Текст книги "Победители недр"
![](/books_files/covers/thumbs_240/pobediteli-nedr-26599.jpg)
Автор книги: Григорий Адамов
Жанр: Научная фантастика, Фантастика
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц)
– Ну?! – Володя широко раскрыл глаза.
– Ну, как ты думаешь, как они это делали? Брали одну песчинку, потом другую, третью, четвёртую? А? Так, что ли?
Володя посмотрел на серьёзное лицо Мареева, потом на улыбающихся Малевскую и Брускова и опять остановился на Марееве. Нерешительность, боязнь подвоха, лукавство сменялись попеременно в его глазах.
– Ну, знаете, Никита Евсеевич… – сказал он наконец:
И так как краткость есть душа ума,
А многословие – его прикраса,
Я буду краток…
По-моему, Никита Евсеевич, это было бы слишком… глупо!
Все рассмеялись.
– Володя, – укоризненно покачала головой Ма-левская. – Хоть ты и самого Шекспира приволок, но сказано слишком резко.
– Формально это, конечно, слишком резко, – подтвердил Мареев, – но по существу – правильно. На такой подсчёт учёным энтузиастам и всей жизни не хватило бы. Они просто брали какой-нибудь точный объём отработанной породы, ну, скажем, кубический дециметр или кубический метр, взвешивали её в сыром виде, потом максимально просушивали, прокаливали в печах и опять взвешивали. Разница между первым и вторым весом давала вес нефти, которая оставалась в породе после того, как из неё уже была как будто добыта вся нефть. И знаешь, что оказалось? – Мареев внушительно поднял палец и раздельно произнёс: – Оказалось, что количество нефти, оставшейся в виде плёнки на песчинках, в два раза превышает количество добытой из породы. Понимаешь? Обычными способами добывается из недр всего лишь двадцать пять – тридцать пять процентов имеющейся там нефти!
– Да что вы, Никита Евсеевич, неужели правда? – изумился Володя. – А как же остальная нефть?
– А остальная нефть, шестьдесят пять – семьдесят пять процентов всех запасов, пропадала для человека, оставалась на песчинках в виде плёнки. Подсчитано, например, что на наших грозненских промыслах под поверхностью в сто гектаров было заброшено по этой причине свыше ста миллионов тонн нефти, а добыто там всего лишь тридцать миллионов тонн. Понимаешь теперь, какие это пустяки?
– Сто миллионов и тридцать миллионов! И ничего нельзя сделать? Так до сих пор и пропадают?
– Ну, нет, молодой человек! – возразил Мареев. – Наука давно пыталась применить разные средства, но больших результатов не добилась, пока наши, советские учёные не решили проблему.
– Как же они это сделали?
– Они ещё в 1931 году предложили свой способ, и он дал отличные результаты. Они взяли для опыта толстую, длинную стальную трубу, с одного конца наглухо закрытую, и плотно набили её насыщенным нефтью песком, взятым из старых, заброшенных промыслов, где обычными способами нефть уже нельзя было добыть. Они продержали несколько дней песок в трубе, чтобы посмотреть, не вытечет ли из него хоть сколько-нибудь нефти. Ничего не вытекло. Стало быть, свободной нефти в песке уже не было. После этого они в глухом конце трубы при помощи электричества зажгли песок… Прошло немного времени, и из открытого конца трубы появился газ и стала капать нефть. Когда горение закончилось, весь песок в трубе оказался совершенно сухим, а в ведре набралось порядочно нефти. Тогда наши учёные перенесли опыты на заброшенные майкопские промысла. На небольшом расстоянии друг от друга они провели две скважины до слоя нефтяного песка… Да что ты всё ёрзаешь на стуле? Сиди спокойно!
– Да ведь очень уж интересно, Никита Евсеевич! Невозможно сидеть спокойно.
– Ну, ладно!.. Так вот, в одну из этих скважин учёные набросали древесного угля и подожгли его. Когда жар проник в толщу породы и там загорелась нефть, из другой скважины появился газ, а потом на дне стала скопляться нефть. От жара, распространявшегося по породе, образовался сначала нефтяной газ, который гнал перед собой ко второй скважине нефть, срывая её с песчинок. Вот этот способ, который называется способом "подземной газификации нефти", и разрешил проблему. Теперь стало возможным выбирать из недр почти всю, до последней капли нефть, и таким образом нефтяные богатства страны увеличились в два-три раза.
Володя захлопал в ладоши.
– Вот это – работа!
Он не мог усидеть на месте. Что-то подмывало его, вызывало желание прыгать, скакать, кричать, петь, смеяться.
– Я буду учёным! – кричал он в каком-то упоении. – Я буду геологом! Я буду учёным-геологом! Во что бы то ни стало! Нина, слышишь? Это будет очень весело!
Он пустился в пляс, вскрикивая и размахивая руками. Малевская громко смеялась. Щеки у неё порозовели, глаза вспыхивали.
– Володька, Володька! – кричала она сквозь смех. – Ты – медвежонок!.. Ты нелепый, неуклюжий медвежонок!
Марееву почему-то сделалось жарко, и он расстегнул воротник комбинезона. При этом взгляд его упал на часы-браслетку.
– Вам тут весело, ну, и веселитесь! А я должен спешить вниз, к моторам…
Он спустился в люк, с сожалением оставляя беснующегося Володю и смеющуюся Малевскую. Он чувствовал неодолимое желание остаться с ними. Но обязанности вахтенного были важнее, и он скрылся в нижней камере, опустив за собой люковую крышку. Внизу было свежее, и через минуту, сидя за вахтенным журналом и прислушиваясь к шуму в шаровой каюте, он удивлённо качал головой.
Наверху Володя неистовствовал. Он громко пел, смеялся, прыгал, кружился, крича, что это военная пляска ирокезов. Потом он стал тащить Малевскую танцевать.
– Нина, ты будешь моей бледнолицей пленницей! – выкрикивал Володя, запыхавшись, со взмокшими на лбу волосами. – А Михаил – раненый ирокез…
Истерически смеясь, Малевская отбивалась от него:
– Ты не умеешь танцевать, Володька! Ты увалень! Ты дикарь! Давай, я тебе лучше покажу культурный танец. Подожди, да подожди же, гадкий мальчишка! Смотри, как надо!
Она начала кружиться по каюте, вскрикивая и притопывая ногами.
– Я хочу музыки, Володька! – вдруг крикнула она. – Пусть будет музыка!
Она подбежала к радиоприёмнику и включила одну из американских станций. Раздалась танцевальная музыка. Тогда она подхватила Володю и начала кружить его.
Волна веселья захватила и Брускова. Забыв про свою болезнь, с покрасневшими ушами и блестящими глазами, он схватил оказавшуюся под рукой стеклянную колбу и, стуча по ней изо всех сил ложкой, заорал диким голосом что-то, отдалённо напоминающее боевую ирокезскую песню. Его неудержимо тянуло присоединиться к пляске.
Дикая песня Брускова, рёв оркестра из репродуктора, звон колбы, хохот, крики и топанье ног слились в какую-то сумасшедшую какофонию. Откуда-то, возле полога над гамаком Малевской, сквозь шум и грохот едва пробивался тихий звон, но никто не обращал на него внимания.
У Малевской пронеслось в голове: "Что мы делаем?.. Мы все как будто взбесились!.." Но мысль промелькнула, и Малевская вновь закружилась в сумасшедшем танце.
– Ещё! Ещё!.. – задыхался Володя, багрово-красный, с безумно расширенными глазами.
"Вечер танцев" продолжался со всевозрастающей энергией.
Неожиданно громкий крик врезался в общий шум:
– Что вы делаете?! Вы с ума сошли!
Всё замерло в каюте. Оркестр как раз в это мгновение сделал паузу. Резкий и тревожный звон наполнил шаровую каюту. Три пары глаз – горящих, почти безумных – устремились на Мареева, показавшегося в люке.
Внезапная мысль промелькнула в голове Мареева.
– Кислород! – закричал он. – Жидкий кислород протекает!
Одним прыжком Мареев очутился посреди каюты.
– Вниз! Вниз! – кричал он. – Скорее в нижнюю камеру!
Он почти сбросил Малевскую и Володю по лестнице, схватил Брускова, как ребёнка, на руки и бегом снёс его к ним. Потом он опять взлетел в шаровую каюту и сбросил за собой люковую крышку. Сорвать со стены газовую маску и натянуть её на голову было делом одной секунды.
Под непрерывный тревожный звон Мареев быстро осмотрел аппарат климатизации. Там всё было в порядке. Тогда он бросился к лестнице и взбежал в верхнюю камеру. И вдруг, как молния, сверкнуло воспоминание: "Брусков говорил… что-то разбилось при падении снаряда…"
Он лихорадочно осматривал один за другим баллоны с жидким кислородом.
– Вот!
На третьем баллоне оказалась длинная, извивающаяся трещина. В одно мгновение он закрыл её широкой тугой полосой из каучука. Потом спустился в шаровую каюту, достал из лабораторного шкафчика бунзеновскую горелку и, поставив её на столик, зажёг спичку. Спичка вспыхнула ярким, ослепительным пламенем, и едва Мареев успел поднести её к открытой горелке, как почувствовал на руке сильный ожог: в насыщенном кислородом воздухе спичка сгорела целиком в одно мгновение. Из горелки с воем вырвался тонкий и длинный – почти до середины каюты – язык голубоватого пламени. Пламя продержалось несколько минут и начало спадать. Затихал тревожный звон аппарата климатизации. Тогда Мареев потушил горелку и поспешно сбежал вниз, в буровую камеру, плотно закрыв за собой люковую крышку.
Малевская и Володя лежали на полу, с трудом дыша, бледные, измученные, с закрытыми глазами. Брусков спал, раскинув руки; он задыхался и тихо стонал. Сквозь перевязку проступала кровь…
Моторы пели низкими голосами свою размеренную песню. Шуршала порода за стальной оболочкой снаряда. Тихо скрежетали внизу коронка и ножи, врезаясь в мягкий, податливый песчаник. Снаряд уверенно и невозмутимо продолжал свой путь.
Сорвав газовую маску и вытирая пот на лбу, Мареев почти упал на стул и закрыл глаза…
Глава 11
Сокровища глубин
Что случилось?
Что заставило такого спокойного, сдержанного человека, как Малевская, потерять свою обычную уравновешенность? Почему умный, дисциплинированный Володя превратился в дикого, необузданного сорванца? Даже больной, слабый Брусков с каким-то необычным приливом сил готов был ринуться в сумасшедшую пляску!
Мареев сидел в буровой камере за столиком и сосредоточенно производил на бумаге какие-то сложные расчёты. Морщины забот густой сеткой покрыли его лоб, чёрные брови слились и вытянулись в строгую черту.
Всё та же тишина, полная привычных звуков и однообразного шума, стояла в камере.
Малевская, Брусков и Володя лежали на полу, укрытые лёгкими одеялами; под головами у них подушки. Их сон был спокоен и ровен. Лишь голубоватая бледность покрывала их лица, тени лежали под глазами, щёки похудели и вытянулись, как будто после долгой, изнурительной болезни.
После первой помощи, оказанной товарищам, Мареев сел у столика и задумался. Время от времени он поднимал голову и прислушивался. Звон автоматического сигнализатора продолжался непрерывно: содержание кислорода в верхних помещениях снаряда не вошло ещё в норму.
Как скоро оправятся Малевская и Володя? Как отразится эта встряска на Брускове? Воздух, насыщенный испарениями жидкого кислорода, так усилил сгорание тканей в их организмах, вызвал такое возбуждение, такую повышенную трату энергии, что им нужен теперь длительный покой, усиленное питание, чтобы восстановить потерянные в какие-нибудь полчаса силы. Неужели они надолго выйдут из строя?
Потом мысли Мареева перешли к кислороду. И здесь положение не из приятных. С карандашом в руке он начал подсчитывать.
Экспедиция взяла с собой запас кислорода в жидком и брикетированном виде с расчётом, что один литр жидкого кислорода, превращаясь в восемьсот литров газообразного, обеспечивает человека на тридцать часов, а один килограмм бертолетовой соли даёт до четырёхсот литров газообразного кислорода, которых хватит одному человеку, примерно, на пятнадцать часов. Продолжительность экспедиции определялась в шесть месяцев плюс четырёхмесячный резерв. Для троих членов экспедиции на эти десять месяцев было взято в переводе на жидкий восемьсот литров кислорода.
Два события спутали все расчёты: появление Володи и утечка кислорода.
Для четырёх человек после этой неожиданной потери кислорода его запасов хватит лишь на семь с половиной, самое большее – на восемь месяцев.
Итак, резерв времени сократился до двух месяцев вместо четырёх. Из этих двух месяцев трое суток уже ушли на ликвидацию аварии в подземной пещере. А ведь это только начало пути. Что ожидает экспедицию впереди, какие ещё задержки встретят её – неизвестно…
Было над чем призадуматься. Мареев считал, пересчитывал, и складки на лбу делались глубже, брови сходились всё теснее. Сигнальный звон аппарата климатизации наконец прекратился. Лишь после того, как он умолк, Мареев перенёс своих товарищей в шаровую каюту и уложил в гамаки. Они продолжали спать крепким сном.
Двадцать часов одиноко нёс Мареев свою затянувшуюся вахту. Он производил анализы пород, нефти, вёл записи, следил за приборами и аппаратами, переключил повреждённый баллон с жидким кислородом на работу аппарата климатизации.
Снаряд был пущен на максимальную скорость. В мягких нефтеносных песчаниках он проходил больше восемнадцати метров в час.
Уже кончились залежи нефти и снаряд вошёл в подстилающий слой глинистых сланцев, когда из-за полога над гамаком Малевской послышались вздохи, длительные зевки, наконец слабый голос:
– Что такое? Как будто меня палками всю избили…
– Проснулась, Нина? – тихо спросил Мареев, отрываясь от вахтенного журнала.
– Да, Никита. Но почему у меня такая слабость?
– После похмелья, Ниночка… – мягко ответил Мареев. – Вы тут устроили такую оргию…
После минутного молчания до Мареева донеслось тихое восклицание:
– Вспомнила!.. Какой ужас!.. Опьянение?!
– Абсолютно верно, Ниночка! Опьянение кислородом…
– Ужасно… ужасно… Стыдно вспомнить…
– Ну, это уж напрасно, Нина… При чём тут стыд? А ужас… Да, действительно, было бы ужасно, если бы и я тут с вами остался… Страшно подумать, чем бы тогда всё это кончилось. Какое счастье, что я вовремя ушёл из каюты и опустил за собой люковую крышку! Последнее – просто из деликатности, чтобы вы веселились без стеснения. А вот оказалось, что именно эта деликатность спасла нас всех. Ну, ладно! Как ты себя чувствуешь?
– Слабость большая…
– Есть хочешь?
– Очень! – тихо рассмеялась Малевская. – А что с моими "собутыльниками"?
– Спят как убитые.
Мареев принёс еду.
– Где мы сейчас?
– Прошли девон… Он действительно оказался очень мощным – свыше тысячи двухсот метров. Прошли порядочный слой битуминозных сланцев.
– На какой же мы глубине?
– Четыре тысячи четыреста метров.
– Вот как! Сколько же времени я спала?
– Около двадцати часов.
– Не может быть! Ты шутишь, Никита!
– Нисколько не шучу, – улыбнулся Мареев.
– Позволь… позволь… – растерянно говорила Малевская. – И ты всё время один? Без смены?.. Ну, конечно! Достаточно посмотреть на тебя! Какое безобразие! Иди сейчас же спать!.. Сейчас же… Я только кончу есть и встану…
– Нет, и не думай об этом, – категорически ответил Мареев. – У тебя теперь только три обязанности: лежать, есть и спать… Набирайся сил. Ты их слишком много растратила.
– Ну, Никита, оставь эти шутки, – серьёзно говорила Малевская, торопливо заканчивая бульон и принимаясь за какао. – Человек больше суток на ногах… в непрерывной работе… Извините, этого не будет… Отойди, пожалуйста, я хочу встать и переодеться.
– И не подумаю уйти. Лежи!.. Тебе нужно теперь не меньше суток отдыхать.
– Что?! Ты с ума сошёл! – окончательно рассердилась Малевская, спуская ноги с гамака. – Не меньше суток! Сам едва на ногах держится… Посмотри на себя в зеркало!
– Ты будешь лежать, Нина! – Мареев нахмурил брови. – До сих пор я говорил с тобою, как товарищ… Неужели ты хочешь, чтобы я говорил, как начальник? Я не могу тебе позволить растрачивать силы, которые нам ещё пригодятся в более серьёзных обстоятельствах.
– Никита, ты поступаешь нехорошо… это неправильно, Никита! – растерянно говорила Малевская, укладываясь на место. – Ну… ну, я тебе обещаю, я ничего не буду делать. Я только буду следить за моторами и за кино… Я ведь всё равно спать не буду… А ты… усни, хотя бы ненадолго.
Мареев покачал головой. Он действительно очень устал, с трудом подымал отяжелевшие веки. Спор с Малевской ещё больше утомил его.
– Ну, хорошо, – устало проговорил он, подымаясь со стула. – Укройся и засни. Через шесть часов я тебя разбужу и прилягу немного. И больше не разговаривай…
Он повернулся и, захватив с собой вахтенный журнал, спустился в буровую камеру.
– Спи! – улыбнулся он Малевской, прежде чем голова его скрылась в люке.
Малевская с досадой повернулась к стене и через минуту уже крепко спала: она ничего не могла поделать с собой!
Часа через два проснулись Брусков и Володя. Мареев с ними долго не разговаривал. Он им дал плотно поесть, после чего они быстро, без всяких разговоров опять уснули.
Мареев всё чаще и чаще подходил к магнитному компасу. В последние часы стрелка компаса вела себя с каждым метром глубины всё беспокойнее. Она вертелась на игле, раскачивалась, наклонялась своим намагниченным концом всё ниже. Новейшие магнитометры и вариометры давали такие же волнующие показания. Мареев забыл об усталости, о времени, об обещании разбудить Малевскую.
Лихорадочно работая с приборами, сравнивая и объединяя их показания, делая бесконечные вычисления, Мареев даже не слышал, как спустилась по лестнице Малевская, и вздрогнул от неожиданности, когда почувствовал лёгкое прикосновение её руки к своему плечу.
– Ты уже встала? – спросил он и, не дожидаясь ответа, взволнованно продолжал: – Что делается, Нина! Поразительные вещи… Мы, без сомнения, приближаемся к исключительно мощному пласту железных руд. Магнитная стрелка совсем взбесилась! Посмотри, что она выделывает!
– Железо? На такой глубине? Вот неожиданность!..
– По существу, здесь никакой неожиданности нет, – возразил ей Мареев. – Вспомни! Ведь Донецкий бассейн – это огромная чаша между Воронежским выступом докембрия и Криворожьем. Геологические напластования этих областей спускаются сюда – почему же им не встретиться? Вспомни огромные железорудные залежи Криворожья и колоссальную Курскую аномалию. Железные руды этой аномалии чем дальше на юг, к Донецкому бассейну, тем глубже уходят в недра и наконец теряются в них. Я уверен, что они здесь встречаются с продолжением залежей Криворожья. Это замечательное открытие, Нина! – радостно закончил Мареев.
Трудно было поверить, что этот человек почти двое суток провёл в непрерывной работе, не смыкая глаз, без минуты отдыха. Радость открытия, торжество научной мысли как рукой сняли с него усталость, влили в него струю новых сил и бодрости.
– Да, это замечательное открытие, – задумчиво подтвердила Малевская. – Оно произведёт огромную сенсацию в научном мире и в мире техники… Но это не должно тебе помешать идти спать, – неожиданно прибавила она.
– Ну, оставь, пожалуйста! – махнул рукой Мареев, делая попытку пройтись в узком пространстве между моторами и столиком. – Какой тут сон? Сейчас как раз предстоит самое интересное: через несколько часов можно будет получить первые образцы руды, исследовать их, проанализировать. И, кроме того, я всё равно сейчас не засну…
– Ладно, ладно… Иди, а там посмотрим… Ты обещал и должен исполнить своё собственное распоряжение…
После короткого спора Мареев всё же подчинился.
Он лежал в своём гамаке, кряхтел, ворочался с боку на бок. Возбуждение, а может быть и слишком большое переутомление не давали заснуть. Вдруг он выскочил из гамака и, подбежав к люку, тихо позвал:
– Нина! Нина! Делай почаще анализы на железо. Интересно проследить его присутствие в налегающих пластах… Это необходимо для понимания его генезиса…
– Да спи наконец! – послышался снизу возмущённый голос Малевской. – Вот наказание! Я и без тебя это знаю.
– Иду, иду! Не ругайся…
И, чему-то тихо смеясь, он побежал обратно, улёгся в гамак и быстро уснул.
Через час проснулся Володя. Сначала он лежал с открытыми глазами, долго и с трудом вспоминал всё, что произошло накануне, и, видимо, остался очень недоволен. Потом вяло натянул на себя свой новенький голубой комбинезон, с широкими синими обшлагами и синей тесьмой на груди, на воротнике и по наружным швам брюк. Малевская сшила его из запасных комбинезонов после того, как Володя был формально зачислен в состав экспедиции. Раньше этот комбинезон бесконечно радовал Володю, но теперь он не обратил даже внимания на него. Заметив, что Мареев и Брусков спят, Володя нерешительно подошёл к люку и начал спускаться по лестнице.
– А, здравствуй! – встретила его Малевская. – Ну, как ты себя чувствуешь?
Володя смущённо стоял перед ней, желтый и вялый.
– Ты не сердишься на меня? – спросил он, не глядя на Малевскую. – Я вёл себя нехорошо.
– Ну, глупенький… – Малевская провела рукой по его стриженой голове, – мы все вели себя неважно, но ведь это невольно. Нас никто не может осудить за это: мы все опьянели от кислорода.
– Я его совершенно не чувствовал, – немного оживившись, заметил Володя.
– Кислород ведь не имеет ни запаха, ни цвета, ни вкуса, Володя. Этот газ, такой необходимый для жизни, мог сделаться причиной нашей гибели.
– Как же это произошло?
– Один из баллонов с жидким кислородом во время падения снаряда в пещеру дал трещину. Постепенно она расширялась, и наконец кислород начал испаряться. Так как этот газ тяжелее воздуха, он проник из верхней камеры в шаровую каюту в большом количестве и под большим давлением. Это и привело нас в такое состояние…
– Но почему же он так подействовал на нас?
– Кислород поддерживает жизнь. Что это значит? Одно из важнейших проявлений жизни – работа, деятельность. Но всякая работа, иначе говоря, всякая трата энергии, связана с тратой белка – основного материала, из которого построен живой организм. Трата его происходит в виде сгорания, а горение, как известно, это процесс соединения углеводов организма с кислородом. Дыхание доставляет организму вместе с воздухом и кислород. Но воздух, к которому приспособились все живущие на земле организмы, заключает в себе определённое количество кислорода, именно двадцать один процент по объёму. Теперь представь себе, что количество кислорода в воздухе увеличилось. Что же произойдёт с нашим организмом?
– Мы будем вдыхать кислорода больше, чем нужно, – подхватил Володя, внимательно следивший за объяснениями Малевской.
– А дальше что?
– Этот самый белок будет сильнее гореть в нашем организме.
– Правильно! Но это усиленное, против обычного, сгорание белка вызовет освобождение большого количества энергии, которая будет искать себе выхода, применения. Человек, что называется, на месте усидеть не сможет. Его будет подмывать что-то делать, на что-то истратить переполняющую его энергию.
– И он начнёт кричать, петь, смеяться и танцевать?
– Вот именно. Понял? А теперь пойдём в каюту. Мне надо сделать анализы.
Они поднялись наверх. Пока Малевская брала образец породы и подготовляла его для работы, Володя успел забраться в шкафчик с продуктами, достать кусок мясного рулета, нечерствеющий хлеб, чашку бульона и уселся возле Малевской.
– Очень есть хочется, – объяснил он ей свой аппетит. – Расскажи ещё что-нибудь о кислороде.
– Говори тише… Ты должен сам понять, почему у тебя теперь такой аппетит, – заметила Малевская.
– Понятно, – с полным ртом говорил Володя, – надо пополнить растрату.
– Ну, послушай, растратчик, ещё кое-что о кислороде. Тебе интересно?
– Конечно. Я всё должен знать!
– О-о! – улыбнулась Малевская. – Хорошо. Тогда слушай. Кроме своего огромного биологического значения, кислород играет не меньшую роль в жизни и в строении земли. Здесь он имеет уже геологическое, геохимическое значение. Он является самым распространённым элементом на земле. По своему весу он составляет двадцать один процент земной атмосферы, почти восемьдесят шесть процентов воды в морях и океанах и около сорока семи процентов веса земной коры.
– Как же так? Кислород ведь лёгкий газ?! – изумился Володя.
– Кислород только в атмосфере газ. А вода из чего состоит?
– Аш два о!
– То есть?
– Две молекулы водорода, химически соединённые с одной молекулой кислорода.
– Ну вот, видишь, два лёгких газа соединились, а получилась совсем не такая уж лёгкая вода. Понятно?
– Понятно!
– В атмосфере кислород находится в свободном состоянии, в воде – в химическом соединении с водородом, а в соединении с самыми разнообразными элементами – с железом, медью, серой, алюминием, кальцием – он образует окислы. Можно сказать, что кислород соединяется со всеми существующими элементами, кроме фтора, золота, платины и благородных газов. Ну, я кончила анализ… Вот будет рад Никита Евсеевич!
В это время проснулся Брусков и первым делом потребовал еды.
– Сейчас, Михаил, сейчас, – отозвался Володя, подбегая к шкафу с продуктами.
Он быстро подал Брускову все блюда сразу и опять обратился к Малевской:
– Чем же ты хочешь обрадовать Никиту Евсеевича?
– А вот посмотри, – Малевская показала ему таблицу анализов, – гематиты – присутствие железа тридцать три процента, в следующем анализе – железа уже тридцать пять процентов, потом опять – тридцать три процента, а в последнем – тридцать восемь процентов.
– Что же это значит?
– Это значит, что снаряд вошёл в огромную залежь гематитовых железных руд.
– А в этих гематитах много железа?
– Пока ещё трудно сказать. Но, судя по анализам, вероятно, это очень богатая залежь руды. Конечно, это не чистое самородное железо. Такое железо очень редко встречается на поверхности земли. Но есть руды с большим или меньшим содержанием железа. Бурый железняк, например, или лимонит, содержит железа до шестидесяти пяти процентов, магнитный железняк – до семидесяти двух с половиной, красный железняк, или гематит, – семьдесят и, наконец, шпатовый железняк содержит до пятидесяти двух процентов железа. Возможно, что эти гематиты настолько богаты железом, что представят большой промышленный интерес. Некоторые наши приборы показывают, что внизу залегают очень мощные руды. Мы это окончательно выясним, когда спустимся ещё ниже… Ты кончил есть, Михаил? Давай, Володя, сделаем ему облучение. Мы и так уже пропустили один сеанс.
Малевская быстро приготовила аппаратуру – лёгкий переносной фонарь с трубой, соединённый проводами с общей осветительной сетью. Потом она сняла бинт с головы Брускова и осмотрела рану.
– А знаешь, Михаил, рана уже начинает зарубцовываться… Пожалуй, через день встанешь. Ну, пересядь сюда!
Брусков покорно подставил голову под трубу фонаря.
– Я не специалист по металлам, – говорил он, пока шло облучение, – и не специалист по геологии, но думаю, что, какие бы богатые залежи железной руды здесь ни оказались, они будут совершенно бесполезными для Советского Союза.
– Почему? – недоверчиво спросил Володя.
– Да потому, что добыть её и доставить на поверхность с такой глубины совершенно невозможно. Как добраться до этой руды? Неужели рыть шахту на такую огромную глубину, чтобы спускать машины, людей?.. Да, кроме того, здесь адская температура. Тут невозможно работать.
– Ну, Михаил, это не страшно, – возразила Малевская, следя по часам за работой аппаратуры. – Ты прав по другой причине: в нашем Союзе так много железных руд, залегающих близко к поверхности, что в этих залежах очень долго не будет, вероятно, надобности.
– Но ведь железа-то, наверно, очень много нужно? – нерешительно вмешался Володя.
– О, да! – ответила Малевская. – Потребность в железе так велика и его добывали в таком количестве, что несколько десятков лет назад все геологи мира в беспокойстве занялись изучением вопроса, надолго ли хватит человечеству вообще запасов железной руды. И они пришли к грустному выводу, что всех запасов хватит лишь на каких-нибудь шестьдесят лет. По подсчётам, произведённым в 1926 году германским учёным Куном, всех запасов железных руд, имеющих для человечества практическое значение, было двести сорок четыре миллиарда тонн. Из них на долю СССР приходилось только десять миллиардов тонн, хотя с каждым годом эти запасы возрастали благодаря открытию всё новых и новых залежей. Но когда советские учёные серьёзно разведали и изучили знаменитую Курскую магнитную аномалию, то все расчёты и подсчёты опрокинулись, и все опасения рассеялись. В одной только этой гигантской залежи оказалось столько железа, сколько во всех подсчитанных мировых запасах. Эти запасы сразу удвоились, а наш Советский Союз вышел на первое место в мире. Вот почему можно сказать, что в железорудных залежах, которые мы теперь проходим, ещё долго не будет чувствоваться надобности… Ну, довольно, Михаил! Давай я наложу мазь и сделаю новую перевязку.
Подставив голову, Брусков сказал:
– А я думаю, что, пожалуй, и курские залежи очень мало будут использованы…
– Что ты этим хочешь сказать, Михаил?
– Век железа кончается, это моё глубокое убеждение. Каждая ступень человеческой культуры имеет свой материал и свой металл для изготовления орудий и предметов обихода. На заре человечества, у первобытных людей таким основным материалом был камень. Это был каменный век в истории человеческой культуры. С развитием культуры наступил бронзовый век. Его сменил железный век, который до сих пор ещё продолжается, но признаки его конца уже ясно видны. Приближается век лёгких металлов и сплавов – век алюминия и магния. Ведь алюминий в три раза легче железа, а магний легче его даже в четыре раза! Уже сейчас алюминий вытеснил железо из многих отраслей производства и народного хозяйства. Там, где требуется лёгкость при максимальной прочности, – там употребляются только сплавы алюминия, с ничтожной прибавкой некоторых других элементов. Достаточно вспомнить, что самолёты и жёсткие дирижабли строятся теперь главным образом из сплавов алюминия. А потом к алюминию присоединится и магний, когда найдут способы его дешёвого и массового получения.
– Да, пожалуй, – согласилась Малевская, – с этим трудно спорить. Но и для железа останется достаточно места, и его ещё много потребуется… Ну, а теперь – кончено. Ложись и веди себя спокойно…
Когда Мареев проснулся, снаряд вступил уже в основную массу железорудных пластов. Залежь действительно оказалась очень богатой: последние анализы обнаружили полное сходство с гематитами Курской аномалии. Залежь была, кроме того, исключительно мощной. Снаряд проходил её в течение пятидесяти трёх часов, сохраняя всё время заданную ему Мареевым максимальную скорость – пятнадцать метров в час. Таким образом, на пути снаряда мощность всей свиты с залегающими в ней рудными пластами равнялась почти восьмистам метрам. И в этом отношении она имела большое сходство с курской залежью. Марееву стало ясно, что курские и криворожские залежи представляют один гигантский железный хребет. Он тянется на многие сотни километров от района Кривого Рога на восток, к Донецкому бассейну, где он круто заворачивает на север, по направлению к Курску.
Специальная радиограмма, переданная в тот же день на поверхность, вызвала необычайное волнение среди геологов всего мира.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.