Текст книги "Другой глобус"
![](/books_files/covers/thumbs_240/drugoy-globus-264083.jpg)
Автор книги: Григорий Аграновский
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 11 страниц) [доступный отрывок для чтения: 3 страниц]
Другой глобус
Григорий Аграновский
© Григорий Аграновский, 2023
ISBN 978-5-0060-1892-1
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Пролог
Наверное, я умер, пока летел от входной двери самолета до бетонной площадки под ней. Последнее, что запомнилось «по эту сторону» – звук выстрела, сильный удар в затылок и вдруг устремившаяся на меня бетонная плита, за секунду до того остававшаяся неподвижной…
Мое путешествие закончилось, так и не начавшись, когда в проходе между рядами возник человек с автоматом, голова которого со всех сторон заросла густой, черной шерстью, удлиняющейся от места предполагаемого подбородка почти до пояса. Сквозь эти заросли с трудом пробивались уши, нос и угадывались проблески глаз, словно глаза хищника, следящего за добычей из глубокой норы. Человек останавливался перед каждым рядом кресел, не спеша переводя взгляд с одного пассажира на другого. Он выбирал первую жертву. Двое его сообщников стояли в начале и в конце прохода.
Перед этим в салоне были слышны переговоры, которые кто-то снаружи пытался с ними вести по громкой связи – кажется, они специально сделали так, чтобы нам все было слышно. Они требовали 200 миллионов долларов и свободный вылет из аэропорта. Экипаж обещали отпустить, когда прилетят – ясное дело, чтобы не сбили сразу после вылета. С той стороны ответили, что им нужно время, чтобы собрать такую сумму наличными и доставить ее к самолету. Я тогда понял, что они готовят штурм и просто пытаются выиграть время. И террористы наверняка тоже это поняли. Они ответили, что через тридцать минут начнут расстреливать пассажиров – по одному через каждые пять минут.
Тридцать минут заканчивались и человек с автоматом медленно шел по проходу, внимательно оглядывая один ряд пассажиров за другим из зарослей своей «норы» – выбирал первую жертву. Он остановился перед рядом, где я сидел на крайнем кресле, у прохода, и направил на меня автомат – наверное целенаправленно выбирал самого маленького и тщедушного из всех пассажиров. Я не испытал страха – вообще ничего. Даже сам удивился. Просто, пока волосатый тащил меня по проходу, понял, что побродить по Вольтерре, Монтериджони, Губбио, Тоди и другим итальянским средневековым городкам, куда я собственно и собирался отправиться, мне уже не удастся – во всяком случае, в этой жизни…
Я еще успел вспомнить эпизод, который наблюдал в тот единственный раз, когда зашел в церковь. Священник пытался успокоить женщину, у которой умерла какая-то родственница, кажется, сестра. Они голосили одновременно и монотонно, она – отчаянно-истерически, он – увещевательно-назидательно. Вдруг священник стал злым и закричал громко, как на службе, чтобы слышно было и в последних рядах:
– Дура! Себя пожалей, а не ее! Ты что, думаешь, ей здесь лучше было бы? Ей там лучше!
Это воспоминание возникло в моей голове, словно вошло в нее вместе с пулей, пока приближающаяся бетонная плита стремительно заполняла собой мое сознание, вытесняя из него все остальное… Но я так и не знаю, чем это кончилось, потому что все исчезло – и раскрытая дверь самолета, и рука, державшая меня за воротник, и бетон внизу, и звуки. Все это словно осталось за захлопнувшейся дверью…
***
Не могу сказать, как я там оказался. Этот город возник из ничего, как сон, – а разве кому-то удавалось точно зафиксировать момент начала сна? Помню только, что даже там у меня промелькнула мысль о какой-то нереальности, сказочности всего, что меня окружало…
Это был город – остров в океане, такой маленький, что его весь можно было обойти часа за два. Своими очертаниями на карте островок напоминал гриб – узкий и вытянутый с северо-востока на юго-запад, как знак «слэш» на клавиатуре компьютера, и только самая северная его часть, та, где находился исторический центр города, внезапно «выдавливалась» из этого тюбика и растекалась по поверхности воды несколькими просторными площадями.
Старинная крепостная стена, удивительным образом почти полностью уцелевшая, опоясывала город и делила его на верхний и нижний, и эти две части соединяли между собой несколько подъемных мостов, так же, очевидно, сохранившихся со времен основания города. На западном берегу нижнего города располагался порт, его акваторию с севера и юга сжимали, словно клещами, два слегка изогнутых, длинных – с полкилометра каждый – каменных мола. Все пространство между ними было заполнено рыболовецкими шхунами, частными катерами, яхтами и парусниками. Днем частокол их мачт напоминал выстроившееся перед битвой войско, но вечером начинался отлив, вода уходила из-под их килей, как, порой, земля уходит из-под ног у людей, и парусники оставались беспомощно лежать на обнажившемся дне акватории, как погибшее войско на поле брани.
Вдоль набережной, по всей ее длине стояла шеренга контейнеров разной величины с рыбацким инвентарем – сетями, канатами, буйками – разноцветными и нереально яркими. Контейнеры стояли прямо напротив жилых домов и, наверное, делали колоритнее морские пейзажи, открывавшиеся из окон.
На восточном берегу был пляж. Летом здесь было многолюдно и пестро, как на восточном базаре, зимой это было любимое место горожан для прогулок и романтических свиданий.
Верхний город был не менее удивителен. Ограниченность горизонтального пространства компенсировалась рельефом – узкие улицы напоминали американские горки, по которым мне однажды удалось прокатиться в парке на Крестовском острове, и часто, в местах особо крутых подъемов, каменные плиты тротуаров плавно переходили в ступеньки, выщербленные, наверное, еще сабатонами средневековых рыцарей и отполированные туфельками дам галантного века.
Если смотреть снизу, от берега, крепостная стена обрывалась к набережной скалистым, почти вертикальным склоном, покрытым не то травой, не то мхом. Из-за стены, как легионеры из-за сомкнутых щитов, тесным строем вырастали жилые дома, больше похожие на крепостные башни.
С верхней точки – с площади, на которой стоял старинный замок, являвшийся вертикальной доминантой города, – открывалась захватывавшая дух панорама «архитектуры крыш» – нагромождение мансард, труб, дымоходов, балконов – словно вылезавших по стенам домов, как вьющиеся растения и «расталкивавших локтями» друг друга в попытке отвоевать себе местечко поближе к солнцу.
Вид на океан открывался почти из любой точки города – и на все четыре стороны.
Я всегда любил большие и пустые помещения, они дают ощущение свободы – делай, что хочешь, все равно, никто не видит! И, хотя, в такие моменты я так ни разу и не придумал, как воспользоваться этой свободой, само наличие такой возможности вдохновляло. Такое же чувство – пустого помещения величиной с целый мир – дает открывающийся на все четыре стороны океанский простор!
Все находившееся внутри крепостной стены – магазинчики, рекламные вывески, уличные кафе, окна с решетчатыми ставнями, крыши, превращенные в террасы, скамеечки, установленные прямо посреди тротуаров, миниатюрные резные двери, ведшие, очевидно, не в подъезды, а сразу в квартиры, балконы с разбитыми на них садиками и огородиками, пешеходные улицы, мощенные камнем – поражало меня, привыкшего к большим и открытым петербургским пространствам. Я ходил по этим узеньким улицам-коридорам, как по залам музея, то и дело останавливаясь перед его диковинными «экспонатами»: большой шлюпкой, стоявшей прямо посреди улицы и, видимо, символизирующей главную географическую особенность города; настоящим замком XIII века (как свидетельствовала мраморная доска на его стене), грозно нависавшим над городом с самой высокой его точки; встречавшимися во многих домах такими узенькими дверями, что в них, не повернувшись боком, не прошел бы даже ребенок, хотя, судя по почтовым ящикам, вывешенным на них, и по окнам, расположенным рядом, за ними находились квартиры или офисы; корзинками и вазами с цветами, выставленными почти у каждого крыльца; старинными домами с неоштукатуренными каменными стенами, покрытыми мхом и плесенью, то и дело «разбавлявшими» современные, красивые здания, выкрашенные в яркие цвета.
И, все-таки, больше всего поражало не это. Узкие улицы, маленькие двери, крылечки в одну-две ступеньки, дома, большинство которых были не выше трех этажей, создавало ощущение, что все это – не настоящее, что попав сюда, я и сам уменьшился в размерах, стал персонажем какого-то мультфильма и гуляю по нарисованному городу. Почти весь исторический центр был пешеходной зоной, поэтому тут не было шума большого города и были отчетливо слышны все звуки, раздававшиеся вокруг. Шаги прохожих, негромкая беседа встретившихся старушек, колокольчик, звякнувший на двери маленькой лавки, открываемое кем-то окошко, скрипка уличного музыканта за углом… Все эти звуки на узких, пешеходных улицах звучали, словно в квартире и это создавало впечатление камерности, интимности происходящего.
На самом кончике «ножки гриба», там, где автомобильные дороги, шедшие вдоль западного и восточного берега острова, сходились, образовывая маленькую круглую площадь с цветником, я набрел на маяк. Рядом стоял белый домик, похожий на сказочную избушку – очевидно, смотрителя. Вокруг, до самого горизонта – бликующая на солнце вода и голубое небо с легкими кучевыми облаками.
«Если рай существует, – подумал я, – наверняка он именно здесь».
Я развернулся, собираясь идти назад, к центру города. Но в этот момент из белого домика навстречу мне вышел старик. Он был высокого роста, со стройной, как у юноши, фигурой и густой, но абсолютно белой шевелюрой, обрамлявшей большую голову и спадавшей благородными прядями на высокий лоб. Я еще успел подумать, как нелепо выглядит такое морщинистое лицо в обрамлении такой роскошной шевелюры… Старик подошел ко мне и с извиняющейся улыбкой произнес:
– Тебе сюда пока рано, сынок. Выполнено только первое условие.
Странное дело, эта улыбка, вместо того, чтобы сделать морщины на его лице глубже и рельефнее, наоборот, разгладила их – словно растворила… Он пошел обратно, чтобы вернуться к своим обязанностям смотрителя маяка, но на ходу оглянулся и крикнул:
– Приходи с Барбароссой!
В тот же момент кто-то, совсем рядом, произнес: «Кажется, он жив»!
Я оглянулся. Было похоже, что кроме нас со смотрителем маяка из города вдруг исчезли все его жители. Впрочем, следом за ними исчезли и старик, и сам город.
Глава 1
– Когда очнувшись, ожидаешь увидеть рай, а видишь больницу – это очень воодушевляет!
Чехович продолжал рассказывать коту о своих приключениях.
– Первое, что я увидел, открыв глаза, была паутина. Которая через пару секунд оказалась трещинками на потолке над моей койкой. За те четыре дня, которые я пролежал почти неподвижно, глядя в потолок, я изучил эти трещинки, как вот эту нашу квартиру. Я даже придумал для себя, что это – «контурная карта» какой-то страны и стал «заполнять» ее: где – река, где – горная система…
Кот, за свой ярко-рыжий цвет и выдающийся ум получивший имя знаменитого германского короля, все это время сидел перед хозяином на его письменном столе, слушал внимательно, периодически выражая свое отношение недовольными «мррр!».
– Не ворчи! – сказал Чехович. Я тебя совсем избаловал, так что, полезно иногда побыть одному. Жрачку Надежда Александровна тебе давала регулярно, лоток меняла – чего еще?
При упоминании имени соседки, жившей в квартире напротив, кот с воплем спрыгнул на пол и, продолжая возмущенно мяукать, заходил взад-вперед перед Чеховичем.
Своими чередующимися короткими и длинными «мяу», Барбаросса, словно азбукой Морзе, передавал примерно следующее: «Робот бездушный твоя Надежда Александровна! Жра-ачку, лото-ок!… Пришла – ушла. Ласкового слова от нее не дождешься. Я уже не говорю о том, чтобы брюшко после обеда погладить!».
– Я подозреваю, задумчиво произнес Чехович, что тебе здесь одному, но на полном пансионе, все-таки было лучше, чем мне – там, в больнице, с продырявленной башкой.
Кажется, аргумент показался Барбароссе убедительным, и он, еще раз фыркнув напоследок для порядка, молча улегся на кресле и отвернулся.
Кстати, – вспомнил хозяин, – еще одна достопримечательность этого города – обилие в нем рыжих котов. Это бросается в глаза, потому что их видишь на каждом шагу – в витринах магазинов, в припаркованных автомобилях, на балконах… Некоторые просто гуляют по улицам – одни, и совершенно не боясь людей.
Кот неопределенно хмыкнул в кресле, но даже головы не поднял.
– Да, замечательный город – продолжал Чехович после небольшой паузы – просто сказочный. Но интересно, почему я попал именно в него? Почему вообще люди, находящиеся в состоянии клинической смерти, попадают в разные места, и где это решается, кто куда должен попасть?
Уши кота, остававшегося неподвижно лежать на кресле, настороженно поднялись – поворот мыслей хозяина его явно заинтересовал.
– Ясно одно – продолжал Эдвард – кто бы это не решал, он точно не учитывает профессиональный фактор. Иначе, почему бы меня, историка-медиевиста, не отправить в какой-нибудь средневековый город, а? В Париж или в Прагу. Ну, раз уж вышла такая оказия? Было бы что-то вроде производственной практики.
Он закрыл глаза – и тут же почувствовал какую-то перемену вокруг себя. А когда открыл их, обнаружил, что стоит на какой-то большой и почти пустой площади. В сумерках редкие прохожие, одетые как-то странно, торопясь проходили мимо, не обращая на него внимания, потом проехал всадник, как показалось Чеховичу, в рыцарских доспехах…
Первая его мысль была: «Надо срочно проснуться!».
Вторая: «Кино снимают, что ли?».
Придя в себя и осмотревшись, Эдвард понял, что это не сон и не кино. В следующий момент он понял, где находится, потому что на противоположной стороне площади увидел здание, которое не мог не узнать, несмотря на то, что его вид намного отличался от того, к которому все привыкли. Это был Тынский храм в Праге.
Он почувствовал себя так, как чувствовал пару раз во сне, когда ему снилось, что он на улице и совершенно голый. Потому что оказаться здесь в футболке, трениках и шлепанцах на босу ногу, было все равно, что стоять голым.
Третья мысль Чеховича была уже несколько длиннее и более конкретной: «Сожгут к чертям собачьим, прямо здесь, не сходя с места!».
Но профессиональное любопытство даже в такой ситуации победило страх, он еще раз взглянул на недостроенный храм, теперь уже внимательно, оценивающе, словно покупатель недвижимости. Оглянулся, зная, что за спиной должно быть здание ратуши, увидел на стене часы с одинокой стрелкой… Решил: «Начало 15-го века. Не позднее десятого года»…
Так как прятаться было негде, Эдварду захотелось замуроваться в стену или, на худой конец, провалиться сквозь землю. Словно надеясь, что его желание осуществится, он прижался к стене дома, чтобы меньше привлекать к себе внимания. Слава богу, с его телосложением и ростом это было не трудно.
«А вернуться-то можно? – подумал Чехович беспомощно. – Я хочу домой, мне кота кормить надо»…
***
Барбаросса ругался матом.
Неистовые вопли, вылетавшие из его оскаленной пасти, не могли быть ничем иным, кроме матерных ругательств – наверняка самых отборных, «многоступенчатых». Речь его была длинной, но ее смысл можно было выразить одним словом, причем, вполне печатным: «Опя-а-ть»?!
Какое-то время хозяин не обращал внимания на его ругань – ровно столько, сколько потребовалось, чтобы осознать, что он снова дома. Осознав, наконец, это и испытав огромное облегчение, Чехович погладил Барбароссу по спине – кот при этом попытался увернуться и ударить лапой ласкающую руку, но Эдвард успел отдернуть ее.
– Что за лексикон, Барбаросса, откуда? – сказал он. – Я взял тебя из интеллигентной профессорской семьи, не от Надежды же Александровны ты это слышал!
Кот перебил его длинным, жалобным воем, в конце которого Чеховичу послышалась даже вопросительная интонация.
– Я тебя понимаю – сказал хозяин. Наверное, жутковато было наблюдать, как я исчезаю из своего кресла и растворяюсь в воздухе. Хотя, теперь, боюсь, мне время от времени придется повторять это. Успокойся, я не стал привидением. Пошли кормиться – пока ты будешь есть, я тебе все объясню.
Кот с готовностью спрыгнул со стола и побежал на кухню впереди хозяина. Подождал, пока тот наполнил миску кормом, но прежде чем начать есть, обернулся и еще раз презрительно фыркнул – мол, съесть-то я, конечно, это съем, но не думай, что купил меня своим кормом…
– Видишь ли, Барби – начал Эдвард под аккомпанемент кошачьего чавканья. – Не могу пока сказать наверняка, но кажется, после этого ранения я приобрел способность переноситься во времени и пространстве. Во всяком случае, только что я был в Праге 15-го века.
Барбаросса неопределенно хмыкнул, не отрываясь от миски.
– Интересно – продолжал Чехович, рассуждая уже больше с самим собой. – Словно кто-то там – он показал глазами наверх – меня услышал. – Но теперь надо, конечно, пользоваться такой возможностью. Ты не против – он снова обратился к коту – если я буду иногда отлучаться на производственную практику? Разумеется, я буду тебя предупреждать.
Кот, оторвавшись наконец, от миски, подобрел, долго облизывался и его следующее «мяу» уже было похоже на добродушное бурчание.
– Ах, да – спохватился хозяин. – Прага – это такой большой город в центральной Европе, а пятнадцатый век – это примерно шестьсот лет назад, позднее средневековье.
Барбаросса опять огрызнулся – на этот раз недовольно и тревожно.
– Да, помню – сказал Чехович, – я рассказывал тебе, что в средние века людей сжигали на кострах. Бывало иногда. Средневековье, Барби – время очень интересное и творческое, но в любом времени есть и хорошее, и… недостатки. Сейчас мир стал, конечно, гуманнее и добрее, за ереси уже не сжигают на костре, но в тюрьму угодить тоже можно. Впрочем, не волнуйся – успокоил он кота, – я буду строго соблюдать технику безопасности.
Тот опять пробурчал что-то недовольно, но добродушно.
– Это правда – согласился Чехович, украдкой взглянув в зеркало. Если что, долго мучиться не буду, сгорю быстро.
Глава 2
– Книги страшнее, чем их авторы.
Магистр взял у монахини кодекс, несколько секунд подержал его, словно взвешивая, в руке и открыл на первой странице. Нахмурился, вытащил из-за пазухи очки, нацепил на нос. Медленно поднял глаза.
– Шифр?
– Она кивнула.
– Думаешь, если что, это поможет? – спросил он, и не дождавшись ответа, продолжал:
– Наоборот. То, чего они не понимают, вызывает у них еще большую злобу. А они не понимают… – Он замолчал, словно потеряв мысль и забыв, что хотел сказать. Но монахиня хорошо знала учителя, знала, что такие «сбои» в его речи вызваны тем, что мыслям его слишком тесно в голове, и часто они пытаются вырваться наружу одновременно.
– Кто – они?.. – По ее тону было ясно, что она и так знает ответ, но боится признаться в этом.
– Ты правильно поняла – подтвердил магистр.
– К сожалению, – продолжал он – на руководящие должности чаще всего пробиваются люди самые необразованные и самого низкого нрава, и именно они выносят приговор. Самые достойные думают о вечности. Худшие – о власти земной. Но, все-таки, книги для них страшнее авторов – повторил магистр. – Кардинал Куно Пренестский, председательствовавший на Суассонском соборе в 1121-м году, вынес приговор «Введению в богословие» Пьера Абеляра, заставив автора сжечь свое произведение. А его самого всего лишь – он сделал ударение на двух последних словах – заключили в монастырь. Они сжигали книги Евтихия Константинопольского, Росцелина, Арнольда Брешийского, Маймонида, Джона Уиклифа… Целая библиотека! Впрочем, и библиотеки они тоже сжигали… Но авторы всех этих книг, слава богу, умерли своей смертью.
Монахине стало страшно. Голос магистра, отражавшийся эхом от стен капеллы, двоящийся и гулкий, казался потусторонним – так, наверное, должен был звучать голос самого Создателя.
– Знаю – отозвалась она. – Так было и так будет впредь. Когда я смотрю вперед, я вижу одни пожары. И не только из книг.
– Он не случайно одарил тебя таким редким даром – помолчав, произнес магистр. – Я всегда знал, что Он предназначает тебя для какой-то большой цели. Вот! – он потряс кодекс в своей руке. – Вот оно, твое предназначение, теперь ты выполнила его.
Свет начал пробиваться из верхних окон капеллы, постепенно заполняя ее пространство.
Магистр потушил свечу.
– Светает… Скоро утреня, тебя не хватятся?
Монахиня улыбнулась:
– Вы же знаете, ко мне в монастыре отношение особое. Как и к вам в университете.
Они сидели на скамье в самом последнем ряду, рядом с входом в капеллу, под светлым взглядом Богоматери, смотревшей на них с большой иконы над алтарем.
– У Спасителя на иконах всегда грозный вид, а у девы Марии – ласковый, – сказал магистр.
– Мужское и женское начала…
– Конечно. Но не только…
Он снова осекся, следующая мысль обогнала предыдущую и не дала ей завершиться. Он встал и заходил взад—вперед по капелле, как делал всегда, когда сильно волновался, собираясь сказать что—то важное.
– А знаешь, я ведь в детстве в Него не верил! – заговорил он снова через несколько секунд уже совсем другим, как показалось монахине, – веселым голосом.
– Как? – растерялась она.
– Вот так. До одиннадцати лет. В церковь с родителями ходил, молиться – молился, потому что так надо… да и отец выдерет, если признаюсь. Но в душе не верил. Я любознательным был и упрямым, на слово учителям не верил, все любил сам проверять. А как проверишь, есть ли Он на самом деле? Мало ли, что говорят. Да и священники наши – сама знаешь… Скорее, могли отвратить от веры. Я в приходскую школу ходил, так мы и пресвитера нашего, и дьякона не раз пьяными видели…
– И что, проверили?
– Да. Он мне сам доказал… Вернее, Она – магистр кивнул в сторону иконы с Богоматерью. – Причем, дважды.
– Расскажите! – попросила монахиня, но магистр сам опередил ее просьбу.
– В первый раз это было, когда я на речке катался на коньках и провалился под лед. Март месяц, лед уже таять начал – он словно оправдывался. – Вокруг – ни одного человека. Я хватаюсь за края полыньи, пытаюсь выбраться, но как только начинаю вылезать, лед ломается подо мной. А сил все меньше, я уже пару раз хлебнул ледяной воды… И тогда я поднял голову к небу и мысленно произнес: «Матерь Божья, помоги»! После чего, был спасен местным хозяином бакалейной лавки. Как он там оказался? Откуда? Ведь за мгновение до этого берег был абсолютно пустым. Словно с неба спустился! И самое странное, что после этого я даже не заболел.
Магистр вдруг обнаружил, что так и ходит в очках с того момента, как взял посмотреть кодекс у ученицы. Он снял их, засунул обратно за борт жакета. И снова заходил, заложив руки за спину.
– Второй случай был в конце того же года, в церкви. Словно специально – добавил он, усмехнувшись. – В Рождественский сочельник. Мы с ребятами поднялись на колокольню, понаблюдать за звонарем. И в это время в самой церкви начался пожар. Мы услышали крики внизу, потом на колокольню начал подниматься дым. Нас четверо было, детей, мы побежали к лестнице, но ее уже даже не было видно из-за дыма и огня. Мы оказались отрезанными на этой колокольне – единственном месте в здании церкви, до которого огонь еще не добрался, но вот-вот должен был добраться. И тут я совершенно отчетливо, как будто это произнес кто-то, стоявший рядом со мной, услышал женский голос: «Прыгай вниз, и ничего не бойся»! Я зажмурился, перекрестился, перелез через перила – и прыгнул. И упал на толстый, плотный слой снега. Из четырех детей, находившихся на колокольне, спасся я один.
– Господь выводит заблудших на путь…
– Нет! – перебив ее, зло крикнул магистр. – Ни на какой истинный путь Он никого не выводит! Всего лишь спасает. Потому что истины Он сам не знает!
Монахиня в ужасе закрыла рот рукой, но он, не обращая внимания, продолжал, словно доказывая уже самому себе.
– Он не столь самонадеян, как его наместники здесь, которые сами и выносят приговор, и исполняют его. Он никого не судит, потому что знает, что высшая истина только одна, а правда у каждого – своя. И слово у каждого свое. И опровергнуть слово можно только словом же. А не огнем… Не костром.
– Но ведь Он создал церковь свою… – робко попыталась возразить она.
– Не для того, чтобы она «выводила на путь» через костры! «Сотворим человека по образу Нашему и по подобию Нашему», сказано в Писании. Но потом, видно, передумал и сотворил только по образу. Подобия же предоставил нам добиваться самим…
– Я помню ваши лекции, магистр, – улыбнулась монахиня.
– Но это – нам! – не отреагировав на ее замечание, продолжал магистр. Святая церковь и ее служители тем и отличаются от нас, что уже имеют и образ, и подобие… Должны иметь, – поправился он. А Он никого не обрекал на костер, пусть даже в переносном смысле. Самых страшных грешников прощал и обращал. Словом обращал, словом! Вот в чем должно быть их подобие! Вот в чем смысл церкви! И вот в чем причина того, что сегодня она превратилась в то, во что превратилась!
– Ему легко было обращать, – попыталась возразить она. – Он был…
– Самозванцем! – ядовито перебил он. Обычным самозванцем. Никому не известным, пришедшим неизвестно откуда, с толпой бродяг. Назвал сам себя царем иудейским и стал читать проповеди – учить жить. Но ведь Ему поверили, за Ним пошли. Потому что умел убеждать!
Когда отгрохотало эхо его голоса, монахиня услышала, как об одно из окон капеллы бьется муха. После паузы магистр заговорил уже более спокойно.
– Задача церкви – спасать заблудших. Спасать, а не сжигать их самих и их творения. Выходит, они делают ровно противоположное…
Он замолчал, как будто припоминая что-то, и через секунду продолжил.
– Знаешь, в 1263 году, в Барселоне известный иудейский философ Нахманидес был вызван на диспут неким высокопоставленным церковным чиновником, который потребовал, чтобы Нахманидес ответил на обвинения против иудаизма. Против иудея был выставлен доминиканский монах Пабло Кристиани, сам бывший иудей, обратившийся в христианство. Судьей этого диспута решил стать сам король, Яков Арагонский. Спорили четыре дня, и в конце диспута король не только присудил победу Нахманидесу, но и выдал ему денежный приз, заявив, что никогда не видел, чтобы кто-то защищал явно неправое дело с таким искусством и благородством. Но главное – король перед началом диспута, понимая, что Нахманидес будет стеснен в приведении своих доказательств, предоставил ему полную свободу слова.
– Какой благородный король, – сказала монахиня с подчеркнутой иронией.
– Ну да – усмехнулся магистр. Но книги Нахманидеса он все-таки, приговорил к сожжению. Чтобы не злить церковь.
Оба замолчали. Эхо шагов учителя только подчеркивало стоящую в капелле тишину. Но через мгновение ее нарушил звук колокола, зовущий монахинь к утрене.
– Тайная вечеря перешла в тайную утреню – улыбнулся он. – Что ж, пора расходиться.
Подошел к оставленному на скамье кодексу, кивнув на него, спросил:
– Об этом кто—нибудь еще знает?
– Боюсь, что да – опустив глаза, ответила она.
Магистр вопросительно поднял брови.
– Когда я писала, то каждый раз, отлучаясь из своей комнаты, прятала пергамент в тайник, где его никто не мог бы найти, даже если бы искал. Но один раз по рассеянности я оставила его на столе. Когда вернулась, поняла, что кто-то заходил в комнату и видел рукопись, и даже листал ее. И кажется, даже рассказал о ней аббатисе.
– Почему ты так думаешь?
– Как—то странно она на меня смотрит после этого. Или, может, мне только так кажется…
– Плохо. А если прямо спросит, что скажешь?
– Скажу, что играла в слова, составляла головоломки. Грех невелик.
– Да, – подтвердил магистр, – гораздо меньше, чем ложь… Что ж, – добавил он, имея в виду уже явно кого—то другого, – сами виноваты… В любом случае, книги нет – и доказательств нет. А книги – он взял со скамьи кодекс и спрятал его под жакетом – действительно больше нет.
– Спасибо, учитель.
– Учитель у нас один – улыбнулся он. – А мы все – ученики. Прощай! – Повернулся и пошел к выходу.
– Еще одна просьба, магистр! – крикнула монахиня ему в спину. Он обернулся.
– Да?
– К вам скоро может прийти человек и спросить про книгу…
– Что за человек? Тот кто видел ее у тебя?
– Нет… Мужчина. Вы узнаете… Отличите его от других. Если он попросит отдать ему книгу – отдайте. Это добрый человек.
Он продолжал смотреть на нее, прищурившись, будто решая в уме какую—то сложную задачу. Потом, видимо, решив ее, коротко сказал:
– Хорошо!
И ушел.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?