита, даже в кругу королевских приближенных отличавшегося особой сдержанностью».

А придворные, которые не могли допустить даже мысли о возможности платонической любви, только посмеивались.

Повсюду распевались гнусные куплеты, намекая на известную сцену в лесу Венеры, где мадемуазель д’Олива выдавала себя за Марию Антуанетту:

 
– Потаскухе умения не занимать,
Как королеву изображать.
– Почему бы и нет, государыня-мать?
Вам нередко случалось в моей роли бывать.
 

И все жалели короля, называя его слепцом.

В действительности же дружба королевы и Акселя нисколько не волновала Людовика XVI, знавшего обо всем, что происходило в Версале.

«Королева, – писал Сен-Приест, – сумела убедить своего мужа спокойно относиться к ее дружбе с Ферзеном, передавая ему все ходившие о них сплетни. Она даже готова была отказаться от встреч с Акселем, но король не принял ее жертву. Несомненно, под ее влиянием король поверил, что в атмосфере всеобщей недоброжелательности этот иностранец оставался единственным человеком, которому еще можно было доверять».

С наступлением весны королева на несколько недель переезжала в замок Сен-Клу¹⁷⁸, где чувствовала себя более свободно, чем в Версале. Ферзен изредка навещал ее. И она, радостно улыбаясь, выходила к нему навстречу в легком платье, в огромной соломенной шляпке, ленты которой завязывались на груди, и увлекала его на скамью, откуда можно было любоваться спокойным течением Сены…

Как-то вечером, когда они сидели вдвоем и вели неторопливую беседу, Ферзен вдруг услышал, как хрустнула ветка. Бросившись на шум, он в двух шагах от скамьи, возле дерева, наткнулся на стоящего на коленях старика. Это был очень странный человек с растрепанными волосами, небрежно повязанным галстуком и со скрещенными на груди руками, с болезненным восторгом смотревший на королеву. Когда Аксель собрался было его прогнать, королева тихо сказала:

– Оставьте его в покое. Я его знаю. Это влюбленный в меня Костелино. Он помешан, но абсолютно безвреден. В Трианоне он бродит с утра до вечера вокруг сада возле рва, пытаясь увидеть меня, но никогда не осмеливается подойти ближе. Король хотел посадить его в тюрьму, но я не позволила! Даже если он мне и надоедает, я не хочу, чтобы из-за меня кого-то лишили свободы…

И жестом показала Кастелино, чтобы он уходил. Тот поклонился и исчез за деревьями.

Вот так ставшую жертвой клеветы королеву после истории с колье продолжали любить только двое мужчин, причем один из них был сумасшедшим…

И если чистая любовь Марии Антуанетты стала последней каплей, переполнившей чашу терпения противников королевской власти, то нежные чувства к женщинам подтолкнут других мужчин к мыслям о революции, где они сыграют не последнюю роль…

Действительно, на закате монархии женщины, сами того не подозревая, побуждали некоторых политических деятелей выступать с речами и совершать поступки, приведшие в конце концов к падению монархии.

И начать рассказ об этих прекрасных созданиях следует, на мой взгляд, с Антуанетты-Габриеллы Шарпантье.

Ей исполнилось в ту пору двадцать пять лет.

Ее отец содержал «Кафе де Леколь», расположенное неподалеку от Дворца правосудия. Когда она помогала отцу, стоя за стойкой бара, вокруг нее постоянно крутились молодые люди, расточая комплименты… Но нельзя сказать, что они шли от чистого сердца, ибо красавицей ее назвать было трудно. По рассказам современников, у нее были грубые черты лица, небольшие глазки, маленький рот, короткий широкий нос, жидкие волосы – короче, все в ее облике «свидетельствовало о преобладании животного над духовным».

Невозможно поверить, чтобы такая некрасивая женщина могла кружить голову мужчинам.

Однако среди завсегдатаев кафе все же нашелся один молодой человек, влюбившийся в Габриеллу. Правда, у него была отталкивающая внешность, какую надо было бы еще поискать. В детстве, когда он, забавляясь, сосал молоко из вымени коровы, несомненно съедаемый завистью бык ударом рога вырвал ему часть верхней губы. Позднее другой бык, которого он, играя, пытался повалить, перебил ему нос. Звали этого молодого человека с изуродованным лицом и громовым голосом Жорж-Жак Дантон…

По профессии он был адвокатом, и ему только что исполнилось двадцать восемь лет. Его образный язык и грубоватые шутки понравились Габриелле. Когда он появлялся на пороге кафе, сердце девушки начинало учащенно биться. Страстные взгляды Дантона волновали Габриеллу. «Она восхищалась его умом, хотя другие находили его излишне язвительным, – вспоминает Сен-Альбен, – добрым сердцем, хотя многие считали его слишком вспыльчивым, нежным голосом, хотя все считали, что говорил он слишком громко, пугая слушателей своим голосом…»

Вскоре адвокат стал напропалую ухаживать за Габриеллой, ни от кого не таясь, и однажды вечером он наконец «прошептал» ей громовым голосом трибуна слова любви…

Наследница «Кафе де Леколь» благосклонно выслушала признание Дантона, и на следующий день он отправился просить ее руки у господина Шарпантье. Папаша как обычно «семенил между столиками кафе в своем маленьком белом парике, сером костюме и с салфеткой под мышкой». Он очень удивился, услышав просьбу Дантона. Уже давно привыкнув к уродству своей дочери, он не замечал его, в то время как безобразная внешность Дантона тут же бросилась ему в глаза. Он мечтал совсем не о таком зяте. Не решаясь сразу отказать Жоржу-Жаку, он решил посоветоваться с женой:

– Ну и что! Экая важность – внешность! Лишь бы он нравился Габриелле, – ответила мудрая мадам Шарпантье.

Однако дать согласие на брак, не ознакомившись с финансовым положением молодого адвоката, Шарпантье, конечно, не мог…

Наведя справки, он узнал, что, хотя Дантон и пользовался хорошей репутацией у посетителей кафе, где играли в домино на деньги, он еще не разбогател.

Вот почему хозяин кафе заявил без обиняков, что, прежде чем просить руки Габриеллы, необходимо обеспечить ей безбедное существование.

Боясь потерять Габриеллу, Дантон написал прошение о предоставлении ему должности адвоката в Королевском совете и, преодолевая природную лень, стал упорно готовиться к вступительному экзамену, который успешно сдал два месяца спустя. И был почти принят. Оставалось только произнести речь на латинском языке на тему «Моральные и политические аспекты государственной политики и правосудие».

Никогда раньше Дантон не произносил речей. И был чрезвычайно удивлен доброжелательной реакцией слушателей на его выступление. Увлекшись, он впал в необыкновенное красноречие, «потребовав жертв от знати и высшего духовенства, призывая их отдать часть накопленных богатств для удовлетворения насущных потребностей страны».

– Горе тем, кто подстрекает народ к революции и готовит ее… – воскликнул он в заключение.

Убеленные сединами адвокаты были тронуты до слез этими словами, а молодые прониклись глубоким уважением к таланту дотоле неизвестного оратора.

Вот при каких обстоятельствах впервые заявил о себе будущий народный трибун…

Двадцать девятого марта он выкупил должность господина Уе де Пасси, а 9 июня обручился с мадемуазель Шарпантье.

У будущего революционера от успеха закружилась голова, и он решил окончательно порвать с простонародным прошлым. Отныне он будет подписываться как настоящий дворянин: «д’Антон».

Адвокат Королевского совета брался за любые дела, «специализируясь в судопроизводстве королевских трибуналов». Несмотря на свою молодость, он вел гражданские и церковные дела, разрешал торговые и финансовые споры, изучал уголовное и морское право, знал положение о колониях, состояние дел в промышленности и сельском хозяйстве. Это и объясняет, по словам Людовика Барту, «многоплановость его политической деятельности»¹⁷⁹.

Страстное влечение к Габриелле и желание добиться успеха побудило Дантона трудиться до седьмого пота. Если бы он не влюбился, то, возможно, никогда не стал бы одним из главных действующих лиц революции…

Молодая женщина помогла ему поменять место жительства. До женитьбы Дантон проживал в бедном квартале на улице Мовез-Пароль, что, конечно, не способствовало его карьере адвоката. Она подыскала ему квартиру недалеко от торговых рядов, на пересечении улиц Сев-Андре-дез-Ар и Ансьен-Комеди.

Это место прославится в следующем году тем, что здесь будет заседать знаменитый клуб Кордельеров…

Однажды он признается Робеспьеру:

– Настоящая доблесть мужчины состоит в том, чтобы каждую ночь заниматься любовью…

Следует признать, что своей доблестью он был всецело обязан Габриелле, вдохновлявшей его…

Глава 24
Только благодаря мадам де Нера Мирабо стал депутатом от третьего сословия

Он был у нее на содержании…

Фромантье

В конце апреля 1769 года сторожевик под французским флагом несся на всех парусах к берегам Корсики. На борту корабля были воины легиона Лорена, направлявшиеся по приказу Шуазеля завоевывать остров, все еще находившийся в подчинении Республики Генуи. Уже почти год, как Франция тщетно пыталась поднять на острове свой флаг. Министр решил добиться коренного перелома в ходе боевых действий, направив экспедиционный корпус для подкрепления войск, сражавшихся против воинов Паоли¹⁸⁰

На корабле, покачивающемся на волнах с борта на борт, словно бедра женщины легкого поведения, прогуливающейся теплым летним вечером по улицам Парижа, плыл весьма любопытный малый – молодой двадцатилетний офицер по имени Пьер-Бюффьер. Но все знали, что его настоящее имя – Габриель Рикети де Мирабо¹⁸¹.

Крупного телосложения, с удивительно несимпатичной внешностью, неуживчивый, любитель прихвастнуть, молодой человек прослыл среди знакомых большим скандалистом… В качестве последнего штриха к его «привлекательному» портрету мы добавим следы от оспы, которые окончательно обезобразили его лицо.

Все перечисленные «достоинства» молодого человека не мешали ему, тем не менее, пользоваться необычайным успехом у слабого пола.

Свою карьеру соблазнителя он начал в возрасте тринадцати лет, когда, играя в прятки, лишил невинности дочь своего наставника… В последующие годы его пылкий темперамент толкал на авантюры, о которых еще долго вспоминали жители Экса.

Когда ему исполнилось восемнадцать лет, юноша был вынужден спешно покинуть свой полк, расквартированный в то время в Сейте. После того как Габриель пообещал жениться на одной юной горожанке, он решил, что теперь ему все дозволено, повалил девушку у плетня, задрал юбку и… Разразился такой большой скандал, что слухи о нем дошли до его отца: разгневанный маркиз Мирабо, спасая честь семьи, потребовал заключить сына в крепость на острове Ре…

Но тюремные стены не смогли укротить темперамент юноши, и даже в заточении ему удалось соблазнить сестру тюремщика…

Однако после шести месяцев заключения Габриель затосковал. Он не мог жить там, где была только одна женщина, а его страстная натура требовала разнообразия. И он, направив прошение с просьбой разрешить ему принять участие в экспедиции на Корсику, вскоре получил положительный ответ.

Но отец поставил ему единственное условие: называться Пьером-Бюффьером до тех пор, пока он не заслужит право носить имя Мирабо.

Сойдя на берег по завершении морского путешествия, во время которого молодой человек был лишен женского общества, Мирабо походил на рвущегося в бой воина, чем и ввел в заблуждение своих командиров…

На самом же деле Габриель меньше всего думал о подвигах на поле брани. В его глазах появлялся боевой огонек только при виде проходившей мимо местной красавицы. Свое пребывание на острове он начал с того, что стал любовником прелестной юной особы по имени Мария-Анжелла, о которой он впоследствии писал: «Она была прекрасна, а порой и нежна. Я говорю “порой” потому, что в остальное время она бесилась от ревности и, как мне показалось, больше от задетого самолюбия, чем от любви ко мне; в такие моменты она более походила на фурию, чем на женщину. Приятная внешность у нее сочеталась с полным отсутствием темперамента, хотя сама она об этом не догадывалась. В минуты страсти она прижималась к моей груди, но оставалась такой же холодной, как и в разговоре. Все зависело от того, какие мысли в тот момент приходили ей в голову…»

И пока солдаты господина де Во добивали последних защитников острова, Габриель полностью отдался миротворческой деятельности. Хотя он и продолжал встречаться с Марией-Анжеллой и был частым гостем в ее спальне, он вскоре увлекся одной молодой женщиной из корсиканской знати. Обескураженный высоким происхождением дамы, он раздумывал, как с ней познакомиться. Но неожиданно для него дама взяла инициативу в свои руки. Вот как повествует об этом сам Мирабо:

«Никогда в жизни я не был так удивлен, как в тот вечер, когда, проходя под ее окнами, к моим ногам упал пакет, в котором была лента и письмо, написанное на местном языке. В нем говорилось о том, что я любим и что, если я хочу побеседовать с женщиной, которая от меня без ума, я должен завтра под вечер подойти к монастырю кармелиток и по ленте опознать человека, за которым и должен последовать, не задавая лишних вопросов. Несколько секунд я колебался, но любопытство, а возможно и тщеславие, взяло верх, и я решил отправиться на свидание, взяв, правда, с собой оружие. У монастыря меня встретила закутанная в плащ женщина, похожая на привратницу. Не проронив ни слова, она показала ленту. Я предъявил свою. Далее мы так же молча продолжили путь.

Она привела меня в густые заросли, огороженные изгородью. Там стояло сооружение, похожее на обзорную вышку, на которую я должен был вскарабкаться по веревочной лестнице. Женщина тут же удалилась, оставив меня одного. Мне показалось, что все мне приснилось. Через полчаса появилась С.; в оправдание своему поступку она придумала довольно глупое объяснение. Не скажу, что мы поладили быстро. Несмотря на ее показное жеманство, я дал понять, что не настроен тратить время на разговоры и был бы не против сократить до минимума церемонию знакомства».

Ибо Габриель не был сентиментален.

«На этот раз мне попалась настоящая итальянка с южным темпераментом. И если бы кто-нибудь, кроме голубей, был рядом, то непременно побежал на шум и о нашей встрече непременно стало бы известно в городе…»

Мирабо вскоре узнал, что женщина, проводившая его к госпоже С., приходится ей родной сестрой. Именно благодаря ее участию он получил возможность часто встречаться с пылкой итальянкой на невысокой обзорной вышке.

Вскоре случай помог ему выразить свою признательность услужливой монахине. Однажды вечером, войдя в сад, он заметил молодую женщину, сидевшую на изгороди. Предупрежденная им привратница быстро стала карабкаться по лестнице наверх, чтобы рассмотреть любопытную особу. Ею оказалась одна из послушниц монастыря, случайно забредшая в сад. Вскоре она убралась восвояси, не увидев ничего интересного для себя.

Габриель поднимался по лестнице следом за молодой привратницей. Его алчный взгляд нечаянно задержался на том, что находилось перед его глазами. Представившаяся его взору картина была столь притягательна, что появление госпожи С. пришлось бы как нельзя кстати для удовлетворения внезапно возникшего желания. Но поскольку дама опаздывала, молодой человек жестами намекнул привратнице, что был бы ей очень признателен, если бы она заменила сестру.

В глазах у расторопной монахини «загорелся огонек». И ее не пришлось долго упрашивать предоставить Мирабо то, что он захотел получить.

«Несмотря на нежную дружбу, связывавшую двух сестер, – продолжал вспоминать неутомимый обольститель, – они никогда не делились подробностями своей личной жизни».

Увы! Мирабо совершил непростительную ошибку. Как-то ночью Мария-Анжелла, с которой он продолжал встречаться, нашла в одном из его карманов записку от мадам С. Она тут же написала сопернице письмо, в котором назначила ей свидание. Мадам С., не подозревая о подвохе, пришла в назначенный час в условное место. Можно представить ее удивление и ужас, когда после пары оплеух ее обозвали шлюхой…

– А теперь, – задыхаясь от гнева, воскликнула Анжелла, достав два кинжала, – мы будем драться.

Мадам С., дрожа от страха, наотрез отказалась, но соперница осыпала ее такими грязными ругательствами, что ей пришлось взять в руки кинжал и принять вызов. Женщины, словно две разъяренные фурии, набросились друг на друга. Мадам С. получила ранение в голову, затем в шею, но, изловчившись, она так глубоко вонзила свой кинжал в руку Анжеллы, что та была вынуждена признать себя побежденной и отправиться домой залечивать раны.

Мадам С. тоже слегла в постель, и военному хирургу пришлось оказывать первую помощь обеим воинственным женщинам.

«Мое объяснение с ними было очень бурным», – писал позднее Мирабо.

Мадам С. плакала, считая, что ее обманули. А Мария-Анжелла, охваченная жаждой мщения, хотела убить Габриеля. И ему пришлось срочно переехать. Иначе в любой момент его мог настигнуть кинжал маленькой корсиканки. Укрывшись в Бастии, он познакомился с супругой главы провинции Шардон, в которую в свое время был влюблен Лозун. Молодая женщина отнюдь не отличалась строгостью нравов. По пальцам можно было пересчитать мужчин в городе, кто не был еще ее любовником. Решив привлечь ее внимание, Мирабо действовал довольно оригинальным способом. Послушаем же его рассказ:

«Начал я с того, что строго отчитал ее за дерзкий язык. С этого момента она стала относиться ко мне с опаской. Наконец во время охоты я постарался оказаться рядом с ней, что мне и удалось. После получасового разговора я перешел к решительным действиям… Я обошелся с ней как с простой девкой. Немного помяв, я поднял ее на лошадь и… Как ни странно, после такого обращения она стала относиться ко мне с уважением и не один раз приходила ко мне на свидание в парк, а я уж постарался не ударить лицом в грязь…»

Но встречи их продолжались недолго: Мирабо решил продолжить «свое» завоевание Корсики. Он поочередно побывал в постели экономки, вдовы, новобрачной, «нескольких гризеток», миловидной булочницы, дочери судебного исполнителя, «нескольких барышень», хозяйки его квартиры… Наконец, он познакомился с итальянкой из Рима, обладавшей поистине вулканическим темпераментом.

«Никогда в жизни я не встречал такого смелого и смышленого создания, – писал он. – Находясь под непрерывным наблюдением, она умудрялась провести своих соглядатаев, назначая мне свидания или передавая записки. Вскоре она стала мне назначать встречи в своей исповедальне. В этой стране они представляли собой довольно просторные помещения, в которых прихожане оставались наедине с исповедником. Комнаты закрывались, как и у нас, решетчатыми дверцами, а так как дама пользовалась особым расположением местного пастора, у нее были свои ключи. И она знала или догадывалась, в какое время старый монах был занят другими делами и не мог прийти… В другой раз она послала за мной, чтобы я под видом портного “снял с нее мерку” для нового платья. Я даже не могу сейчас перечислить все ее уловки – их было так много.

Однажды ее муж чуть было не застал нас врасплох. У меня едва хватило времени забраться под кровать. А он пришел лишь для того, чтобы сделать выговор своей жене за то, что она редко бывает с ним близка… Бедняжка, оправдываясь, пожаловалась на жуткую головную боль. Наконец муж ушел, чтобы дать ей возможность немного отдохнуть…»

Между тем, пока Мирабо прятался под матрасом, солдаты его легиона шли в последний бой. А когда Мирабо покинул свое укрытие, Корсика уже была французской. Он шумно радовался победе. И вернувшись во Францию, еще долго чувствовал себя героем.

И имел на то основание. Хотя ему и не пришлось показывать на поле боя чудеса героизма, он смог, тем не менее, доказать дамам острова Красоты, что есть достоинства, присущие только французам…

Возвратившись с Корсики, Габриель поселился в родовом замке Мирабо, куда вскоре и переехала его сестра Луиза, недавно обвенчавшаяся с маркизом де Кабри.

Молодая женщина обрадовалась встрече с братом после семи лет разлуки. Что же касается Мирабо, то он проявил такую бурную радость при виде сестры, что своей реакцией насторожил бы любого другого супруга, но только не маркиза. Тот никак не ожидал от шурина подвоха.

Но он ошибался.

Увидев сестру, Мирабо был приятно удивлен. Из некрасивого и неуклюжего подростка Луиза превратилась в прелестную молодую женщину, и он по привычке ее тут же мысленно раздел.

После семи лет разлуки и чудесного превращения гадкого утенка в красавицу он смотрел на Луизу совсем не глазами брата. Она предстала перед ним «во всем блеске молодости. Ее черные глаза многозначительно смотрели на него. Нежный румянец покрывал ее щеки, а фигура своим совершенством напоминала статую античных героинь, созданную лучшими скульпторами. Она была удивительно привлекательна. Все было при ней: гибкость стана, грациозная поступь, женское обаяние, присущее только слабому полу»¹⁸².

Мирабо увлек сестру на прогулку в лес; они гуляли, взявшись за руки, и он говорил ей ласковые и нежные слова. Несколько дней спустя он понял, что и Луиза испытывает такие же чувства, как и он. Как и все другие женщины, она попала в сети талантливого обольстителя. Как-то гуляя по парку, он неожиданно привлек ее к себе и поцеловал совсем не братским поцелуем…

А два часа спустя маркиз де Кабри оказался связанным с Габриелем еще более тесными узами, чем прежде.

Ни у Мирабо, ни у его сестры это кровосмешение – будем называть вещи своими именами – не вызвало угрызений совести. Любовные отношения между близкими родственниками в конце XVIII века не считались столь предосудительными, как в наши дни. «Боязнь кровосмешения, – писал Дофен Менье, – была не так сильна, как в наши дни. Несомненно, во все времена между братом и сестрой, при стечении определенных обстоятельств, устанавливаются любовные отношения с весьма пагубными последствиями, однако, в силу близкого родства, они недолговечны и обречены на всеобщее порицание. Но такого рода любовные связи не были редкостью в те времена, когда обучение мальчиков и девочек проходило раздельно и брат с сестрой на долгое время, как мы видим на примере семьи Мирабо, расставались друг с другом и встречались вновь по прошествии многих лет уже совсем взрослыми и самостоятельными людьми. Не исключено, что взаимная симпатия как раз и возникла от удивления, которое они испытали при виде произошедших в них перемен. И они увидели друг друга совсем в ином свете, как случайно встретившиеся люди. Впрочем, такое никого не удивляло. Дидро не был единственным “философом” своего времени, откровенно говорившим о смятении сердца, души и чувств, свойственном, по его утверждению, племенам острова Таити, не усматривавшим в близких отношениях между родственниками ничего предосудительного и даже считавшим их полезными. Факт кровосмешения не мог служить поводом для неодобрения»¹⁸³.

Связь Мирабо недолго оставалась тайной для окружающих. Вскоре в высшем обществе Экса стали поговаривать о том, что маркиз де Кабри обладает слишком широкими взглядами на родственные отношения. Но дело этим не закончилось. Его обвинили в разврате. А больше всех его осуждал сам Мирабо в силу свойственного ему лицемерия. Более того, шесть лет спустя он сам назовет Луизу проституткой…

Что было не очень вежливо с его стороны.

Пресытившись плодами запретной любви, Габриель покинул родовой замок и, тут же забыв обесчещенную им сестру, направился со спокойной душой в Париж, куда и прибыл в начале 1771 года. Надо признаться, ему пришлись весьма по душе нравы столичного общества. Следуя по стопам Лозуна, единственного человека, на кого он хотел бы походить, Мирабо стал напропалую волочиться за придворными дамами, а через некоторое время уже потерял счет своим любовным победам. По натуре он был демократичен: ему подходили любые особы женского пола – будь то маркиза, простая горожанка, куртизанка или горничная… Пылкий темперамент побуждал его опрокидывать на спину любую женщину с более или менее стройной фигурой, лишь бы «заглушить на несколько мгновений сжигавшее его пламя страсти».

Действительно, в любви Мирабо был настолько ненасытен, что это граничило с патологией. Вот что пишет об этом Лука де Монтиньи: «Неуемная страсть к женщинам, толкавшая его в любовный водоворот, была скорее болезненной, чем преступной, так как не зависела от его воли. Другими словами, его влечение к женщинам носило физиологический характер и походило на врожденное заболевание, мучившее его всю жизнь и проявлявшееся даже несколько часов спустя после его смерти – факт, конечно, необычный, но достоверный»¹⁸⁴.

Короче говоря, Мирабо страдал приапизмом – весьма «неудобной» болезнью, приводившей его в возбужденное состояние даже на людях.

А дамы Версаля давно мечтали о появлении мужчины со столь выдающимися способностями. Весть о его прибытии в Париж мгновенно разнеслась по дворцу, и даже самые неприступные и добродетельные дамы, верные своим мужьям, ходили вокруг Мирабо, ожидая своего часа, чтобы познать неземное блаженство…

Большинство придворных дам не устояли перед ним. Среди его любовниц можно назвать мадам де Гемене, мадам де Карруж, мадам де Бермон, мадам де Латур дю Пен и даже известную своей осмотрительностью мадам де Ламбаль…

В конце 1771 года Мирабо покинул Версаль, оставив без тени сожаления шестьдесят шесть восторженных, умиротворенных и счастливых женщин, и вернулся в Прованс, где его ждали неотложные семейные дела.

«К этому времени возникла необходимость, – писал Дофен Менье, – установить, какие каменистые земли, находившиеся во владении семьи Мирабо, принадлежали коммуне, а какие – ему. Цель передела состояла в том, чтобы лишить крестьян на господских землях некоторых прав, которыми они обладали с незапамятных времен, переставших теперь “устраивать” землевладельца».

Естественно, крестьяне добровольно не пожелали отказаться от того, что им по праву принадлежало. Тогда будущий народный трибун навел быстро порядок: схватив палку, он лично расправился с непокорными крестьянами. Поступок, не делавший чести молодому графу…

Тот, кто наблюдал эту сцену, никогда бы не мог предположить, что не пройдет и шести лет, как Мирабо будет выступать в ассамблее от имени третьего сословия.

Решив, что настало время поправить свое финансовое положение, Мирабо окружил вниманием двадцатилетнюю Эмилию де Кове, единственную дочь маркиза де Мариньяка из Экса, владельца Золотых (Йерских) островов.

Хотя девушка была далеко не красавица, но это обстоятельство не останавливало многочисленных претендентов на ее руку и сердце – ведь ей должно было достаться огромное наследство. Даже пошли слухи, что некий господин Лавалетта уже был готов сделать предложение и жениться на девушке.

Мирабо решил поторопить события. Чтобы избавиться от конкурентов, он недолго думая соблазнил Эмилию и… предал дело огласке. «Очевидцы рассказывали, – писал Дофен Менье, – что однажды ранним утром конюхи, запрягавшие во дворе лошадей к выезду, увидели, как из окон особняка Мариньяка, выходивших на улицу Мазарини, высунулся мужчина в нижнем белье. Своим видом он, естественно, привлек внимание прохожих. Маркиз де Мариньяк, проснувшийся от шума, имел возможность увидеть Мирабо в столь легкомысленном одеянии. Оказалось, что граф подкупил служанку Эмилии, и та оставила незапертой входную дверь. А так как его экипаж стоял рядом с особняком, слух о его ночных посещениях очень быстро достиг ушей господина Лавалетта»¹⁸⁵.

В результате такого отнюдь не благородного поступка 23 июня 1772 года в Эксе Габриель смог жениться на наследнице богатого состояния.

Но этот брак был обречен и не мог оказаться счастливым. С первого же дня Мирабо начал изменять своей жене со всеми женщинами, попадавшимися ему на глаза. Такое поведение мужа заставило Эмилию в свою очередь завести себе любовника, молодого и красивого мушкетера по имени Кассо.

Мало того, семейная жизнь Мирабо была омрачена постоянной нехваткой денег. Продолжая жить на широкую ногу, Габриель задолжал евреям-ростовщикам крупные суммы денег. К тому же, желая пустить пыль в глаза, он накупил себе шикарных костюмов, обставил дом дорогой мебелью, обвешал стены коврами… Но не смог своевременно оплатить счета. К 1773 году его долг достиг 220 000 ливров, что привело к тому, что во дворе его дома постоянно толпились кредиторы.

Не зная, как отделаться от них, будущий революционный деятель часто спускался вниз и громко бранил тех, кто имел несчастье дать ему в долг. Ну а тех, кто вдруг протестовал, он награждал ударами палки…

Но такое положение не могло продолжаться слишком долго. Однажды возмущенные ростовщики пригрозили подать на него в суд и засадить в долговую тюрьму. Не на шутку перепуганный, граф тут же потерял свою былую самоуверенность. Чтобы избежать скандала и ареста на имущество, Мирабо придумал довольно ловкий ход, когда стал ходатайствовать о ссылке. В этом случае он переходил под юрисдикцию короля, становясь недосягаемым для кредиторов, а преследование по суду автоматически прекращалось.

Министр Лавриер, ответственный за королевскую канцелярию, был другом семьи Мирабо. Поэтому Габриелю не составило большого труда добиться подписания столь вожделенного им указа, в соответствии с которым он должен был направиться в ссылку… в замок Мирабо, что и позволило ему укрыться на некоторое время от кредиторов. Но чрезмерное мотовство толкнуло его на новые необдуманные поступки, обернувшиеся серьезными последствиями. Желая обновить гардероб своей жены, он занялся незаконной торговлей отцовскими владениями, спуская все, на что находился покупатель, вплоть до мебели.