Читать книгу "Век распутства"

Глава 29
Талейран и женщины

Они научили его лжи и дипломатии…

Леон Монье

В течение всего мая 1770 года парижане, проживавшие по улице По-де-Фер²¹⁹, каждое утро становились свидетелями довольно любопытного зрелища.

К десяти часам утра на четвертом этаже семинарии Сен-Сюльпис открывалось окно и появлялся семинарист с небольшим плакатом в руках, на котором в зависимости от дня недели можно было прочитать: «Я Вас люблю!», «Вы восхитительны» или же «Я хочу Вас поцеловать…»

Естественно, признания в любви не были обращены к ласточкам, а предназначались молоденькой блондинке, жившей по другую сторону улицы в довольно убогой мансарде, в окна которой вместо стекол была вставлена промасленная бумага. Каждое утро, открыв окно, она с неприступным видом девственницы читала признания семинариста.

– Эта крошка совсем бесчувственна, – говорили о ней местные лавочники. – Внимание будущего кюре совсем не трогает ее сердце.

Но вскоре им пришлось взять свои слова обратно.

Однажды утром, когда семинарист как обычно появился в окне, блондинка развернула бумагу, на которой было нарисовано пылающее сердце…

Таким образом все жители улицы По-де-Фер узнали, что малышка Жюльенна Пико наконец-то полюбила слушателя семинарии Сен-Сюльпис.

Но никто не знал имени этого юного семинариста, происходившего из знатной семьи. А звали его Шарль-Морис де Талейран-Перигор²²⁰…

Позднее, вспоминая свою первую любовь, он с нежностью и юмором расскажет о переполнявших его чувствах в те майские дни.

Признания Талейрана почти неизвестны широкой публике.

Вот небольшой отрывок из них:

«До чего же мы жалкие существа! Даже самый невозмутимый воин иногда испытывает страх, и самый хладнокровный дипломат не гарантирован от проявления чувств. Однако я нисколько не сожалею о слабости, в которой я хочу признаться здесь: ибо Александр вздрагивал только при одном прикосновении к персику, а Турен (несомненно, всем известно об этом факте) падал в обморок при виде паука.

До сих пор на улице Вье-Коломбье находится лавка торговца мясом, и до сих пор на дворе семинарии Сен-Сюльпис покрывается весной зелеными листочками липа, глядя на которую я каждый раз вздрагиваю от переполнявших меня чувств.

И в то утро 19 мая 1826 года по дороге в палату пэров, куда я направлялся, чтобы принять участие в обсуждении одного из законов (я уже не помню какого), я мгновенно забыл и предстоящую процедуру, и мои семь десятков лет, и мучившую меня подагру, когда карета неожиданно наехала, поворачивая на улицу Жендр, на бордюр мостовой и я, невольно подняв голову, узнал этот выкрашенный в зеленый цвет дом, который олицетворял для меня в 1770 году всю существующую на свете красоту и любовь.

Да, для меня эта улица, соединявшая набережную Августинов с улицей Сен-Андре-дез-Ар, значила то же, что и улочка Жи-ле-Кер для Генриха IV, на которой в 1580 году жила Габриель д’Эстре.

Жюльенне Пико было четырнадцать лет, а мне едва исполнилось шестнадцать, когда я впервые увидел ее на четвертом этаже дома по улице По-де-Фер в квадрате наполовину разорванного ветром листа промасленной бумаги.

У нее были круглые щечки, светлые волосы и прелестная ситцевая ночная кофточка с крупным рисунком.

В то время я был исключительно набожным юношей и принял ее вначале за ангелочка, спустившегося с небес, и можете представить мое разочарование, когда я увидел, что она ест лепешки. Чтобы обменяться с одним из моих приятелей комнатой, окна которой выходили на улицу По-де-Фер, мне понадобилось употребить все мое искусство убеждения и, возможно, прибегнуть к гораздо большим уловкам, чем тогда, когда мне пришлось впоследствии дважды перекроить карту Европы.

Каждый день я делал тысячу глупостей, чтобы оказаться у окна напротив моего божества. Поднявшись на цыпочки, чтобы лучше ее видеть, я писал на плакатах, которые поначалу оставлял на водостоке, чтобы не смущать ее и дать возможность на досуге разобрать написанные мной слова. Позднее я уже держал мои послания обеими руками точно так же, как тот простофиля в пантомиме, чтобы иметь возможность прочитать ответ в ее глазах. И часто на моем черном костюме отпечатывались написанные мелом нежные слова любви.

Через несколько недель Жюльенна наконец ответила взаимностью, нарисовав охваченное пламенем сердце!

Хотя она и была ученицей у кружевницы, я вскоре узнал, что ее отец – самый богатый лавочник в квартале. Иногда она приходила в наш дом к своей приятельнице, работавшей прачкой в семинарии и жившей в большой комнате с низкими потолками, куда вход для нас был закрыт. И вот когда она приходила в гости, мы могли немного поговорить через заколоченную дверь, в которой была проделана лазейка для кошки.

Сидя на холодных плитах пола по обе стороны двери и не имея возможности даже видеть друг друга, мы клялись в верности с пылом, достойным более зрелого возраста. Я держал ее маленькую ручку в своей на протяжении долгих часов и был более счастлив, нежели впоследствии в момент получения золотого креста, ордена или же титула».

Проживая по очереди в квартире у своей хозяйки или у отца, Жюльенна могла одновременно, не вызывая подозрений, отсутствовать то в одном, то в другом доме, чем и пользовались влюбленные для своих невинных встреч.

«Я был ловок, богат, влюблен и полон решимости, – продолжает Талейран, – и мне не казалось сложным делом спуститься ночью по стене в сад. Правда, обратный путь представлял определенные трудности. Но тогда на помощь приходила добрая подруга Жюльенны (так как мы никогда не встречались наедине). И я преодолевал все преграды только лишь для того, чтобы побродить втроем при лунном свете по пустынным ночным улочкам и насладиться отпущенными нам мгновениями свободы и любви.

Чтобы возвратиться в мою тюрьму, мне нужно было подъехать к самой ограде, перебраться с сиденья на крышу фиакра, взобраться на стену, а затем по ветвям липы спуститься вниз.

А как Жюльенна восхищалась мной и одновременно опасалась за мою жизнь. С огромным волнением она следила, как я перебирался через стену, и была вне себя от радости, когда я оказывался по другую сторону ограды. Чтобы сообщить об успешном возвращении, я перебрасывал через стену несколько цветков левкоя или же липы, по которой я спускался со стены.

Во время одного из таких спусков я сорвался и сильно ушибся. Для кого-то другого это закончилось бы простым вывихом, для меня же падение имело самые серьезные последствия, надолго приковав к постели.

Однажды вечером, страдая от одиночества, мне пришла в голову, как мне тогда показалось, гениальная мысль полакомиться, чтобы хоть немного отвлечься от грустных мыслей. И я послал за куропаткой и миндальным пирожным в лавку к папаше Жюльенны.

При этом я подумал, что таким путем дам знать своей девушке, что здоровье мое идет на поправку, и она перестанет за меня волноваться. К тому же хорошая еда, по моему мнению, поможет быстрее забыть неприятное приключение, а заботы папаши по ее приготовлению компенсируют тяготы разлуки с его дочерью.

Было около семи часов вечера. Я с нетерпением ожидал прихода слуги, обычно разносившего подкрепление для наших молодых желудков. Вдруг я услышал, как кто-то тихонько стучится в дверь соседней комнаты. Движимый каким-то инстинктом, я вскочил с постели и, открыв дверь, увидел вместо бледного и чахлого подручного повара прелестного мальчугана. Вначале я его принял за брата Жюльенны. Но, протянув руку, чтобы помочь найти дорогу в темноте коридора, я узнал Жюльенну.

Когда она вошла в мою келью, с ее головы упал поварской колпак и по лицу рассыпались самые прекрасные в мире белокурые волосы.

– Господин аббат, – произнесла она, – как вы думаете, господин Риголье (так звали нашего привратника) заметит, если я не сразу выйду? Боже мой! Что делать? Я сказала брату, когда брала у него одежду, что пойду на свадьбу и заночую у хозяйки, а ей сообщила, что навещу отца.

Несмотря на боль в ноге, я подпрыгнул от радости. И не дал ей больше вымолвить ни слова, хорошо понимая, какому риску подвергается ее репутация. Но при этом не нашел ничего лучшего, как спрятать ее в шкафу…»²²¹

Этот необычный семинарист, не испытывавший ни малейшего угрызения совести, принимая юную блондинку, совсем не горел желанием стать священником. Хромая с детства по вине уронившей его кормилицы, он по настоянию родителей вступил в орден. Теперь он умирал от скуки. Но тем не менее предполагал в сутане вести такой же образ жизни, какой мог себе позволить в форме гусара.

А позволил он себе это уже в шестнадцать лет…

И если Жюльенне не суждено было сыграть заметную роль в жизни Талейрана, по крайней мере она освободила его от комплекса неполноценности. Ведь благодаря ей он убедился в том, что может нравиться женщинам, несмотря на свой физический недостаток. Открытие, надо сказать, весьма для него немаловажное, раздвинувшее перед ним широкие горизонты.

Через пять месяцев после посещения его кельи «разносчиком сладостей», во время мессы в церкви Сен-Сюльписа, он обратил внимание на очень привлекательную особу, «простота и скромность» которой тронули его сердце. По окончании мессы он встал на паперти и стал ожидать, моля Всевышнего (в которого, впрочем, не верил), чтобы шедший на улице проливной дождь не прекращался. И как только на пороге церкви появилась молодая женщина, он поспешил к ней со словами:

– Позвольте мне прикрыть вас от дождя мо им плащом!

А две минуты спустя они уже перепрыгивали, смеясь, через лужи как старые добрые друзья. Прижавшись к семинаристу, грациозная прихожанка назвала свое имя – Доротея Доренвиль. Это была актриса из «Комеди Франсез», игравшая под псевдонимом Люзи.

– Актрисой я стала не по своей воле, – призналась девушка. – Поэтому я ненавижу театр.

– Признание за признание: я ненавижу церковь, – сказал Талейран.

Так они дошли до дома № 6 по улице Феру, где жила Доротея.

– Вы можете подняться ко мне, – прошептала она, – и мы поболтаем о чем-нибудь другом.

Талейран, естественно, принял ее приглашение. А уже через час на широкой кровати они открыли, что у них было общее призвание, которое и ему и ей пришлось по душе.

Доротее Доренвиль уже исполнилось двадцать пять лет, и она обладала пылким темпераментом²²². И Шарлю-Морису ежедневно приходилась убегать из семинарии, чтобы ласками утолить ее жажду любви. Их связь продолжалась два года. И в течение этих лет Талейран каждый вечер был вынужден придумывать новую причину, чтобы покинуть свою келью.

Первые сделанные им шаги на стезе любви научили его хитрости, изворотливости, лицедейству, скрытности, коварству, вероломству, лицемерию – то есть всеми теми качествами, которые так ему пригодились в будущем, когда он стал самым великим дипломатом всех времен и народов…

На старости лет он признался мадам де Ремюза: «Годы юности определяют весь ваш дальнейший жизненный путь. И если бы вы знали, каким я был в молодости, вас бы не удивляли многие мои поступки….»

Именно женщины превратили прихрамывающего юношу в хромого беса…

В июне 1775 года Шарль-Морис, назначенный читать молитвы в часовне Святой Девственницы одного из приходов Реймса, отправился в дорогу, чтобы принять участие в коронации Людовика XVI.

Воспользовавшись атмосферой всеобщего веселья и праздника, царившей в этом старинном городе в течение целой недели, он ухаживал за всеми хорошенькими дамами, которые встречались на его пути.

Именно тогда он познакомился с тремя женщинами – герцогиней Лиенской, герцогиней де Фиц-Жам и виконтессой де Лаваль – оказавшими огромное влияние на становление его характера. Вот что он писал по этому поводу в своих воспоминаниях: «Со времени коронации Людовика XVI продолжается мое близкое знакомство с несколькими женщинами, чьи достоинства в разных областях сделали каждую из них особенной в своем роде и чья дружба не переставала оказывать благоприятное влияние на всю мою жизнь».

В свою очередь, Луи Монье утверждал: «Характер этого мужчины был действительно вылеплен женщинами, которых он встретил в юности. Умные, недоверчивые, вольнодумные, они оказали неизгладимое влияние на его еще неустоявшийся характер»²²³.

Возвратившись через некоторое время в Париж, Талейран начинает посещать светские салоны.

– Чтобы преуспеть в жизни, – поучала его мадам де Лаваль, – надо научиться смеяться над другими. Хотите ли вы, чтобы вас любили?

– Нет.

– Тогда будьте злым, но умным. Вас станут бояться и уважать…

Он не замедлил воспользоваться ее советом.

Однажды его пригласили на ужин. Когда все гости уже сидели за столом, в гостиную с опозданием вошла одна из приглашенных дам. Во время знакомства с присутствовавшими Талейран отчетливо произнес:

– Ах! Ах!

За ужином он не проронил ни слова. Когда настала пора прощаться, эта дама решила узнать, почему, увидев ее, он сказал: «Ах! Ах!»

Талейран удивленно посмотрел на нее и сухо заметил:

– Я не сказал «Ах! Ах!», мадам, я произнес: «Ох! Оx!»

И вот с этого вечера, по утверждению Луи Томаса, Талейран начал пользоваться репутацией умного человека. Как иногда для этого мало нужно!

Второго марта 1778 года Талейран выдержал экзамен по теологии, а 19 декабря 1779 года был назначен священником Реймса.

Но посвящение в духовный сан нисколько не помешало Талейрану продолжать посещать светские салоны в поисках красивых женщин. Иногда его видели даже на званых обедах в обществе молодых актрис сомнительной репутации, которых не надо было слишком долго уговаривать раздеться сразу же после подачи закусок, чтобы развлечь «общество». Рассказывали, что во время одного из подобных вечеров, на которых подобные «аттракционы» были явлением обычным, один из гостей предложил довольно своеобразное развлечение:

– Каждый из вас по очереди завязывает себе глаза салфеткой. После того как вы временно «ослепнете», мы поставим перед вами три бокала шампанского, в которые три молодые особы, украсившие ужин своим присутствием, опустят кончики своих грудок. Вы должны осушить бокалы и определить по вкусу шампанского имена трех «купальщиц».

И господин Талейран вышел победителем в этом любопытном турнире…

Не обремененный порочными наклонностями, он не находил удовольствия в подобных занятиях. Беспорядочным групповым связям он предпочитал одну, но пылкую любовницу.

И вскоре фортуна ему улыбнулась. В 1782 году он познакомился с очаровательной восемнадцатилетней Аделаидой Фийель, которая была замужем за пятидесятитрехлетним графом Флао. Вот как описал это прелестное создание барон Марикур: «Она была не только красива – она была просто обаятельна. Изысканное платье подчеркивало ее благородную и статную осанку и гибкий, несмотря на некоторую полноту, стан, от всего ее облика исходило неуловимое очарование. У нее был четко очерченный овал лица, густые вьющиеся темные волосы, оттенявшие ее белоснежную кожу, и самые прекрасные на свете глаза».

Кроме того, мадам Флао обладала пылким темпераментом, унаследованным от своей матери Ирен дю Бюиссон, чьи качества высоко оценил в свое время Людовик XV в Парк-о-Серф. И наконец, она интересовалась политикой; у нее в доме бывали многие знаменитости. Столько достоинств у одной дамы! Конечно, Талейран не мог не увлечься Аделаидой – ведь он любил не только женщин, но и был по натуре тщеславным человеком. Каждый день после обеда он поднимался, прихрамывая, к мадам де Флао, что требовало от него определенных усилий, ибо прекрасная графиня с мужем занимала апартаменты на последнем этаже Лувра, а ведущая наверх лестница была крутой, грязной, заставленной всякой рухлядью и очень крутой для хромого²²⁴.

Разумеется, Талейран стал ухаживать за мадам де Флао, причем не таясь от графа, которого давно уже не интересовала личная жизнь своей супруги. Истосковавшаяся по мужской ласке, Аделаида вскоре стала любовницей священника…

И они зажили почти как муж и жена, открыто встречаясь то у нее в доме, то у него. Говернор Моррис, назначенный несколько лет спустя послом Соединенных Штатов в Париже, однажды стал свидетелем довольно забавной сцены. Войдя без предупреждения к мадам де Флао, он застал ее за мытьем ног, а в это время Талейран согревал грелкой постель своей любовницы. Американец оторопел от изумления: «Ведь не всегда увидишь духовное лицо, – писал он в своих воспоминаниях, – за столь благостным занятием…»

Почти ежедневно, пока граф предавался послеобеденному отдыху, Талейран и мадам де Флао занимались любовью на широкой супружеской постели. Небо оказалось благосклонным к ним, и их усилия не пропали даром: 21 апреля 1785 года у них родился сын – Карл-Жозеф.

Будучи человеком воспитанным, граф де Флао не удивился рождению малыша и принял ребенка, оживившего семейный очаг, как собственного сына²²⁵.

С той поры Талейрана часто видели в Лувре. Он не таясь играл с сыном, а в гостиной своей любовницы встречался с влиятельными сановниками, впоследствии помогавшими ему сделать карьеру.

Наконец, 16 января 1789 года капеллан оставил на несколько часов свои отцовские обязанности и отправился в часовню Сюльпицинов в Исси для посвящения в сан епископа Отена. Но уже на следующий день он, отложив в сторону епископский посох и митру, снова напевал сыну колыбельную песню.

15 марта Талейран выехал в Отен, чтобы принести обрядовую клятву, а уже 12 апреля покинул город, где был посвящен в сан епископа, чтобы никогда больше сюда не возвращаться…

Вернувшись в свой роскошный парижский особняк на улице Бельшас, он возобновил «супружескую» жизнь с мадам де Флао, и отныне его можно было часто видеть в ее гостиной, где он научился светским манерам и непринужденному поведению.

Да, именно здесь с 1782 по 1785 год с Талейраном произошла удивительная метаморфоза: из неприметного, неуверенного в себе священника он превратился в обществе лучших умов Парижа в остроумного, язвительного, часто жестокого и, пожалуй, самого коварного политика своего времени. И это не пустые слова. Вот только несколько примеров, подтверждающих его репутацию.

На одном из первых заседаний Учредительного собрания, когда речь зашла о выборах председателя, слово попросил Мирабо и изложил требования к будущему руководителю депутатского корпуса. Но он так подробно описывал черты характера будущего председателя, что ни у кого не осталось сомнений в том, кого оратор предлагает на эту высокую должность.

Однако, чтобы все члены ассамблеи окончательно поняли, к чему клонит выступающий, Талейран добавил:

– К тому, что сказал Мирабо, следует сделать лишь небольшое добавление: председатель должен быть рябым…

В зале раздался дружный смех.

В другой раз Талейран выступил с резкой критикой произнесенной Мирабо речи. Тот, не выдержав, воскликнул:

– Хватит! Вы дождетесь того, что я заключу вас в заколдованный круг!²²⁶

– Но для этого вам придется меня обнять. Когда однажды Талейран присутствовал на спектакле в театре, один из зрителей уставился на него и с нескрываемым любопытством начал его разглядывать. В конце концов будущий дипломат рассердился и спросил о причине такого к нему внимания.

– Разве вас это смущает? – насмешливо спросил незнакомец. – Нет закона, запрещаю щего собаке смотреть на епископа.

– А откуда вы узнали, что я епископ? – парировал Талейран.

Когда одна косившая на один глаз дама спросила, как идут у него дела, он ответил:

– Как видите, мадам!

Талейран оставался верен себе и тогда, когда вел переписку.

Одной только что потерявшей мужа женщине он отправил записку следующего содержания: «Дорогая мадам! Увы! Преданный вам…»

Через несколько месяцев вдова повторно вышла замуж, на что Талейран отреагировал следующим посланием: «Дорогая мадам! Браво! Преданный вам…»

Эти примеры доказывают, что благодаря усилиям мадам де Флао Франция получила самого остроумного государственного деятеля…

Глава 30
В постели своей любовницы Камил Демулен мечтал о терроре

Мечтать можно в любом интерьере.

Доктор М. Симон

Теплым апрельским вечером 1783 года в Люксембургском саду прогуливался бедно одетый молодой человек, с бледным лицом, недобрым взглядом провожая каждого, кто вышел погреться в лучах заходящего весеннего солнца.

Вдруг он оживился, увидев на одной из скамеек молодую женщину, чья «едва прикрытая легкой тканью грудь гордо вздымалась к весеннему небу Иль-де-Франс».

Недалеко от нее играли две девочки лет двенадцати.

Молодой человек начал кругами ходить вокруг скамейки, ища подходящий повод заговорить с незнакомкой, к которой он внезапно почувствовал непреодолимое влечение. Долго ждать ему не пришлось: мячик, брошенный одной из девочек, попал ему прямо в плечо. Он поймал его и отнес молодой мамаше, придав своему мрачному лицу по возможности любезное выражение.

Расценив благодарную улыбку женщины как сигнал для начала разговора, он обратился к ней в несколько высокопарном стиле, введенном в обиход швейцарским писателем Жаном Жаком Руссо.

– Посмотрите, мадам, как природа похожа на добрую мать, собрав вместе под вековыми деревьями двух похожих на юных богинь девочек…

Молодая женщина, видимо привыкшая к такого рода напыщенным речам, нисколько не удивилась странному обращению. Скорее слова молодого человека, присевшего рядом с ней на краешек скамейки, польстили ее самолюбию.

– Меня зовут Камил Демулен. Учусь я на адвоката, – пробормотал он тихо.

Когда они расставались после недолгого разговора, Камил уже знал, что молодую женщину звали Анной Дюплесси и что у нее старый муж, занимающий довольно высокий пост в министерстве финансов, что живет она на улице Турнон, где у нее часто собираются любители литературы, и что она может свободно распоряжаться своим временем.

– Могу ли я надеяться, что боги, столь доброжелательно настроенные к нам сегодня вече ром и познакомившие нас под этими деревьями, проявят снова благосклонность и не будут возражать, если мы увидимся когда-нибудь в этом гос теприимном пристанище? – спросил он.

– Разумеется, – просто ответила мадам Дюплесси. – Хоть завтра…

И легкой походкой направилась домой в сопровождении двух девочек, чьи длинные волосы развевались на ветру и светились в лучах заходящего солнца.

Камил Демулен долго с волнением смотрел ей вслед, любуясь ее фигурой. При этом он подумал, что ей около тридцати лет и, по всей видимости, она старше его лет на семь и что у нее волнующий зад…

Последнее обстоятельство пришлось по душе будущему адвокату. И он дал волю воображению, которое разыгралось не на шутку…

Почувствовав волнение плоти, ноги бедного студента, жившего одиноко, без любовницы, понесли его прямо к Пале-Рояль, где всегда можно было встретить сговорчивую девицу, готовую всего за несколько монет прийти на помощь страждущему мужчине.

Когда Камил появился под знакомыми сводами, проститутки встретили его градом насмешек:

– Посмотрите, кто к нам пришел?! Мямля! – воскликнула одна из них.

Надо честно признаться, что девицы легкого поведения не жаловали его своим вниманием, так как у него было три недостатка, во все времена отталкивающие женщин: Камил был беден, уродлив и ужасный зануда…

Другая, скорчив презрительную гримасу, сказала:

– Приходи, когда будешь при деньгах… Но тут вмешалась третья:

– Оставьте его в покое, иначе у него снова будет истерика…

Бросив на женщин взгляд, полный ненависти, Демулен резко развернулся и, ускорив шаг, направился к парку Тюильри, где в кустах всего за несколько су можно было снять напряжение, вызванное пышными формами мадам Дюплесси…

Проскользнув часов около девяти вечера за ограду королевского парка, он наткнулся на девицу, которая без излишнего жеманства повела его к ближайшей лужайке… Вокруг звучали одни лишь вздохи и сладострастные стоны. Вот уже несколько лет это место с наступлением вечера пользовалось дурной славой. «С наступлением темноты “ночные бабочки”,– писал автор “Парижского гарема”,– при полном попустительстве властей не давали прохода мужчинам. В свою очередь, со всего Парижа в парк стекались застенчивые развратники, старые скупцы, женатые мужчины, извращенцы, стыдливые священники, монахи, стремившиеся сохранить незапятнанной свою сутану. Все они горели желанием удовлетворить в таинственном мраке пышных зарослей самые смелые эротические желания, в которых невозможно признаться даже в соответствующих заведениях. Сумерки и плохое освещение скрадывали физические недостатки, а все, что имело отношение к сексу, приобретало привлекательные очертания. Здесь самые перезрелые матроны казались при свете луны юными созданиями. А самые отвратительные старухи находили покупателей на свой залежалый товар. Эти женщины делали все, что в их силах, чтобы ввести в заблуждение будущих клиентов: заранее готовясь к вечеру, они сбрасывали лохмотья, прикрывавшие их тела днем, душились, замазывали кремами и мазями морщины, скрывая под толстым слоем пудры и румян свою блеклую дряблую от старости кожу, придавали упругость своим потерявшим былую привлекательность формам, уменьшали с помощью стягивающих лосьонов гигантские отверстия в своих интимных пещерах, одевались в специально предназначенные для вечера платья из тафты и после подобных ухищрений превращались в прелестных на первый взгляд куколок.

Популярности ночных красавиц способствовало и то обстоятельство, что среди них порой встречались и порядочные женщины: одних сюда приводило нескромное и болезненное любопытство, других влекла неуемная жажда наслаждений, которую они имели возможность удовлетворить в мимолетных объятиях посторонних мужчин, сохраняя при этом видимость добропорядочности. Вот такая призрачная приманка в лице этих женщин привлекала в парк волокит всех видов и мастей»²²⁷.

Камилу повезло: женщина, встреченная в тот вечер в Тюильри, была настоящим знатоком своего дела и доставила ему такое огромное удовольствие, что он, вернувшись умиротворенным в свою каморку на улице Сен-Андре-дез-Ар, смог спокойно предаться мечтам о мадам Дюплесси…

Встретив Анетту из следующий день, Камил вручил ей довольно слащавые стихи, сочиненные накануне в ее честь:

 
Ее увидев красоту, все в восхищеньи застывают.
Меня же мучает при виде этого созданья
Вопрос: ужель такими смертные бывают?
Уж не богиня ли она очарованья?
Не зря ж голубки рядом с ней летают.
 

И снова, как и накануне, почувствовав избыточное напряжение, накопившееся в определенных частях тела, он вынужден был искать облегчения в объятиях женщин в парке Тюильри. Каждый вечер повторялось одно и то же. И к концу недели от скромной суммы, которую Камил ежемесячно получал от отца, осталось лишь приятное воспоминание.

Вот тогда молодой человек и подумал, что сбережет много денег, если станет любовником мадам Дюплесси.

И не замедлил осуществить свое намерение в один прекрасный июньский день, пока начальник службы общего контроля министерства финансов совершал свою каждодневную послеобеденную прогулку…

Хотя мадам Дюплесси положительно ответила на ухаживания Камила, она все же не решалась пригласить его в гости, вызывая у своего честолюбивого поклонника муки ревности. Не выдержав искушения, он явился однажды без предупреждения на улицу Турнон, но был холодно принят своей возлюбленной.

Камил обиделся, но все же сдержался и не стал вести себя, как в гостях у друга своего отца несколько месяцев назад, где, задетый невниманием гостей, он неожиданно забрался на стол и ногами начал сбрасывать посуду на пол, а затем забился в приступе эпилепсии.

Мадам Дюплесси была влюблена и поэтому уже на следующий день простила будущего «прокурора революции», который прославится тем, «что будет приговаривать всех подсудимых к казни через повешание на фонарях».

– Приходите, когда сочтете нужным. Мой муж – простодушный человек!

Камилу Демулену не надо было говорить дважды. С этого дня он стал регулярно обедать в доме на улице Турнон. А по воскресеньям навещал семью Дюплесси за городом в Бургла-Рен, где сначала играл с Аделией и Люсиль, а затем поднимался на чердак, где его ожидала их мать…

Эта идиллическая жизнь продолжалась целых четыре года.

В 1785 году Камил становится адвокатом. Семейство Дюплесси с восторгом встретило эту радостную весть и отпраздновало его назначение в кругу друзей.

– Наш друг скоро станет известным адвокатом, – заявила гостям хозяйка дома.

Увы! Пророчеству влюбленной в Камила женщины не суждено было сбыться. По одной лишь причине – косноязычный, с плохой дикцией и недобрым взглядом, Демулен не внушал клиентам никакого доверия. Да к тому же он завидовал даже малейшим успехам своих коллег. И в результате остался без практики.

Чтобы хоть как-то добыть себе средства к существованию, он брался за любые работы, порой унижавшие чувство его собственного достоинства: переписывал роли, разносил почту, готовил судебные дела для своих коллег, за глаза считая их преуспевающими в жизни дураками, и все более и более ожесточался.

Человек недалекий, но отличавшийся болезненным самолюбием, бездарный, мстительный и завистливый, к двадцати пяти годам он воплощал в себе все качества неудачника, которые при определенных обстоятельствах могли сделать из него опасного для общества человека.

Отвергнутый всеми своими бывшими однокашниками, которым до смерти надоело его бесконечное нытье, он опустился до того, что начал писать стихи фривольного содержания и продавал их из-под полы старичкам, которым больше ничего не оставалось, как довольствоваться малым…

Такая низкопробная литература, тем не менее, позволяла ему худо-бедно сводить концы с концами. Сочиняя по утрам стихи, он все послеобеденное время проводил в кафе. А уж там, охваченный благородным гневом, он был готов разглагольствовать часами, понося власть предержащую, оскорбляя правительство и требуя справедливости…

И еще не остыв после своих пламенных речей, он отправлялся к мадам Дюплесси. Воспылав любовной страстью после гневного обличения властей, он уводил свою любовницу подальше от комнаты, где беззаботно похрапывал ее супруг, и в приступе ярости многократно доказывал ей, на что он способен как мужчина.

А пока пылкая Анетта наслаждалась, забыв обо всем, в объятиях своего любовника, Камил разжигал себя мыслью о том, что однажды ему удастся повесить всех глупцов, и к каждому новому объятию примешивался привкус крови…

В начале 1787 года Камил Демулен неожиданно для себя стал замечать, что одна из дочерей мадам Дюплесси, блондинка Люсиль, с какого-то времени стала задерживать на нем свой рассеянный взгляд, что являлось, по его мнению, признаком особого расположения, похожего на любовь.

Он вдруг увидел ее в совершенно новом свете и пришел к неожиданному выводу, что девушка весьма привлекательна, и за четыре года, отделявшие их от того момента, когда она попала мячиком по его плечу и прозвала его господином Хрю-хрю из-за причмокивания, с которого он начинал каждую фразу, превратилась в юную красавицу, чьи формы самым достойным образом повторяли фигуру мадам Дюплесси.