Читать книгу "Запад – Россия: тысячелетняя война. История русофобии от Карла Великого до украинского кризиса"

Книга имела грандиозный успех сразу после своего появления и вновь стала бестселлером во времена холодной войны, когда ее переиздали в США с предисловием Уолтера Беделла Смита, посла США в Москве в 1946–1949 годах. По его словам, книга «Россия в 1839 году» представляет собой «политические наблюдения столь проницательные и вневременные, что может быть названа лучшим произведением, когда-либо написанным о Советском Союзе». В 1987 году при очередном переиздании Збигнев Бжезинский закрепил данное мнение, написав в аннотации следующее:

«Ни один советолог еще ничего не добавил к прозрениям де Кюстина в том, что касается русского характера и византийской природы русской политической системы»[223]223
  Larry Wolff, «Inventing Eastern Europe. The Map of Civilisation on the Mind of the Enlightment». Stanford, Stanford University Press, 1994. P. 365.


[Закрыть].

Последний раз книга была переиздана на французском языке в 2005 году издательством Actes Sud[224]224
  В сентябре 2015 года «критическое издание» книги де Кюстина вышло на французском языке в парижском издательстве Classiques Garnier под редакцией В. Мильчиной. – Прим. ред.


[Закрыть].

Возникновение социализма и русская община

Тем временем для богатых и привилегированных классов появилась другая угроза – социализм. И для либерал-демократов, и для консервативных монархистов она оказалась куда страшнее, чем Россия. С социализмом пришло злоупотребление равенством, которого так опасались со времен Великой французской революции. Этот страх крепко сплотит недавних противников – консерваторов и либералов.

Гизо, Токвиля и де Кюстина осенит гениальная идея противопоставить социализму привлекательную модель буржуазно-либеральной демократии на американский манер. В их распоряжении окажется лучшее пугало, которое только можно себе представить – Россия с ее деспотичным и коллективистским режимом, равноправием крестьян в общине и прямой угрозой частной собственности. В 1840-х годах Европа напоминала бурлящий котел. Благодаря стараниям Маркса, анархистов и социалистов-утопистов в 1848 году ее охватила революция.

Со второй четверти XIX века многие теоретики социализма и анархизма принялись расхваливать русскую общину. Вопреки буржуазным теориям французские общественно-политические деятели Виктор Консидеран и Эрнест Кёрдеруа превозносят казаков-варваров с севера, пришедших чтобы помочь европейским народам устроить революцию. Но их дифирамбы русским, которых вскоре станут называть «старшими братьями социализма»[225]225
  E. Cœurderoy, «Hurrah!!! ou la révolution par les Cosaques», 1852.


[Закрыть], звучат не слишком убедительно.

Немецкий барон Август фон Гакстгаузен вслед за Гердером и немецкими романтиками, заново открывшими добродетели славян в начале века, пропагандирует русскую общину в трех томах своего влиятельного труда «Исследования внутренних отношений народной жизни и в особенности сельских учреждений России», опубликованного в 1847–1852 годах. Он видит в России своего рода утопию: в то время как «во всех западноевропейских странах глашатаи социальной революции ополчились против богатства и собственности, в России такая революция невозможна, так как утопия западноевропейских революционеров получила в этой стране свое полное осуществление»[226]226
  Ezequiel Adamovski, «Euro-Orientalism. Liberal Ideology and the Image of Russia in France (1740–1880)». Oxford/Berne, Peter Lang, 2006. P. 142.


[Закрыть].

Крепнущий социализм и сочувствие некоторых интеллектуалов левым силам и российскому аграрному протокоммунизму окажут двойное действие. Во-первых, сплотятся перепуганные консерваторы и либералы. Перед лицом социалистической угрозы первые отказались от иллюзорной надежды обрести в России образец возврата к старому строю, а вторые еще больше поверили в буржуазную демократию американского образца. И те и другие возложили на средний класс миссию по противодействию угрозе социализма в отношении имущества, общества и государства.

Но симпатии утопистов и анархистов к русской форме аграрного социализма, популяризированной Александром Герценом, жившим в изгнании в Швейцарии и Франции в 1840–1850 годах, и другими авторами, например Робером Сиприеном, заведующим кафедрой славянского языка и литературы в Коллеж де Франс, также поспособствовали радикализации немецких левых в антирусском и антиславянском смысле. Маркс и Энгельс крайне резко высказались о славянах и царизме. С их подачи тезис о русской отсталости положил начало русофобии левых и стал ее лейтмотивом, а позднее был подхвачен социал-демократами и европейскими социалистами после разрыва отношений с коммунистическими партиями и революционных событий 1917 года.

Влияние русофобских настроений, несмотря на отказ социалистических партий от марксизма, ощущается и по сей день. Общественные реформы теперь волнуют социал-демократов куда больше, чем защита социальных прав своего электората. Отсталость часто становится аргументом самых радикальных из современных русофобов. Ярким примером стали дебаты по поводу признания прав ЛГБТ в России в начале 2014 года.

В ходе борьбы с анархистами, например с Элизе Реклю, защищавшим идею «русской общины» как модели ассоциации крестьян в своем труде «Новая универсальная география», и особенно с Бакуниным, который призывал к объединению славянских народов для освобождения от иностранного ига (австрийского, османского и немецкого, о котором и писал Бакунин), Маркс и Энгельс долгое время считали славян и, в частности, русских неисправимыми реакционерами:

«Немцы и венгры являются не только символом прогресса и революции, но также просветителями и носителями цивилизации для славян»[227]227
  К. Маркс, Ф. Энгельс, «Письма». М.: ГПИЛ, 1957. Т. 6. С. 289–306. Цит. по: Natalia Narotchnitskaïa, «Que reste-t-il de notre victoire? Russie-Occident: le malentendu». Paris. Éditions des Syrtes, 2008. P. 48–49.


[Закрыть].

Удивительно, что тезисы Маркса и Энгельса все еще востребованы в XXI веке, и европейская журналистика с успехом использует их в рассуждениях о Европе и России!

Личная свобода как альтернатива русской общине

Но вернемся к спорам о демократии и противостоянию между западной либеральной демократией и русским коммунизмом-деспотизмом.

На протяжении всего XIX века не затихает единый интеллектуальный спор. Должно ли равенство быть полным или относительным? Кому должна принадлежать верховная власть: народу, помазаннику божьему или группе людей (среднему классу)? Чтобы избежать «злоупотребления равенством» и ликвидировать угрозу, которую представляет систематическое большинство народа, либеральная демократия призывала учредить институты, необходимые для сдерживания абсолютной власти (нейтрализовать исполнительную власть путем разделения властей) и власти народного большинства (гарантируя таким образом права численного меньшинства). Отсюда вытекает важность ассоциаций и гражданского общества, способных компенсировать возможную «тиранию» большинства населения.

Открытие коммунистического компонента организации русского общества, сопровождающего «восточный деспотизм», предоставило либералам возможность критиковать и российское самодержавие, и российский социализм. Они хотели положить конец соблазну, который исходил от русского самодержавия и искушал ностальгирующих по монархии, и заткнуть рот романтикам и социалистам немарксистского толка, восхвалявшим Россию как «райский уголок равенства и независимости».

Критиковать самодержавие – что может быть проще! Поэтому критики обрушились на русскую общину, которую выставили в качестве источника единообразия и подавления личности государством. На передний план вышла чудовищная власть бюрократии. Как замечательно резюмировал аргентинский историк Эсекьель Адамовский, французские либеральные мыслители уделяли приоритетное внимание человеку. Дискуссия о среднем классе отошла на второй план и уступила место культу личности, в данном случае собственника, как носителя демократии, прогресса и цивилизации перед лицом сил, которые пытаются его сломить (царского деспотизма и эгалитаризма крестьянской общины).

Тем временем Россия, несущая двойную угрозу, стала постепенно вытесняться в западном сознании за пределы Европы и превратилась в особый, восточноевропейский, азиатский мир. В XVIII веке понятие Европы включало Россию, но в 1850-х годах восторжествовала концепция западной цивилизации, в которой для России уже не было места. Данный период совпал с Крымской войной и созданием франко-британской коалиции против России. К тому же французский император Наполеон III, который мечтал взять реванш за унизительное поражение своего венценосного дяди Наполеона I, отнюдь не испытывал к России дружеских чувств.

Анатоль Леруа-Больё и окончательный синтез французской русофобии

Только начиная с 1870-х годов тон высказываний в адрес России во Франции изменился. Понадобились отречение Наполеона III от престола, унизительное поражение Франции в войне с Пруссией, объединение Германии, отмена крепостного права в России, чтобы высказывания о русских, пожелавших в глазах Европы присоединиться к цивилизованным странам и встать на путь индустриализации и капитализма, стали более примирительными.

Изоляция Франции и растущая мощь Германии беспокоили лидеров Третьей республики. Начались поиски новых союзников. Эта перемена курса особенно заметна на примере крупных славянофилов и экспертов по России, в частности самых известных из них, братьев Поля и Анатоля Леруа-Больё. Первый заведовал кафедрой экономики в Коллеж де Франс, второй в 1880–1910 годах преподавал современную историю и отношения с Востоком в Институте политических исследований. Оба бывали в России и хорошо знали ее культуру. Основная работа Анатоля Леруа-Больё «Царская империя и русские» (в четырех томах, опубликована в 1881–1889 годах) переведена на множество языков, она не утратила актуальности и по сей день.

Став на словах другом России, Леруа-Больё, тем не менее, использует привычные русофобские клише: «азиатский деспотизм», «неполноценность», «невежество», «фанатизм», «искусственное подражание западной цивилизации», «двойственная натура», «ненормальность». Он называет Россию «страной пробелов», которой многого не хватает, чтобы по праву принадлежать к западной цивилизации.

«История России отличается от истории других европейских государств в первую очередь тем, чего ей не хватает, а не тем, чем она обладает; каждому пробелу в прошлом соответствует пробел в настоящем, который время не может заполнить – пробел в культуре, обществе, а также в самом русском духе.

Эта пустота в истории страны, отсутствие традиций и национальных институтов у народа, который пока еще не понял, как приспособить чужие, кажется мне одной из тайных причин негативного образа мышления русского интеллигента, одним из скрытых источников нигилизма в морали и политике. ‹…› Русская история в сравнении с историями западных народов представляется абсолютно негативной»[228]228
  Anatole Leroy-Beaulieu, «L’Empire des tsars et les Russes». Paris, Robert Laffont, 1990. Цит. по: Ezequiel Adamovski, «Euro-Orientalism. Liberal Ideology and the Image of Russia in France (1740–1880)». Oxford/Berne, Peter Lang, 2006. P. 198.


[Закрыть].

Несмотря на свою декларируемую прорусскую позицию, Анатоль Леруа-Больё активно эксплуатирует стереотипы, рожденные в ходе либеральных антирусских дискуссий XIX века. Он утверждает, что Россия отличается от прочих стран отсутствием феодализма, который принес понятие права, рыцарство (понятие чести), независимых институтов, таких как Церковь (необходимая для смягчения власти государства), гражданского общества и общественных объединений, среднего класса, личной инициативы и пр. По его мнению, России можно симпатизировать, но это не сделает ее менее отсталой. В этом смысле автор выступает как настоящий представитель европейского прогресса и американской демократии, что неудивительно в разгар колониальной экспансии. В книге Элизе Реклю «Гегемония Европы», опубликованной в 1894 году, автор приветствует всемирную европеизацию и тот факт, что Запад цивилизует Восток и остальную часть мира.

Эсекьель Адамовский искусно демонстрирует сходство работ «Демократия в Америке» Токвиля и «Царская империя и русские» Леруа-Больё с помощью великолепной сравнительной таблицы. Главы двух книг во многом дублируют друг друга, несмотря на различные взгляды авторов, причем Россия постоянно противопоставляется Америке.

Это магистральное противопоставление наблюдается с первых страниц, посвященных у обоих авторов физической географии изучаемых стран. В описании Токвиля климат США разнообразен, география способствует развитию промышленности, а торговля расцвела благодаря усилиям европейских иммигрантов. Россия же, согласно Леруа-Больё, обладает компактной и однородной территорией, которая кардинально отличается от европейской и потому не приспособлена для заселения ее иммигрантами, а местный климат способствует лишь индивидуальной пассивности.

Остальное выдержано в том же духе. Третья глава книги Леруа-Больё посвящена социальному англо-американскому государству, населенному равноправными, независимыми и образованными индивидами-собственниками, в то время как социальная иерархия России демонстрирует пропасть между классами, подавление крестьян деспотизмом и бюрократией, а также коллективную собственность и отсутствие личной инициативы.

Власть народа, демократия и ненасильственное соперничество партий в США Леруа-Больё противопоставляет развитию революционного духа, нигилизму, терроризму и риску революционных событий в России, на протяжении всей книги неоднократно цитируя Токвиля.

Тезис об исправимой России и ее небезнадежном отставании

Леруа-Больё творит в переломный для русско-французских отношений период. Результатом нового курса на сближение двух стран стало заключение в 1892–1894 годах нескольких соглашений, закрепивших франко-русский союз. В 1907 году две державы объединяются с Великобританией, после многих лет вражды, для создания Антанты – противовеса новому общему сопернику, Германии, и ее союзнику, Австрии. Повторяя антирусские стереотипы, Леруа-Больё должен теперь учитывать новый контекст. В результате родился искусный синтез противоположных положений. В нем прекрасно уживаются и буржуазная демократия, сторонником которой является Токвиль, и царский «деспотизм», и даже российский уравнительный коммунизм.

При этом автор не подвергает опасности новый союз, уходя от полемики с ярой русофобией французских и английских интеллектуалов, разгоревшейся с 1820 года и особенно во время Крымской войны 1850-х годов. Знаменитому профессору удалось натурализовать либеральную критику России в академическом мире и наделить ее моральным и научным авторитетом, который доживет в европейских и американских университетских кругах до наших дней.

Это стало возможным благодаря тщательной работе Леруа-Больё со словом и академическому чутью в отношении нюансов, которые маскируют критические рассуждения и делают их более приемлемыми. Вклад ученого в развитие антирусской либеральной дискуссии невозможно переоценить. В его представлении Россия – отсталая и деспотичная страна, которая полна недостатков, но может измениться под влиянием благотворных западных ценностей – технологии, промышленного прогресса, иностранных инвестиций, развития капитализма, – которые принесут ей собственные институты, право, законы и оригинальную политическую систему.

Россия, безусловно, не является tabula rasa, как считал Лейбниц, но пробелы в ее развитии, по мнению Леруа-Больё, можно заполнить преимуществами западной цивилизации. Великий бельгийский либеральный экономист Густав де Молинари, враждебный к любому государственному вмешательству, уже подверг критике недостаточность реформ и поддержку государственного социализма, а также отсутствие подлинной частной собственности и слабость буржуазии в России.

Леруа-Больё возобновит этот анализ, но с противоположной точки зрения, и выскажет мысль о том, что подобное отставание свидетельствует об огромном потенциале России. Ее отсталость больше не является неизлечимым недугом, это лишь недостаток, который необходимо исправить. Реформы Витте и массовый приток французского и английского капитала уже начали оказывать свое магическое действие, и ничто не помешает России стать союзником Франции и Великобритании.

Либеральная идеология будет использоваться на протяжении всего XX века, то презрительно воротя нос в период скатывания России к коммунизму, то увлекая Россию в союз для борьбы с Гитлером или склоняя русских к экономическому либерализму после распада Советского Союза в начале 1990-х годов.

Ирония истории заключается в том, что именно Франция, которая сегодня считается закостенелой социалистической страной, была в авангарде доктринального осмысления политического либерализма и еще в начале XIX века предоставила современной русофобии часть ее теоретического аппарата.

Франция даже активно способствовала сближению политического и экономического либерализма благодаря физиократам и их теориям о допустимой роскоши, «хорошем» богатстве, которое поддерживает бедных и способствует экономическому росту, хотя эта концептуальная работа в экономическом плане впервые была проделана Адамом Смитом и Давидом Рикардо[229]229
  «Исследование о природе и причинах богатства народов» опубликовано Адамом Смитом в 1776 году, а «Начала политической экономии и налогового обложения» Давидом Рикардо – в 1817-м.


[Закрыть].

Также интересно отметить, что французские либеральные идеологи бичевали деспотизм, крепостное право и рабский русский менталитет самым жестоким образом, но не нашли слов, чтобы осудить рабство, процветавшее в США до тех пор, пока президент Линкольн не отменил его в 1865 году после кровопролитной гражданской войны. Для сравнения: в Пруссии рабство было полностью отменено в 1823 году, в Австрии – в 1848, в Тибете – в 1959.

В этом смысле либеральная демократия действительно выглядит привилегией если не богачей, то, по крайней мере, состоятельных людей европейского происхождения. На остальных же, начиная с негров и заканчивая азиатами, она не распространяется. Аналогично свидетельства русской жестокости, особенно в ходе кавказских войн с имамом Шамилем в 1850-х годах, широко описаны писателями и путешественниками, например Александром Дюма, но никто из теоретиков западной цивилизации не выказал обеспокоенности геноцидом американских индейцев, который происходил у них на глазах в то же самое время.

После революции 1917 года, Второй мировой войны и переноса мирового интеллектуального центра из Европы в США либеральная русофобия стала одной из главных составляющих американской критики России и основой антитоталитарного дискурса.

Теория культурного градиента

Понятия прогресса и цивилизации, как их определил Кондорсе в конце XVIII века, привели к появлению теории развития и теории рассеяния. Наиболее распространенная идея заключается в том, что прогресс осуществляется поэтапно. Цивилизация постепенно переходит, например, от рабства к феодализму, а затем к буржуазной демократии (и к социализму, согласно Марксу) или от тирании аристократов к абсолютной монархии, а затем к либеральной демократии, если верить Монтескье и Токвилю (и к избавлению от гнета государства после короткого периода диктатуры пролетариата, согласно Марксу).

Эту теорию постепенного прогресса сопровождает попытка объяснить его распространение в пределах человеческого вида (проблема, которая после Дарвина положит начало иерархизации рас, некоторые из которых будут считаться нижестоящими на шкале прогресса, или адаптации, по версии социал-дарвинистов). В Европе продвижение либеральной модели в противовес автократии и утверждение цивилизации, превозмогающей азиатское варварство, породили теорию о культурном градиенте.

Согласно данной теории, цивилизация будет распространяться с запада на восток от основного очага, расположенного между Парижем и Лондоном, по мере того как будут становиться цивилизованными народы Центральной Европы, затем Восточной Европы и наконец России.

Эта идея развивалась на протяжении всего XIX века. Постепенно романтическая реакция на универсализм Просвещения позволила Германии влиться в общий культурный поток и восполнить существующие пробелы благодаря очагам цивилизации, коими выступали Франция в интеллектуальной сфере и Англия начала промышленной революции в экономике.

Со временем теория становилась все более состоятельной. Когда Александр II в 1861 году отменил крепостное право, мир отметил, что Пруссия приняла аналогичные меры на полвека раньше, в 1807 году. В свою очередь, введение парламентаризма в России после неудачной революции 1905 года последовало спустя десятилетия после первых выборов в германский парламент – рейхстаг.

Премьер-министр Великобритании Генри Палмерстон во второй половине XIX века первым сформулировал «систему двух и трех»: две либеральные морские державы (Франция и Великобритания) противостоят трем северным монархиям, континентальным и автократическим (Пруссии, Австрии и России).

Позже структура градиента становится более тонкой. Срединная Европа, образованная Германией и Австро-Венгрией, считается промежуточным звеном между Францией и Великобританией, стоящих на вершине цивилизации, и Россией, которая, по разным оценкам, находится на низшей ее ступени или даже еще не вступила на цивилизационный путь.

Как отметил Мартин Малиа, «если странные кириллические буквы, которые так забавляли Льюиса Кэрролла, являются первым характерным признаком России и ее главным отличием для западного путешественника, давайте не забывать, что в то же время (и даже в 1950-е годы) немецкая Срединная Европа пользовалась готическим шрифтом, который выглядел довольно странно с точки зрения западноевропейцев, привыкших к латинице. Эти три шрифта (латинский, готический и кириллический) весьма наглядно отражают три части европейского западно-восточного градиента»[230]230
  Martin Malia, «L’Occident et l’énigme russe. Du Cavalier de bronze au mausolée de Lénine». Paris, Le Seuil, 2003. P. 207.


[Закрыть].

Теория культурного градиента любопытна тем, что позволяет включать Россию в европейскую цивилизацию или исключать из нее в угоду конъюнктуре момента. Когда Россия становится полезной, как это было во Франции в 1890-х годах, в Великобритании в 1900-х годах и снова во время Второй мировой войны, ее принимают в цивилизацию, указывая, подобно Леруа-Больё, на ее совместимость с Западом. При этом особо акцентируется, как это происходило совсем недавно, во времена Горбачева или в 2001–2003 годах после нападения на Всемирный торговый центр, сходство русских идеалов с идеалами Запада – плюралистической демократией и либеральной экономикой.

Но когда Россия воспринимается как угроза, как это было в 1815, 1917 и 1945 годах или после взятия экономики под контроль Владимиром Путиным в 2003 году, теория градиента становится полезной, поскольку позволяет исключить Россию из числа цивилизованных стран и ввергнуть в варварство со всем арсеналом привычных клише: авторитаризмом, атавистическим экспансионизмом, этатизмом (государственничеством), ретроградным консерватизмом.

Поэтому неудивительно, что гипотеза о постепенном развитии цивилизации по оси запад – восток, или северо-запад – юго-восток со времен Великой французской революции начисто игнорирует девиации в поведении Запада. Никто не говорит о варварстве европейцев в южноамериканских, африканских и азиатских колониях или о терроре в Китае, развязанном колониальными армиями после Боксерского (Ихэтуаньского) восстания в 1901 году. Завесой молчания покрыто и американское насилие над индейцами, а также тот факт, что рабство в США существовало одновременно с крепостным правом в России, и значит, с точки зрения общечеловеческих ценностей Соединенные Штаты были не более «цивилизованными», чем Россия в тот же период.

Важно отметить, что теория культурного градиента не объясняет сдвиг цивилизации в сторону запада, когда после 1945 года экономическим и культурным центром мира стали США. Она также не объясняет русский экономический расцвет в эпоху сталинизма и в 1960-х годах, когда ось прогресса словно сместилась на восток.

В предвоенные годы и до конца 1960-х годов Советский Союз действительно казался миллионам западноевропейцев и граждан освободившихся от колониальной зависимости стран третьего мира образцом прогресса в сравнении с Западом, увязшим в борьбе за свои бывшие колониальные привилегии.

В течение нескольких десятилетий велась идеологическая борьба за право называться двигателем прогресса. Но с конца 1960-х годов старое деление системы на два лагеря вновь стало актуальным. Оно было выгодно исключительно Западу, центром которого стали США, получившие титул «первого» мира, в то время как за советским блоком закрепилось звание «второго».

Эта второстепенная роль, отводимая России в мировом порядке, довольно долго была постмодернистской формой культурного градиента, пока Советский Союз не распался, уступив место Китаю.

Таким образом, теоретическая концепция культурного градиента нашла практическую реализацию. Приписывая России отставание от западноевропейских моделей, мы материализуем это отставание, рассматриваем его как абсолютную реальность, превращая в неотъемлемый элемент и дискриминационный абсолют в соответствии с расхожим расистским суждением, что русский – варвар, подобно тому как еврей – скряга, чернокожий – лентяй, а мусульманин – террорист. Отсюда недалеко до причисления России к врагам цивилизации, что, собственно, регулярно делают наиболее радикальные СМИ.

Навязчивая потребность систематизировать, упорядочивать, устанавливать иерархию человеческих обществ, озабоченность классификациями и рейтингами нужна лишь для того, чтобы унять типично западный страх отстать в гонке, необходимость постоянно волноваться из-за темпа, проверять, далеко ли преследователи. С эпохи Просвещения западное общество нуждается в доказательствах того, что оно остается в авангарде прогресса и цивилизации, что его ценности универсальны. Это цена, которую необходимо платить за дух превосходства и стремление к первенству. А Россия, такая близкая и такая непохожая, служит идеальным эталоном.

Французский историк Жорж Соколофф в своей книге «Задержка в развитии России»[231]231
  Georges Sokoloff, «Le retard russe». Paris. Fayard, 2014.


[Закрыть] умело очертил извечные проблемы Запада с наклеиваемой им на Россию этикеткой, которая «слишком легко выходит за рамки экономической и политической и распространяется на культуру и нравы. Задержка [в развитии России] становится отсталостью». Еще в 1960-х годах американский экономист русского происхождения Александр Гершенкрон ответил на упрощенческие либеральные теории американского экономиста Уолта Уитмена Ростоу о пяти этапах экономического развития и возникновении общества потребления одновременно с плюралистической демократией. Он показал, что «отстающие» страны могут перепрыгнуть через несколько этапов развития, воспользовавшись опытом своих предшественников, как это произошло с Россией в 1930-х годах. По вопросу же о том, экономическое ли развитие предшествует политическому, то есть капитализм порождает демократию или наоборот, до сих пор ведутся дискуссии.

«Читатель должен сделать над собой усилие, чтобы признать, что русские крестьяне, даже облаченные в овечьи шкуры, – такие же человеческие существа, как и мы», – писал британский автор Дональд Маккензи Уоллес в 1877 году[232]232
  Donald MacKenzie Wallace, «Russia. Its History and Condition to 1877». Boston – Tokyo, J. B. Millet Company, 1877.


[Закрыть]. Сто сорок лет спустя исчезли звериные шкуры, но не мнение о русских как об отсталых дикарях, упорно пытающихся дотянуться до либеральной экономики и плюралистической демократии – этих великих достижений передовой западной цивилизации.

Все последнее столетие Франция постоянно чередовала русофобию с русофилией. После большевистской революции она станет одной из самых враждебных советской России держав, помогая войсками белому движению, а затем объявив бойкот советской России и проигнорировав предложения Сталина по противодействию нацистской Германии. Вступив в холодную войну на стороне Соединенных Штатов, она вернется к самым добрым отношениям с Россией в эпоху де Голля, который не доверял атлантистам и НАТО (он выведет Францию из состава объединенных войск альянса и закроет американские военные базы во Франции). Такая уравновешенная политика со своими подъемами и спадами продлится вплоть до президентства Жака Ширака, уступившего свой пост Николя Саркози, который снова введет страну в объединенное командование НАТО в 2010-м году. Президентство Франсуа Олланда станет откровенно атлантистским и антироссийским. А вот Эмманюэль Макрон будет чередовать потепления с похолоданиями, выступая как голубь и действуя как ястреб.