Читать книгу "Весна, окно и капитан"

3

Все время, пока в квартире находились врачи скорой помощи, Капитан неподвижно просидел в углу. Я даже подумала, не помер ли он от ужаса и отчаяния. Когда же его мать погрузили на носилки, чтобы увезти в больницу, он вздрогнул. Точно не помер. Мертвецы не вздрагивают! Врачи с носилками направились к двери. Капитан было побрел следом, но на середине коридора замер, словно напоровшись на невидимую стену. Видимо, у них в квартире существовала какая-то негласная черта, переступить которую он не смел.

Мне вдруг стало не по себе, когда я поняла, что, кроме него и меня, в квартире никого больше нет.

– Ты как, в порядке? – спросила я.

Вопрос прозвучал, конечно, дежурно. Мне в принципе было все равно, в порядке он или нет.

– Нет, – ответил он. – Не в порядке.

Черт его побери! Мог же сказать: «Да, все хорошо. Справлюсь!» или просто промолчать, и тогда бы я со спокойной совестью убралась восвояси. Этот же ответ подразумевал какую-либо иную реакцию: посочувствовать, дать напутствие или предложить помощь. Я же не была расположена ни к тому, ни к другому, ни к третьему. У меня своих проблем хватало. Я и так из-за всей этой кутерьмы оторвалась от дел.

– Ну ты давай, держись, – сказала я, интонацией выражая, что мне давно уже пора. – Все будет хорошо.

«Толку ему выражать интонацией? Он же ненормальный! Все равно ни черта не понимает», – подумала я. И словно отвечая на мои мысли, он сказал:

– Ты думаешь, это моя вина?

– Нет. Что ты!.. – воскликнула я, подумав при этом: «Конечно, твоя! Чья же еще?» Вслух же сказала: – Ну ты это… обращайся, если что понадобится. Я тут рядом, прямо над тобой живу.

И без оглядки побежала прочь из этой жуткой квартиры, размышляя по пути о том, кто меня за язык тянул предложить такое. А если и правда припрется? Я представила себе физиономию муженька, когда тот увидит на пороге этого недоумка в моряцкой фуражке…

– Дверь хоть прикрой! – бросила я на пороге и едва ли не бегом побежала вниз по лестнице.

Домой я возвращалась поздно вечером. Уже стемнело, шел дождь. Подходя к дому, я с невольным отвращением взглянула на окна нашей квартиры, и тут же отметила, что в комнате Капитана не горит свет. «Ну не горит. И что с того?» – думала я, поднимаясь по лестнице. Но, очутившись на площадке второго этажа, с удивлением обнаружила открытую дверь: точно в таком же положении, как я ее оставила. В квартире чернела беспросветная тьма.

Я хотела уже пройти мимо, но подумала: «А вдруг что-нибудь случилось? Вдруг он, например, вскрыл себе вены?» От этой мысли мне захотелось еще быстрее мчаться куда подальше. Но вместо этого я зачем-то постучала в дверь и спросила:

– Эй! Есть кто дома?

Тишина.

Рука невольно потянулась к телефону… Может, в полицию позвонить?

– Я спрашиваю, есть кто живой?

Осторожно переступив порог и используя телефон в качестве фонарика, я побрела вглубь похожей на мрачное подземелье квартиры. «Сейчас как выпрыгнет из-за угла, да как схватит! – билась в голове мысль. – Он ведь сумасшедший!..» Я дошла до ближайшей комнаты, толкнула дверь. Никого!?.. В этот момент за окном сверкнула молния, на миг осветив квартиру, и я отпрянула, увидев лицо. Я с трудом сдержала вскрик, рука судорожно искала на полу выпавший от неожиданности телефон. Нашла. Во вспыхнувшем тусклом свете экрана я разглядела сидящего в углу Капитана.

– Привет, – сказала я, чувствуя, как сердце рвется из груди.

Нет ответа. Может, спит?

– Ты чего в темноте сидишь?

– Стемнело.

– А чего свет не зажег?

Я нащупала на стене выключатель. Комната осветилась.

– От матери нет вестей?

Капитан мотнул головой, жмурясь от яркого света.

– Телефон звенел, – сказал он.

– Кто звонил?

– Не знаю. Мама запрещает мне снимать трубку.

– У тебя родственники какие-нибудь есть? Ну, хоть кто-нибудь, кто может присмотреть за тобой, пока мать в больнице?

Пожал плечами:

– Мама никогда не говорила.

Час от часу не легче…

– А если она месяц в больнице пробудет, или больше, что ты будешь делать?

Опустил глаза.

– И откуда ты взялся на мою голову…

Теперь мне совесть не позволяла просто взять и уйти. Но чем я могла ему помочь?

– В общем, так, – поразмыслив, сказала я, укоряя себя за то, что снова ввязалась не в свое дело. – Завтра я позвоню в скорую, узнаю, в какую больницу ее увезли и выясню, что к чему. А там решим, как с тобой быть. Если что, постараемся разыскать кого-нибудь из родственников. Ну, давай. До завтра.

Проходя мимо кухни, я заметила на столе рассыпанную крупу и покусанный кочан капусты. И тут же представила себе картину: как он, голодный, стоит у стола и беспомощно смотрит на продукты. Он же никогда не готовил сам! Для него же еда всегда появлялась на столе благодаря каким-то магическим манипуляциям матери! Скорее всего, проголодавшись, он попытался повторить то, что видел лишь со стороны, но не добился ничего, кроме беспорядка.

– Так ты, наверное, голодный? – заметила я и с сожалением бросила взгляд на часы. – Ну что мне с тобой делать?..

В холодильнике оказался стандартный набор продуктов. Я быстро поджарила яичницу, сделала салат.

– Иди поешь.

Капитан покорно сел за стол. Взял деревянную ложку.

– Вилкой-то, небось, удобнее?

– Мама не разрешает. Говорит, слишком острая. У меня же с головой не все в порядке. Еще ткну себе куда-нибудь…

– Не такой уж ты и псих, раз сам рассуждаешь о своем безумии, – тихо заметила я. И громче сказала: – Давай я тебе еще пару бутербродов сделаю на утро. Ножом-то тебе уж точно пользоваться запрещено.

Уходя, я написала на салфетке свой номер и прикрепила ее у телефона.

– Если снова станет темно или еще чего случиться, сними трубку, нажми вот здесь эти циферки, подожди ответа и позови меня. Ну, все. Теперь точно до завтра.

Дома я появилась в половине первого ночи.

– Ты где шляешься? – прорычал муж.

Впрочем, я ожидала скандала. И не ошиблась.

На следующий день по пути на работу я увидела в окне второго этажа привычную фигуру в моряцкой фуражке со штурвалом в руках и вспомнила о вчерашнем обещании. Мне удалось дозвониться до больницы. Состояние Тамары Алексеевны оказалось тяжелым, но уже не критичным. Мне даже позволили поговорить с ней. Единственное, что волновало мою соседку, как там ее мальчик. Она слезно просила сходить к живущей по соседству бабушке Гале (тому самому угрюмому Штирлицу): «Пусть она присмотрит за мальчиком. Расходы на продукты я потом оплачу».

Бабушка Галя побледнела, услышав от меня эту просьбу. Ей показалась безумной даже мысль о том, что придется войти в ту квартиру в отсутствие хозяйки.

– Я его боюсь, – призналась старушка. – Вдруг он буйный? Как вижу его у окошка, аж мурашки по коже…

– Я вчера к нему заходила и ничего – цела, – пожала я плечами.

И тут же пожалела о том, что это сказала, так как в глазах бабушки Гали вдруг блеснул огонек надежды.

– Слушай, милочка, а если ты ему еду отнесешь? Ты там уже была, может, тебя он признает и не тронет? Я все-все сама приготовлю, честное слово! Ты только отнеси ему, а?..

Разве я могла отказать старушке?

Явившись снова к Капитану, я ради приличия постучала в дверь и сразу вошла, зная, что мне все равно не откроют. Думаю, к этой двери никто не приближался с тех пор, как я ее заперла накануне ночью. Капитана я застала в его комнате. Он стоял у окна в своей любимой фуражке, пальцы его сжимали приколоченный к подоконнику штурвал. Так непривычно было наблюдать эту картину с иного ракурса – изнутри. Мне даже стало как-то не по себе, словно я непрошено вторглась в чужой, сокрытый от посторонних глаз мирок и бессовестно подглядываю. Он меня не замечал. Просто стоял и смотрел вдаль, погруженный в какие-то только ему ведомые мысли. Штурвал слегка крутился из стороны в сторону в его руках. «Интересно, о чем он думает? – размышляла я, прислонившись к дверному косяку. – О чем вообще может думать человек, глядя в окно, если всю его жизнь только оно и являлось связью с реальным миром?»

Вдруг Капитан отступил от окна, сел за стол, взял карандаш и начал что-то быстро рисовать на альбомном листе. Только теперь я заметила, что стены его комнаты украшены десятками рисунков. На всех них оказалось море. На альбомных листах простирались морские дали, пенились волны, высились скалы и ветер раздувал паруса старинных кораблей. На многих рисунках присутствовал человек: то он с края утеса глядел на бушующее у его ног море, то стоял на носу мчащегося по волнам судна, то бежал по берегу, подставив лицо ветру, трепавшему его длинные темные волосы. «Видимо, так он изображает себя!» – догадалась я.

Капитан между тем окончил очередной рисунок, прислонил его к стене и отошел в сторону, рассматривая результат.

– Неплохо, – похвалила я.

По мне скользнул испуганный взгляд – только теперь он заметил, что не один. А в следующий миг Капитан быстро положил свою работу изображением вниз.

– Чего ты стесняешься? – спросила я, снова подняв его художество. – У тебя, между прочим, хорошо получается. Немного над перспективой нужно поработать и с пропорциями… Но в целом, признаюсь, у тебя талант. Поверь мне, учителю рисования. Ведь я уже несколько лет преподаю в художественной школе.

Я прошлась по комнате, разглядывая рисунки. Он же подозрительно рассматривал меня, видимо, оценивая, серьезно я говорю или просто решила ему польстить. Мы ведь нередко хвалим детские каракули, чтобы повысить самооценку ребенка. Но тут, честно скажу, я не лгала. Рисунки Капитана действительно оказались весьма хороши.

– А в цвете не пробовал?

– Мама не покупает мне краски и цветные карандаши. Считает, что ими можно отравиться. Ведь неизвестно, что за дрянь туда добавляют в качестве красителей, – он произнес последнюю фразу, видимо, слово в слово процитировав изречение матери. Я же отметила, как нелепо из его уст звучат грубые слова. Запертый от мира, он казался каким-то чистым, неиспорченным. Одним словом, блаженным…

Вдруг на лице его появилась тревога. Не привыкшая к лицемерию, его мимика вообще делала его лицо ясным, словно открытая книга.

– Ты обещала узнать о моей маме, – напомнил он.

– Ах да, конечно. Извини.

И я подробно рассказала ему все, что узнала, умолчав лишь о том, что ни я, а соседка баба Галя должна была принести ему продукты.

– Кстати, мы же так и не познакомились, – вспомнила я, когда он уже сидел за обеденным столом. – Тебя как зовут?

– Мне нравится, когда меня называют Капитаном, – ответил он, не прекращая работать своей деревянной ложкой.

– Оригинально. А мне, может, нравится, когда меня называют Весной, – пошутила я.

– Значит, пусть будет Весна, – без тени юмора ответил он.

Я аж растерялась. А потом улыбнулась:

– Ну, ладно. Пусть будет Капитан.

4

С тех пор я стала регулярно заходить к нему: утром перед работой и вечером на обратном пути. Остальное время, думаю, он как обычно нес свою вахту у окошка или рисовал свои морские пейзажи. Я постоянно замечала у него на стене перемены: старые, видимо, надоевшие картинки он снимал, а на их место вешал новые. Рассматривая его художества, я невольно начала давать ему советы: что и как нужно подправить. Ничего не поделаешь, профессия у меня такая. Капитан внимательно слушал и старательно воплощал все это в своих творениях. Тут уж нужно отдать ему должное – он оказался великолепным учеником. И что меня забавляло: каждому, даже самому мизерному успеху, он радовался, словно ребенок. Впрочем, я все больше замечала, что он ведет себя вовсе не по-детски. Его речь и поступки вполне соответствовали его возрасту. Если бы ни его дурацкие стояния у окошка в фуражке со штурвалом в руках, я бы вообще решила, что он обычный взрослый парень.

Однажды, заметив лежащую на подоконнике около штурвала фуражку, я подумала вдруг: интересно, что он испытывает, стоя вот так у окна? Я примерила фуражку, осторожно взялась за штурвал. Повернула в одну сторону, в другую… И вдруг фуражка резко слетела с моей головы. Я обернулась и увидела взволнованного Капитана.

– Не надо, – с волнением проговорил он, пряча за спиной фуражку.

Я смутилась и отошла в сторону. Какое-то время мы молчали.

– Капитан (он просто таял от счастья, когда я его так называла), можно задать тебе вопрос?

– Конечно, Весна! (Я же почему-то всегда краснела, когда он так говорил.)

Я набралась смелости и осторожно, стараясь не задеть его чувств, спросила:

– Капитан, а для чего ты стоишь у окна? Это игра такая? Или ты думаешь, что это рубка настоящего корабля?

– О, нет, – без смущения ответил он. – Конечно же, я понимаю, что это никакой не корабль, а просто обычное окно. Я же не маленький.

Я даже растерялась от такого ответа. Вот тебе и сумасшедший!..

– А! Тебя, наверное, интересует, зачем же я тогда около него стою? – воскликнул он. – Просто, мне так легче представить море. Я сначала представляю его, а только потом рисую.

Он сел на подоконник и крутанул штурвал.

– Это подарок отца, – с грустью сказал Капитан. – Он сделал его, когда… когда еще был с нами. А я маме сказал, что мне его дала врач тетя Рая, иначе она его вышвырнула бы, как и другие папины вещи.

Он немного помолчал и продолжил:

– Папа был моряком. Быть может, конечно, он и сейчас моряк… Я не знаю. Я его давно не видел. Помню, он, как и я, сильно любил море. Много мне рассказывал о нем, показывал картинки и читал книжки про всяких там Садко и Синдбада. Возвращаясь из очередного плавания, он обязательно привозил мне всякие ракушки, кораблики… фуражки.

При этом слове он бережно стряхнул с и без того безупречно чистой фуражки несуществующие пылинки.

– Эта – его?

Он кивнул.

– Мама не смогла отнять ее у меня. Я ее так крепко держал и так громко плакал… Видимо, забеспокоилась, что у меня случится какой-нибудь нервный приступ, и уступила. Я рад, что у меня хватило духу ее удержать. Мне было бы жаль потерять ее, ведь она и этот штурвал – все, что связывает меня с отцом. Единственная связь с морем.

– Он вас бросил? – осторожно спросила я.

– Не знаю. По крайней мере, так говорит мама. Его месяцами не бывало дома, и она сильно ругалась, когда он возвращался. Говорила, что ему его плавания дороже семьи. Не знаю, права она была или нет…

Капитан какое-то время смотрел на меня. Потом вдруг улыбнулся и напялил мне на голову фуражку:

– Носи, если хочешь. Ведь это всего лишь фуражка…

Он вдруг резво спрыгнул с подоконника и побежал на кухню.

– Баба Галя пирожки передала. Давай чай пить? – крикнул он по пути.

Я еще немного постояла у окна, покрутила штурвал. И вдруг буквально физически ощутила на себе чей-то пристальный взгляд. Посмотрев в окно, я отпрянула: прямо на меня глазела сидящая на улице, в беседке, белокурая девушка. Она тут же принялась что-то говорить своей подружке, косясь в мою сторону.

«Ну вот, приплыли! Теперь весь двор решит, что на втором этаже появился еще один псих… – снимая фуражку, подумала я. – Ну и плевать!»

И я, с трудом сдерживая смех, пошла за Капитаном.

– Кстати, почему бы тебе не научиться готовить? – спросила я, когда мы сели за стол. – Продукты у тебя есть. Чего старушку напрягать?

– Мама же не разрешает мне пользоваться… – он осторожно прикоснулся к лежащему на столе ножу и тут же отдернул руку.

– Но мы ведь ей не скажем, правда? – заговорщически улыбнулась я.

Капитан какое-то время с подозрением смотрел на нож, и я заметила, как в глазах его разгорается озорной огонек.

– А, ладно! Давай! Учи!

Он вдруг схватил нож и занес него над головой, словно маньяк в триллере. Думала, меня хватит удар.

– Это держат не так, – я осторожно отобрала у него оружие и снова вложила ему в ладонь, по-другому. – А вот так…

Бабушка Галя оказалась чрезвычайно удивлена, когда я сообщила ей, что «этому ненормальному со второго этажа» больше не нужно готовить. Я сказала, что буду делать это сама, мол, не хочу ее беспокоить. На самом деле теперь готовил сам Капитан под моим чутким руководством. Мы довольно быстро проскочили этап макарон и яичницы и вскоре добрались до простых рецептов из поваренной книги.

– С такими темпами тебе до настоящего повара недалеко, – как-то заметила я.

– До кока, – с наслаждением уточнил Капитан.

Время от времени я звонила в больницу, узнавала, как дела у Тамары Алексеевны. Та говорила, что идет на поправку, но долго ли ее еще продержат в больнице, не знала. На вопрос: «Как там мой мальчик?», я отвечала, что все нормально. О наших с ним уроках самостоятельности я решила пока умолчать. Мало ли, как она к этому отнесется? Однажды я даже поймала себя на мысли, что хочу, чтобы соседка как можно дольше оставалась в больнице. Нет, я вовсе не желала ей зла. Просто понимала, что после ее возвращения у меня больше не будет надобности бывать у Капитана.

Вообще, я заметила за собой, что стала проводить у него гораздо больше времени, чем того требовала формальная забота. Забегала к нему с раннего утра перед тем, как пойти на работу. Бывала у него днем, когда шла на обед. Это при том, что раньше я вообще редко ходила обедать домой – не желала отрываться от работы, да и просто было лень тащиться в такую даль. Теперь же я находила любой повод, лишь бы уйти с работы, даже если не успевала разгрести накопившиеся дела. Я забегала домой, по-быстрому перехватывала что-нибудь на кухне и спускалась на этаж ниже. Капитан меня ждал. Вечерами я допоздна засиживалась у него, зная, что это приведет к очередным разборкам с мужем. Каждый раз, получив дома ежедневную дозу ругани и упреков, я ложилась спать, обещая себе, что завтра приду домой вовремя. Но едва наступало утро, я, не завтракая, выскакивала из квартиры и спустя минуту уже сидела за столом Капитана, а домой возвращалась затемно. «Мне просто жаль его, вот и все. Ему же одиноко», – сочиняла я себе оправдания. И сама, видимо, верила в то, что бываю у него именно поэтому.

На самом деле я не решалась признаться себе в том, что мне с ним просто интересно. Несмотря на его отшельничество, мы с ним всегда находили темы для разговоров. Да, он не мог блеснуть эрудицией, совершенно не знал жизнь и мир, но это не осложняло общения. Пусть он мало знал, зато на все имел собственное мнение, причем чаще всего совершенно неожиданное. Он слушал внимательно, а не ожидал, когда ты, наконец, заткнешься и дашь возможность высказаться ему. Выслушав, Капитан отвечал абсолютно искренне, так, как думал: без лести, без страха обидеть, без глупых подколок. Он действительно хотел помочь, посоветовать или просто высказаться. Если он чего-то не понимал или не знал, смело в этом признавался и без стеснения спрашивал. И мы с ним постоянно болтали. Причем болтали часами. Да это и не удивительно, ведь я за последние несколько лет редко имела возможность поговорить с кем-нибудь по-человечески. С тех пор, как вышла замуж.

После замужества у меня не стало подруг – муж считал всех женщин из моего окружения завистливыми интриганками, стервами и дурами. Не стало друзей – однажды со мной потанцевал бывший одноклассник, и я неделю оправдывалась, что между нами ничего не было. На работе все общение сводилось к обсуждению профессиональных проблем, перемывкам костей коллегам (большей частью начальству) да разговорам о премиях, зарплатах, отпускных… С мужем мы вообще не разговаривали, а только шипели да рычали друг на друга, как кошка с собакой.

Конечно же, муж знал, что я ухаживаю за местным убогим и не препятствовал нашему общению. Ведь Капитан не был ни женщиной, ни мужиком (в его понимании этого термина). Я же с каждым днем все больше осознавала, что в «ненормальном со второго этажа» обрела настоящего друга. А те оправдания, что я вечно придумывала себе, отыскивая повод заглянуть к Капитану… Думаю, я больше оправдывалась не перед собой, а как бы перед другими. Легко ли открыто признать, что тебе нравится дружить с идиотом? Хотя чем чаще я бывала у Капитана, тем больше меня терзали сомнения: а действительно ли он такой идиот, каким его все считают? Интересно, каким бы он стал, если б ни эта вынужденная изоляция?

5

Однажды я забежала в комнату Капитана и воскликнула:

– Я тебе кое-что купила, но не смогла донести. Коробка тяжелая. Можешь помочь?

– Конечно, – ответил он и с готовностью пошел за мной. Но, увидев распахнутую входную дверь, замер: – Ты хочешь, чтобы я пошел… туда!?

– Тебе даже не придется выходить из подъезда. Коробка стоит на первом этаже, на лестничной площадке.

Минуту Капитан мялся в растерянности, с ужасом глядя за порог. Наконец рука его потянулась к вешалке за пальто. Я не стала объяснять ему, что на улице середина июля и не стоит так рядиться.

Он готовился к путешествию в подъезд, словно астронавт к выходу в открытый космос. Обув мамины зимние сапоги, надев пальто и намотав поверх него шарф, он сделал несколько неуверенных шагов к двери. На мгновение задержался у порога. Но едва переступив его, он помчался по лестнице с невероятной быстротой, схватил коробку и так же молниеносно устремился обратно.

– Вот, – тяжело дыша, сказал он. В глазах его светилось торжество и волнение.

Я не стала говорить, что испытала гораздо больший триумф. Это было и моей маленькой победой.

– А что в коробке? – наконец заинтересовался он и, распахнув ее, восторженно воскликнул: – Ух ты! Книжки!

– Я скупила все, что только смогла найти о море.

Пролистав несколько, он напряженно заметил:

– Спасибо, конечно, но мне такое нельзя. Мама не разрешает.

И все-таки принялся перебирать книгу за книгой.

– Нам, бывало, отдавали книги, – рассказывал он, вынимая из коробки мои подарки. – Гляди, историческая! Такие мама сразу выбрасывает. Говорит, что это мне не нужно знать. О, о любви! Такие она считает слишком пошлыми. Хм!.. А вот такую бы, пожалуй, оставила. Только вырвала б некоторые страницы.

– Вырвала? – поразилась я.

Вместо ответа он подошел к полке, взял с нее книгу и протянул мне. Я пролистала. Половина страниц в ней оказались грубо выдраны.

– Мама считает, что мир слишком жесток и мне не обязательно впитывать всю эту грязь.

– Не мир жесток, а люди, которые в нем живут, – заметила я.

– В общем, мама проверяет каждую книгу и оставляет лишь то, что мне, по ее мнению, читать можно.

– А телевизор ты смотришь?

– Только когда мама рядом. Мультфильмы там всякие, детские передачи…

Он задумчиво посмотрел на стопку книг, потом на меня и в глазах его засветился знакомый озорной блеск:

– Но мы ведь ей не скажем, правда?

И, взяв наугад книжку, он жадно принялся ее листать. Вид у него при этом был словно у Кощея, который над златом чахнет.

Спустя пару-тройку дней я перешла к следующему этапу своего эксперимента. Как-то вечером я как бы невзначай спросила:

– А ты никогда не хотел выйти из квартиры?

– Я же выходил, – с гордостью напомнил он.

– Я говорю не о подъезде, а об улице.

– Конечно, хотел бы… – он вдруг замолчал и внимательно взглянул мне в глаза. Видимо, он прочел в них то, о чем я думала, и тут же с беспокойством зашагал по комнате: – Нет! Я вижу, к чему ты клонишь! Нет!

– Почему нет? Тебе разве не интересно хотя бы разок взглянуть на мир снаружи? Увидеть небо, траву, песок?

– Я и так каждый день вижу и небо, и траву, и… и все остальное.

– Да, но тебе разве не хотелось потрогать это руками?

– Тебе может захотеться потрогать облака, но это же еще не повод лететь на небо.

По моему взгляду он понял, что ответ меня не удовлетворил и воскликнул, снова нервно заходив по комнате:

– А с чего ты вообще взяла, что мне это нужно?

– Но ведь мир не ограничивается этой комнатой!

– Да, я прекрасно это понимаю. Ты думаешь, я верю в то, что окошко – большой экран, на котором мне показывают мультики? Быть может, я и идиот, но не настолько! Конечно же, я знаю, что там, за окном, есть огромное пространство, в котором, возможно, что-то чуточку иначе, чем здесь… И что же? Да, я провел в этой комнате практически всю сознательную жизнь! И что с того? Некоторые люди всю жизнь живут в одной-единственной деревне, прекрасно зная о существовании других деревень, городов, стран, континентов… Но ведь они не бросают все, чтобы собственными руками потрогать какую-нибудь пальму или покататься на лифте! Откуда ты знаешь, быть может, мне вовсе этого и не хочется?..

– А ты пробовал? Пока не попробовал, не говори о том, чего хочешь, а чего нет.

– Есть ведь еще одна причина, почему я не могу этого сделать, – тихо сказал он. – Мама говорит, что для меня выход на улицу – смертельно опасен. У меня сильно ослаблен иммунитет, и любая безвредная для большинства людей зараза может попросту убить меня.

– Думаю, твоя мама несколько преувеличивает.

– Не очень-то хочется проверять…

Он замолчал и отвернулся к окну. Молчала и я.

– Извини, что заговорила об этом, – наконец сказала я.

Он не ответил, лишь нервно дернул плечами.

Я заметила, что за окном начали сгущаться сумерки. Взглянула на часы.

– Ну ладно, мне пора. Поздно уже. Муж, наверное, волнуется.

Он не обернулся. Я взяла этюдник и сумку и направилась к двери.

– Постой! – окликнул меня Капитан.

Я остановилась, оглянулась.

– Ты обещаешь быть рядом, если мы выйдем туда? – дрогнувшим голосом спросил он. – И если вдруг что-то пойдет не так…

– Я обещаю тут же отвести тебя обратно, – с улыбкой ответила я. – Если хочешь, мы можем взять с собой аптечку.

Он помолчал какое-то время, глядя в пол. И вдруг уверенно шагнул к двери.

– Пойдем!

Я вскарабкалась по железной лестнице, проверила – замка нет, и, откинув стальной люк, выбралась на крышу.

– Ну что же ты? Давай!

Капитан стоял внизу, на лестничной площадке, с видом мокрого пуделя. В глазах его читалась такая паника, словно я заставляла его добровольно войти в крематорий.

– Ну давай же! Я рядом.

Он стиснул губы и полез наверх, цепляясь за лестницу дрожащими руками. «У, браток, да у тебя не иначе как развилась агрофобия, – подумала я. – Ну ничего. Клин клином вышибают». Капитан очутился рядом со мной. Он сжался, кутаясь в пальто под порывами прохладного летнего ветерка. Его зубы выбивали «азбуку Морзе», словно он находился на лютом морозе. Внизу, конечно, было бы теплее, но я побоялась вести его во двор, памятуя о брошенных в окно помидорах. Не хватало, чтобы его кто-нибудь обидел…

– Слушай… Я, наверное, это… Лучше пойду, – сдавленно произнес Капитан и, шагнув к люку, едва не свалился, – я успела поймать его за рукав. При этом я заметила, что глаза его закрыты.

– Очнись, Капитан! – я тряхнула его. – Да ты только посмотри, как красиво!

Он так и не раскрыл глаз.

– Капитан, посмотри на меня. Всего лишь на меня.

Его веки дрогнули, приоткрылись. Теперь он неотрывно смотрел мне в глаза.

– А теперь – туда! – я отошла в сторону.

Он хотел было снова зажмуриться, но замер, раскрыв от удивления рот.

– Ну, что я говорила?

Он молчал. Его широко раскрытые глаза приобрели то же выражение, которое я заметила, когда первый раз увидела его в окне. Только теперь его взгляд был направлен не в мир собственных грез, рисовавших морскую гладь там, где высились многоэтажки, а в реальную даль, туда, где полыхал закат. «Он ведь никогда не видел ничего подобного, – подумала я. – Дома скрывали от него все восходы и закаты».

– Это море? – воскликнул он голосом, полным восторга. – Да, это море!

Он смеялся, словно ребенок. Мне же стало невероятно легко от мысли, что я смогла доставить ему подобную радость.

А потом мы долго сидели на каком-то бетонном выступе и молчали. Шарф размотался на его шее, пуговицы на пальто расстегнулись, но он этого не замечал. Капитан пожирал глазами даль, видимо, стараясь запомнить как можно больше, чтобы унести эти воспоминания в свою квартирную пещеру.

На горизонте осталась лишь темно-фиолетовая полоска, в вышине сверкали звезды, а мы все еще сидели на крыше.

– Весна, можно у тебя спросить? – сказал Капитан, задумчиво глядя вдаль.

– Спрашивай.

– Я часто слышу крики из вашей квартиры…

При воспоминании о муже я невольно вздрогнула.

– А… Это все муж, – отмахнулась я, а сама взглянула на часы.

Он это заметил.

– Тебе пора, да?

«Уже часа три как пора», – не на шутку испугалась я, и все же ответила:

– Да ну его. Давай еще немного посидим. Хорошо тут.

И я постаралась не думать о том, что ждет меня дома. Не думать хотя бы один вечер!

Какое-то время мы молчали.

– Знаешь, у нас с ним семья, а вроде как и не семья вовсе, – задумчиво сказала я. – Живем, словно враги с пактом о ненападении. Хотя он частенько его нарушает.

Как же давно мне хотелось кому-нибудь сказать это!

– Зачем же тогда поженились?

Я пожала плечами:

– Так вышло. Как-то само собой. Я вообще раньше никогда не думала о браке. Встречалась, конечно, с парнями, но все было так, несерьезно. Меня всегда больше волновало творчество. Я с детства мечтала стать художницей: писать шедевры, устраивать собственные выставки и все такое… Но моя мать, когда мне стукнуло двадцать пять, начала вдруг паниковать, мол, останешься старой девой. Внуков им с отцом, видите ли, захотелось нянчить! Ну и давай меня обрабатывать. Семья у нас, к слову сказать, обеспеченная: у папаши своя довольно крупная фирма, так что желающих породниться всегда было пруд пруди. А тут и женишок подходящий выискался – сын маминой подруги, бывшей одноклассницы. У нее семья небогатая, если не сказать больше – нищая. Для них такая партия, как я – просто мечта! Мне было в принципе плевать на личную жизнь, да и доводы матери показались весомы. Она все говорила: «Погляди, какой жених! Этот будет отличным супругом. А любишь не любишь – это дело наживное…» В общем, я согласилась. Через пару месяцев сыграли свадьбу. И лишь после этого я узнала, что суженый мой без ума влюблен в другую. Они с ней до нашего знакомства три года встречались. Но та девушка, как и он, из бедной семьи, а тут подвернулась такая возможность разбогатеть. Вот мамаша и поставила его перед выбором: вечная нужда с любимой нищенкой или трон принца с постылой. Он, конечно, поломался какое-то время, да выбрал деньги.

– А та девушка?

– А что она? Живет себе, наверное… Тут моему супругу можно отдать должное: человеком он оказался честным – ни разу к ней на сторону не сходил. Только смотрит ей вслед с тоской, как голодная собака на мясо. Но и меня возненавидел, словно я его силком в загс затащила. Вот он и отыгрывается теперь по каждому поводу. Чуть что не так – ругань, а то и кулаком в лицо. Друзей всех от меня отвадил: раз он одинок, так и мне нечего. Мы и сюда-то именно поэтому переехали: чтобы он свою любимую перестал каждый день на улице встречать и с ума по ней сходить. Та себе нового парня нашла, видать, потеряла надежду вернуть желанного. Так мой, как вместе их увидит, диким становится, рычит на всех. Вот мои родители и купили нам квартиру в другом районе да настояли на переезде.

– И что, помогло?

– Сам разве не слышал?