Текст книги "Страшное гадание. Святочные рассказы"

– За такую красотку не жаль души, – примолвил он и толкнул шаткие сани… Мы полетели вглубь стремглав.

Я ударился головою в край могилы и обеспамятел; будто сквозь мутный сон, мне чудилось только, что я лечу ниже и ниже, что страшный хохот в глубине отвечал стону Полины, которая, падая, хваталась за меня, восклицая: «Пусть хоть в аду не разлучают нас!» И наконец я упал на дно… Вслед за мной падали глыбы земли и снегу, заваливая, задушая нас; сердце мое замлело, в ушах гремело и звучало, ужасающие свисты и завывания мне слышались; что-то тяжкое, косматое давило грудь, врывалось в губы, и я не мог двинуть разбитых членов, не мог поднять руки, чтобы перекреститься… Я кончался, но с неизъяснимым мучением души и тела. Судорожным последним движением я сбросил с себя тяготящее меня бремя: это была медвежья шуба…

Где я? Что со мной? Холодный пот катился по лицу, все жилки трепетали от ужаса и усилия. Озираюсь, припоминаю минувшее… И медленно возвращаются ко мне чувства. Так, я на кладбище!.. Кругом склоняются кресты; надо мной потухающий месяц; подо мной роковая воловья шкура. Товарищ гаданья лежал ниц в глубоком усыплении… Мало-помалу я уверился, что все виденное мною был только сон, страшный, зловещий сон!

«Так это сон?» – говорите вы почти с неудовольствием. Други, други! Неужели вы так развращены, что жалеете, для чего все это не сбылось на самом деле? Благодарите лучше Бога, как возблагодарил его я, за сохранение меня от преступления. Сон? Но что же иное все былое наше, как не смутный сон? И ежели вы не пережили со мной этой ночи, если не чувствовали, что я чувствовал так живо, если не испытали мною испытанного в мечте – это вина моего рассказа. Все это для меня существовало, страшно существовало, как наяву, как на деле. Это гаданье открыло мне глаза, ослепленные страстью; обманутый муж, обольщенная супруга, разорванное, опозоренное супружество и, почему знать, может, кровавая месть мне или от меня – вот следствия безумной любви моей!

Я дал слово не видеть более Полины и сдержал его.

Григорий Петрович Данилевский
Бес на вечерницах
(святочный рассказ)[18]18
  Печатается по изданию: Данилевский Г. Святочные вечера: Рассказы. – СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2013. Подготовка текста А.С. Степановой


[Закрыть]

Не так страшен черт, как его малюют.

Поговорка.

Дед поставил ружье в угол, уселся на теплой лежанке и стал рассказывать…

– Это было в Изюме, – говорил он, – на Святках. Шел мещанин Явтух Шаповаленко по дальнему переулку, заглядывая во все окна и затрогивая всех прохожих. Шел он уже поздно на заре, на вечерницы, то есть посиделки, которые справлялись на десятикопеечную складчину молодежи ближней слободки, в лесу, на водяной мельнице, и потому-то он нарядился в пух и прах. Синие нанковые шаровары, только что купленные на торгу, были туго перетянуты ремнем, с висящими на нем гребенкой и коротенькой трубочкой. Концы шаровар были засунуты в высокие с железными подковами сапоги. Поверх белой рубахи, с синим и красным шитьем у воротника, на плечи молодецки была накинута серая свитка, а на волосы была надвинута высокая, с синим суконным верхом, черная барашковая шапка. В его левом ухе болталась серьга, а из кармана шаровар выглядывал конец желтого с разводами платка. И шел он, предаваясь всяким потехам. То просунет голову в узенькое окошко подслеповатой бабы-вдовы и над самым ее ухом крикнет: «А-гу!» То совершенно неожиданно перед домом волостного писаря начнет на руках и ногах вертеться колесом – и роняет по пыльной дороге то трубку, то платок, то целую дорожку пятаков; или погонится за толпою разряженных девок, а те разбегаются от него с визгами и криками, как стая воробьев от налетевшего ястреба… То, наконец, у ворот двух соседей-стариков, с громким криком «Ходил гарбуз по городу!» пускается отплясывать в присядку. Его сапоги звенят подковками, выбивая лихой танец. Густая пыль летит столбом, и в ее облаке мелькает по временам баранья шапка, складка шаровар или его длинные черные усы. С громом летит мимо таратайка проезжего купца, а последний, подняв с подушек изумленное лицо, смотрит и, с просонков не понимая, что перед ним делается, исчезает в конце улицы. «Молодец! – говорит в одно слово ватага парней, идя мимо плясуна. – Молодец, Явтух! Молодец, гуляка Шаповаленко!» И Явтух понимает, что он точно молодец, потому что наконец и головы столетних старцев поднимаются перед ним, и устремляются на него глаза тех людей, которые уже столько лет с утра до ночи сидят, как могильные камни, у своих ворот и смотрят в землю, не поднимая головы ни перед чем на свете.

«Любо жить на свете! Вот так любо!» – думает между тем Явтух, минуя околицу и огородами пробираясь к лесу. Тряхнул он волосами, надвинул шапку, подтянул туже пояс и взглянул на ясное звездное небо… Звезды дрожат и будто колышутся, точно огоньки воздушных свечек. Но вот, из-за леса послышался далекий говор и смех. Хата мельника скоро выглянет из-за деревьев. А там веселье, шум, толкотня, и среди всего – красавица Найда, дочка мельника…

«Что за краля эта Найда! – думал Явтух, пробираясь к околице и перескакивая то через камыш, то через ров, обросший осокой. – Была не была! скажу сегодня всем, что Найда – моя невеста и что я женюсь на ней! Посмотрю тогда, как заартачится старый мельник!» И, разведя кусты, он смело вошел в лес. Темнота и мертвая тишина кругом. Ни соловей, ни филин не оглашают леса. Между деревьями на месяце сверкнуло болото; через него по мостику из бревен и ветвей лежит дорога… Подойдя к болоту, Явтух бодро ступил на мост, размахивая длинною хворостиною и расточая разные замечания насчет людского трудолюбия. «Эка народ эти изюмцы! пять лет копались по пояс в воде и выстроили такой мост, прости Господи, что с нечистым не разминешься; а уж куда необъемист этот вражий сын!..» И вдруг он видит, как раз на средине моста уселось что-то маленькое, худенькое, черненькое и мохнатое. Явтух к нему, а оно сидит, и только его зеленью глазки сверкают, как у кота. Явтух закричал: «Брысь!» – а оно и ухом не ведет и только виляет черным и длинным, как у собаки, хвостиком. «Э-ге-ге, дело недоброе! Только упомянул нечистого, а уж он и подвернулся! Постой же ты, иродова душа, я тебе покажу, как вашего брата учат!»

Он быстро подошел и со всего размаха хлестнул его длинною хворостиной. Завизжал, залаял бес, как собака, и кинулся под ноги парня. Явтух пошатнулся, скользнул с мостика и со всего размаха полетел вниз усами, в болото.

– Вот вода так вода, да и холодная какая! – пробурчал он, выкупавшись в луже и взбираясь на тощие бревна. С его шаровар, с рубахи и с усов текло, как с крыши во время дождя. – Эх-ма! – прибавил он, осмотревшись и выворачивая карманы шаровар и свитки, – ни кисета, ни платка, ни денег нет! Все там! – И он показал в воду. – Погоди ж ты, бесов сын: я тебе утру нос! Заставил выкупаться, точно пьяного москаля! И на вечерницы теперь опоздаешь!.. Ах ты, свиное твое ухо… Ах… – и в самом досадливом расположении духа он пошел обратно в Изюм.

Он шел, едва передвигая ноги от намокших шаровар, а тута еще казалось ему, за плечами, по кустам, кто-то шагал и будто говорил ему: «Что, брат? смеяться вздумал? Что? драться вздумал? Вот теперь и пляши! и пляши!» Закипела месть в его груди. «Не поддамся!» – крикнул он и плюнул. – «Добегу до хаты, переоденусь и еще поспею на вечерницы!» Сказал и во всю прыть понесся к Изюму…

Но не добежал Явтух и до половины пути, как холод стал пронимать его до костей. Он остановился, оглянулся по полю и, не видя вокруг ни души, присел на траву да не долго думая начал раздеваться. «Теперь не будет холодно!» – сказал он себе, взял свиту и рубаху под мышки и еще шибче побежал, несясь по высокой траве и перепрыгивая через рвы и кочки… Месяц кстати спрятался в тучи и не смотрел на полураздетаго парня. Изюм скоро выглянул из-за пригорка. Огороды Явтух миновал счастливо и, прошмыгнув под заборами, вбежал в околицу. Тут он остановился и бросил пугливый взгляд по сторонам: на улице ни души. Старики и бабы сидели уж в хатах, а молодежь повалила на вечерницы в подгороднюю мельницу… Явтух вздохнул свободнее и впотьмах пустился далее… Но не миновал он и четверти улицы, как у ворот мещанки Хиври Макитренковой с песнями и криками, выступила ватага девушек и длинный, как цапля, ткач Юхим Бублик… Разряженная толпа щебетала вокруг ткача, а он со всякими припасами для вечерниц важно шел по улице.

Завидел девок Явтух и обомлел от ужаса. Мокрую свиту и рубаху он оставил на дороге, под огородом, думая завтра рано взять их оттуда. «Ведь это беда!» – подумал он, да так в одних мокрых шароварах и остался посреди улицы. Ватага приближалась к нему… Уж девки близко, уж он слышит их голоса, как счастливая мысль мелькнула в его голове: он оглянулся, вскочил в первые ворота и забился под опрокинутую бочку. В то же время выглянул месяц. Песни и говор раздались под самым его ухом.

– Ох, постойте, девки, я кого-то видела!

– И я.

– И я…

– И я видела! – посыпались звонкие голоса, и толпа остановилась у ворот. Явтух, ни жив ни мертв, сидел под бочкой.

– Куда же оно делось? Как в воду упало! – заметили некоторые голоса.

– Да, точно странно: куда б ему деться? Только что видели…

– Да не под бочку ли залез какой-нибудь дурень? – заметила рябая и косая Векла.

– Может быть, и под бочку! – отозвались другие и уж направлялись к бочке.

– Да нет, постойте, то, верно, слепой Кондрат проснулся и зачем-нибудь ночью выходил из хаты, – перебил длинный ткач.

– Ну так и есть! – захохотали девки и, поглядывая на опрокинутую бочку, пошли далее…

На душе у Явтуха отлегло. Он выглянул, переждал, пока толпа исчезла за околицею, и что есть духу понесся по улице. Прибежал к своей хате, ударился в дверь – на двери висит замок, дверь заперта. Он к окну – оно изнутри заперто, да и без того в окно разве одна рука его могла бы свободно пролезть… «Ах ты, судьба моя горемычная! – сказал он себе чуть не сквозь слезы. – Надо же было матери уйти и запереть двери. Ну где я ее теперь найду?» И он с досады хлопнул кулаком по двери… И вдруг слышит: за его плечами в темноте кто-то заливается тихим, дребезжащим смехом. Явтух обернулся и наставил перед собою увесистый кулак. «Не поддамся я тебе, окаянный! Не поддамся, да еще при случае и побью! Хоть в чужую юбку и в бабьи чужие башмаки оденусь, а вот пойду на вечерницы и горелки напьюсь, и с моею красавицею насмеюсь над твоею собачьею харей!» Сказал и подошел к окну соседней хаты. В хате не было ни души. Месяц отражался на гладком полу, на печи и на полках, уставленных посудой. Он вошел во двор, ступил на крыльцо и толкнул ногою дверь. Дверь отворилась. «Это не по нашему! – заметил он. – Не запираются, как от татар, проcти господи!»

Вошел Явтух в хату своей кумы, молодицы Ивги Лободы, у которой муж был в отлучке, на заработках; припер дверь засовом, достал из печи уголь и засветил огонь. «Кума посердится да и простит, а на вечерницы я все-таки попаду!» – подумал он и стал снимать со стены оставленные наряды соседки… Надел длинную женскую рубаху, голову повязал платком, надел красные башмаки с подковками, ожерелье «доброго мониста», накинул зеленую кофту и посмотрел в зеркало. «Не будь усов, и вышел бы молодица молодицею, – сказал он с усмешкою, – и как, право, странно рядятся эти женщины! Точно писанки на Пасху… Распотешу же я теперь всю сходку! И набегается, насмеется и навеселится моя Найдуся, моя зорька, моя краля ненаглядная!»

Он погасил огонь, вышел из хаты, запер дверь и ступил за ворота. Город молчал. Светлая глубина неба переливалась тысячами звезд… Месяц неподвижно и ярко стоял над горою Кремянцем. «Вперед, Явтух Остапович, вперед!» – сказал сам ceбе Явтух, двинувшись в путь по опустелой улице, и вдруг заболтал по воздуху ногами…

Протер глаза, посмотрел вниз – и обомлел от ужаса. Земля у него далеко-далеко под ногами, а его тянет кверху какая-то невидимая, страшно могучая сила, и он летит все выше и выше, покидая облитый лунным блеском город и быстро рассекая воздух ночи.

– Что? будешь теперь смеяться да грозить? – спросил за плечами чей-то голос…

Явтух обернулся и увидел, что маленький и черненький бесенок торчит у него за спиной, а мохнатые лапы беса держат его под руки.

– Вот тебе и невеста, и горелка, и твои вечерницы! – говорит парубку черт, быстро унося его все выше и выше. Холодом обдало парня при мысли о мести и силе нечистого, и от страху он закрыл глаза. Когда он вновь посмотрел, земля, город, лес и окрестности – все исчезло под его ногами… Он летел в необятной пустоте, и воздух с шумом скользил мимо его ушей.

– Куда ты несешь меня, дядюшка? – спросил, опомнясь, Явтух.

– А вот я сейчас тебе скажу! – ответило у него за плечами. – Я тебя, брат, посажу верхом на месяц; и просидишь ты у меня на нем день, два, а может, и год, разве когда месяцу придется опуститься до краев земли, успеешь ты соскочить на стог травы или на какое-нибудь дерево…

– А как я неравно засну и упаду с месяца?

– Ну, туда тебе и дорога! – ответил черт и рванул его еще скорее…

«Прощай, Найда! Теперь уж я тебя не увижу никогда!» – подумал Явтух и отдался на волю беса.

Летел он долго, минуя воздушные пространства; наконец месяц, спрятавшись и опять явившись, мелькнул между разбежавшихся тучек и стал к нему так близко, что он, как после сам рассказывал, мог даже разглядеть, из чего он сделан; а сделан месяц, по его словам, из серебра, только вызолочен, как блюдо из хорошей посуды, да еще в одном месте – должно быть, задел обо что-нибудь на земле, – позолота потерлась, и оттого пятна на месяце. Он поднялся высоко и вдруг слышит, что-то в воздухе шумит, и в то же время черт за его плечами задрожал и увильнул, отшатнулся в сторону.

– А! так ты девок таскаешь, сякой-такой? – раздался хриплый и сердитый голос.

Старая, сморщенная ведьма, верхом на метле, налетела на беса с поднятыми кулаками.

– Да это, полноте, не девка; это парень, – пропищал нечистый.

– Как парень?.. Ах ты, сякой-такой!.. А юбка?

– Да вы, Мавра Онуфриевна… да я, право… уж я же вам говорю! – кричал черт, осыпаемый кулаками ведьмы.

– Вот я тебя, вот я тебя! – кричала ведьма, от ревности и злобы не зная, с какого конца лучше отсчитывать удары.

Она ухватила беса за хвост и за загривок и так стала его трясти, что с ее рыжей косы слетел платок, а из когтей черта выпал Явтух и камнем полетел на землю…

– Ну, теперь уж и мне несдобровать! – сказал бес и понесся выше и выше, силясь стряхнуть с себя злую ведьму.

И долго в воздухе сыпались клочки волос, и крупная брань беса и ведьмы оглашала темные пространства. Явтух камнем летел на землю…

Между тем весело лилась беседа в низенькой светелке подгородной мельницы. Складчина на этот раз удалась как нельзя лучше, потому, во-первых, что мельник, старый вдовец и скряга, уехал в Чугуев на ярмарку и дочка его осталась хозяйкою хаты; и, во-вторых, потому, что многие из изюмской молодежи надеялись на этот раз привести к окончанию свои сердечные дела.

Пол мельниковой хаты был чисто прибран и вымазан заново охрою; стены, также вновь выбеленные, украсились венками и пучками цветов. Печь ярко горела, и в ней шипели на горячих сковородах, в масле, пшеничные орешки, ячные блины и сластёны. Дубовый стол, покрытый белою скатертью, помещался в главном углу, под образами; на нем стояли графинчики с горелкой. На лавке у печи, близ двери в темную комнату, лежали куски сдобного и пресного теста, яйца, свиное сало и стручковый перец. Вокруг этого стола две молодицы, и одна из них Ивга Лобода, хлопотали над печением и замешиванием сластён и орешков. По скамейкам, опрокинутым ведрам и корытам вокруг хаты сидели девки и парни. Смех, говор и песни перемешивались с треском печи и жужжанием веретен. Девки, сидя на резвых донцах, тянули из гребней пряди и бойко водили веретенами. Иные сидели молча, другие пели песни, а третьи болтали и щебетали, как ласточки в весеннее утро. Парни, кто за столом, кто на перевернутом бочонке, а кто и просто на полу, сидели и тоже занимались разными работами. Иной точил деревянную чашку, другой строгал веретено своей красавице; третий гнул дугу; четвертый расписывал вывеску для хуторянского кабака, а иные говорили сказки. Сказки сменялись хоровыми песнями. При окончании одной из последних длинный ткач Бублик вдруг приложил ладонь к уху и, дав знак рукою, чтоб все замолчали, затянул тоненьким голоском весьма жалобную песню. Это не помешало ему протянуть в печку спичку и потянуть оттуда, под общий хохот, горячую галушку. Все веселились, хохотали, шумели, рассказывали сказки. Не веселилась одна хозяйка, мельникова дочка…

Прошло уже немало времени, а Явтуха не было да и не было. Сперва она думала, что он зашел к своему приятелю писарю; потом ей казалось, что он только притворяется, что давно уж пришел и спрятался где-нибудь поблизости, за хатою, ожидая, что вот она не вытерпит и выбежит сама к нему навстречу. Найда уж готова была встать и выйти, как будто невзначай. «Нет! – подумала она. – Лучше подожду его. Нечего баловать жениха! Положишь ему палец в зубы, так и не вынешь!»

И она осталась.

Прошло еще несколько времени. Найда забылась и слушала, водя веретеном, страшную сказку, которую начал ткач. Нитка пряжи у нее оборвалась, и она выронила веретено. Нагнулась под стол и вдруг видит: в углу, под лавкой, сидит что-то худенькое, маленькое, черненькое и, виляя хвостом, смотрит горящими, как угли, глазами… Найда обомлела от ужаса… Черт между тем посидел и юркнул в дверь; дверь за ним тихо затворилась. Кроме Найды, никто не заметил ни его появления, ни бегства. Сказка тянулась своим чередом.

И вот чувствует Найда, что непонятная сила тянет ее с места за дверь. Она знает очень хорошо, что за дверью, в темных сенях, ожидает ее то же страшное чудище, что за дверью она перепугается до смерти, знает и – дивное дело! – не может себя победить. Встала она с лавки, тихо сложила гребень и отворила дверь. «Куда ты, Найда?» – спрашивают ее подруги. «А вот я… в сарай… корове сена нужно подложить!»

Она ступила в темные сени. В сенях – ни души. Она на крыльцо – и на крыльце никого не видно. Площадка перед хатою также пуста. И только под забором маленького садика бегает кот. «Васька, Васька!» – стала она звать кота. Кот вошел в калитку садика. «Еще забежит в лес! – подумала она, – шляется за соседскими кошками…» Но не успела сделать и пяти шагов, как кот к ней обернулся и стал мяукать и расти. Холод пробежал по ее жилам. «Брысь!» – закричала она. Кот ощетинился, выпустил когти, страшно засверкал зелеными глазами, так что осветил соседние кусты и плетень, замяукал еще сильнее и, выгибаясь, стал расти и расти… Найда хотела бежать и не могла: ноги не слушались; хотела кричать – язык, как во сне, не двигался. А кот прыгнул и, поднявшись на задние лапы, протянул к ней усатую морду… «Тьфу!» – крикнула Найда и спрятала лицо. «За что же ты бранишься?» – спросил у нее нежный и сладкий голос. Найда смотрит: перед нею стоит уж не кот, а Явтух, ее милый суженый…

– Это ты, Явтух?

– Я, моя кралечка!

– Как же ты напугал меня! Бог знает чем показался!

И она кинулась к нему на шею и потащила его за руку в хату.

– А, Остапович, Шаповаленко! – залепетали вокруг парня собеседники. – А мы вас ждали да все думали, куда это вас занесло!

Найда от радости бегает по хате и ставит на стол миски с угощениями. Явтух, крутя усы и нахмурившись, стоит посреди хаты, не снимая шапки, и сурово поглядывает по сторонам. «Будет вам, щебетухи, языком тарахтеть! – сказал ткач. – Садитесь вечерять».

Найда всыпала в миску вареников.

Все при этом бросили болтовню и, крестясь, сели за стол. Явтух молча сидел, сложа руки.

– А ты же что паном расселся? – спросила его с досадою Найда, видя его невежливость. – Не велика птица! на полотенце да занавесь свои шаровары, а то еще как раз с усов капнет!

Явтух нагнулся к столу и раскрыл рот. В ту же минуту дивные дела произошли в хате. У одного из парней в кармане были припасенные орехи и рожки; вдруг карман раскрылся, и орехи, а там и рожки, будто воробьи, стали вылетать оттуда, направляясь в рот Явтуха, который только раскусывал их. Долго никто не мог придти в себя от изумления. «Э-ге-ге! да что же это такое?» – подумали в один раз все гости и остались неподвижными. Молчание сделалось такое, что слышно было, как муха жужжала и билась где-то под опрокинутым кувшином.

– Ой, лелечко, братцы!.. караул! – закричал вдруг ткач, весь в муке вскакивая из-под стола, куда нагнулся искать упавший кисет с табаком. – Да это не Явтух, это, братцы, такое, чего и назвать нельзя… у него хвост собачий! Смотрите!..

– Черт, черт! – закричали все и, во мгновение ока выскочив из хаты, побежали куда глаза глядят.

В то же время у мнимого Явтуха упала с головы шапка, и на лбу сверкнула пара золотых рожек. «Так вот это кто!» – подумала Найда и замерла от ужаса, оставшись глаз на глаз с тем, которого, по словам ткача, даже и назвать было нельзя…

Выроненный из рук чертом, Явтух стремглав понесся с неба, посылая прощания милой и ожидая каждое мгновение, что вот снизу, из воздушной тьмы, выяснится река, болото или сухое рогатое дерево, и он распростится навеки с жизнью, – как вдруг неожиданно почувствовал под собою что-то мягкое. Он осмотрелся и видит, что упал со всего размаха в стог свежего, пушистого сена и утонул в нем по самую шею. Почувствовав приятный запах травы, Явтух сперва убедился, что все ребра у него целы, потом выкарабкался из сена, лег на стог и посмотрел вниз…

Возле стога был разложен огонь. Толпа чумаков, наклонясь над чугунным котелком и куря трубки, сидела у огня.

– Здорово, паны-браты! – сказал со стога Явтух. Чумаки, не поднимая головы, не двинули ни плечом, ни усом, а только в один голос ответили:

– И ты будь здоров!

– А я к вам! – сказал опять Явтух.

– Милости просим! – ответили чумаки, не поднимая головы и спокойно сося коротенькие трубки.

Явтух оправил на себе бабью юбку и кофту и с такою речью обратился к чумакам:

– А посмотрите-ка, добрые люди, в чем я!

Чумаки вынули изо рта трубки и подняли к нему головы.

– Хорош? – спросил Явтух.

– Хорош.

– И башмаки хороши?

– Хороши.

– А платок? – спросил Явтух.

Чумаки, которые опять было принялись курить, удивлялись, что это за человек их расспрашивает и откуда он взялся, опять отняли изо рта трубки и, смотря на Явтуха, ответили:

– Хорош и платок.

– Хлеб же соль вам! – сказал нежданный гость, спускаясь на землю со стога: – Должно быть, борщ варите, с таранью.

– Нет, кашу с салом.

Явтух спустился на землю и подсел к костру.

– А позвольте узнать, господа чумачество, откуда вас Бог несет?

– Из Крыма.

– За солью ездили?

– За солью.

– А где мы теперь, паны-браты? – прибавил Явтух.

Чумаки молча переглянулись: вот насмехается человек.

– То есть… как оно… насчет, то есть?… где это место, на котором вот мы теперь сидим? – прибавил Явтух, указав пальцем на землю.

– Где это место? – спросили чумаки, опять переглянувшись между собою.

– Да, добрые люди.

– За Мелитополем.

– Слышал, слышал, братцы, про Мелитополь! слышал! это от нас верст пятьсот будет! Еще оттуда, то есть – тьфу! – отсюда… коробейники к нам с ситцами ходят. Ну, хватил же нечистый! в полночи пролетел полтысячи верст.

Чумаки перестали курить.

– Так ты, стало быть, не здешний? – спросили они.

– Не здешний… Я из Изюма, коли знаете. Еще сегодня ходил там по базару и купил себе шаровары, – заметил Явтух, да и запнулся на этом слове. – То есть, просто диво! – вздохнул он и, придвинувшись поближе к чумакам, стал рассказывать обо всем дивном и непонятном, что с ним случилось в тот вечер.

«Спьяну!» – думали, глядя на него, чумаки.

– Да что, – сказал в заключение Явтух, – я вам, братцы, скажу такое еще, что просто со смеху за бока ухватишься… Дайте трубочки покурить… Как летели мы с чертом, встретилась нам ведьма, рыжая да старая, такая старая, что только вороньё пугать. Завидела меня у него в лапах, подумала, что я – не казак, а девка, потому что в этой юбке был, и вцепилась в него. Нечистый выронил меня, а с головы ведьмы свалился платок. Так она, простоволосая, и полетела с ним под самые звезды… Когда я падал сюда, вижу – по дороге летит оброненный ведьмою платок; я его захватил на лету с собою! Должно быть, вещь важная! – заключил Явтух и, спрятав трубку за пазуху кофты, выложил перед глазами чумаков яркий, невиданного цвета платок.

– Эка, бесово племя! да еще и козырится! – прибавил Явтух, собираясь спрятать находку, и видит: сзади его на корточках сидит тощая простоволосая старушонка и из-за его плеча протягивает костлявую руку. «А! так ты тут?» – закричал Явтух, так что чумаки привскочили на месте, и ухватился за сморщенную лапу ведьмы.

Ведьма заметалась, закричала, как заяц, когда собаки поймают его за длинные уши, и стала, подпрыгивая, подниматься с Явтухом из кружка изумленных чумаков. Тихо всплыл он с ней опять на воздух и, освещенный блеском костра, взмахнул ногами, стал исчезать в темноте, превратился в красноватую точку и скрылся… И долго еще чумаки, в серых бараньих шапках, сидели под стогом с опрокинутыми головами и неподвижно смотрели в темное небо…

Как легкое перо, носимое ветром, летел Явтух по небу, держась за руку ведьмы. Ведьма бросалась из стороны в сторону и стонала, выбиваясь из сил. Наконец она поднялась так высоко, что, как рассказывал впоследствии Явтух, чуть не зацепила за край месяца, и стала опускаться на землю. Явтух не унывал и, держась за ее руку, смотрел вниз.

И вот, видит он, далеко-далеко внизу сверкнули огоньки, сперва один, потом два и, наконец, целые сотни. «Что бы это было такое? – думал Явтух. – У нас в Изюме давно уже спят. Уж не Полтава ли это или Бахмут?»

Воздух с шумом летел мимо его ушей, а с земли неслись к нему навстречу чудные картины. Утесы и горы, покрытые лесами; на скалах каменная крепость, башни, лес, глубокие, как колодцы, долины и, наконец, целый огромный город, залитый огнями. Явтух только высматривал, обо что ему придется грянуться и распроститься с жизнью, и вдруг почувствовал, что снова тихо и плавно на что-то опускается. Он стал на ноги, а ведьма, утомленная несением здоровенного парня, воспользовалась счастливым мгновением, вырвалась у него из рук и с быстротой молнии исчезла в темном пространстве.

Явтух окинул взором окрестность.

Богатый город расстилался у его ног; он сам стоял на плоской кровле высокой башни. Где же это он? и что это за город?

Башня помещалась в нижнем отделении сада, идущем уступами в гору. Вокруг башни – ряд тополей. Далее, вправо, небольшой пруд, окруженный мраморною набережной; кусты широколиственника темнеют здесь и там, и месяц ярко отражается в стекле пруда… Другая, более высокая ограда окружает и тополи, и пруд, и башню. За садом виден пространный двор; его обступают высокие терема, с островерхими крышами и причудливо-резными окнами и деревьями. В глубине двора возвышается новая башня с воздушным крылечком. Глядя на огоньки в окошечках домов, прилепленных к уступам гор, между которыми лег город, Явтуху показалось, что по сторонам его не горы, а огромные дворцы с тысячами окон. «Нет, это не Полтава!» – сказал он сам себе, и для того, чтобы убедиться, точно ли он все это видел наяву, а не во сне, он ущипнул себя за ухо, а потом за нос. Ничуть не бывало! он точно не спит и находится в каком-то далеком дивном городе.

Осмотревшись еще несколько вокруг себя, Явтух протянул руку в карман кофты и, вынув оттуда трубку, взятую у чумаков, а из шаровар огниво, вырубил огня и, стоя на крыше башни, принялся курить и посматривать на город, на скалы и небо. «Оно бы и выкупаться хорошо!» – подумал он, глядя на пруд. И, нагнувшись с башни, увидел, что сойти с нее очень легко: тополь росла у самой ее крыши. Недолго думая, он уцепился за ствол и стал спускаться на землю, но не успел миновать и половины дерева, как дверь из терема в садик отворилась, и целая толпа женщин в белых покрывалах и желтых и красных остроконечных башмаках потянулась через крыльцо к пруду. За женщинами шел черный губан-араб в широких шароварах, зеленой чалме и с саблею у пояса. Сердце застыло в груди Явтуха, и руки приросли к стволу тополя. Он остановился в воздухе, а вошедшие женщины, не замечая его, с хохотом и с криками окружили пруд и, в пяти шагах от него, стали скидать с себя длинные легкие покрывала…

Найда, оставшись между тем глаз на глаз с чертом, долго не могла опомниться: мнимый Явтух сидел перед нею за столом и пристально глядел на нее. Наконец он шевельнулся, поправил ус, кашлянул и протянул к ней руки…

– Краля ты моя, Найда, садись возле меня. Да обними, да поцелуй.

Найда вскочила.

– Сгинь ты, окаянный, нечистый! – крикнула она и бросилась в другой угол хаты.

Бес засмеялся и кинулся вслед за нею. Найда, несмотря на то что приходилось возиться с чертом, ловко увертывалась и отбивалась от него. Уж одна из лап нечистого ухватила ее за рукав рубашки, а другая порвала нитку красных гранатов, и те звоном посыпались на стол и по лавкам; уж она почувствовала на своих щеках дыхание черта. «Явтух, Явтух!» – закричала она в отчаянии и, одним взмахом руки отбившись от объятий беса, кинулась в темный чулан, заперла за собою дверь и наложила на нее крестное знамение. Черт грянулся в двери и остановился. Найда в страхе смотрела в замочную скважину и увидела странные вещи…

Бес, принявший образ парня, сел за стол, придвинул к себе миску оставленных вареников, достал с полки здоровенную флягу водки и с голоду принялся закусывать. Все было тут же вскоре очищено. Тогда черт принялся выглядывать, как бы удобнее лечь спать. Мостился он долго и безуспешно. Лег на лавку – узко; лег на пол – холодно; лег на печку – жарко… Охмелевший бес подошел к столу, на котором месили тесто, и лег прямо в муку. Только и тут еще провозился немалое время: то ляжет так, что голова свесится, то ляжет так, что свесятся ноги. Наконец он лег поперег стола, то есть в таком положении, что с одной стороны свесились ноги, а с другой – голова, и заснул.

Найда подождала еще несколько времени, усмехнулась, отыскала впотьмах свою шубку, постлала ее на сундуке, начала молиться долго и не спеша, перекрестила все углы, окна и двери, легла тоже, свернулась клубочком и заснула, еще не оправясь от тревоги и волнения той ночи. И долго во сне ей мерещилось все, что она испытала, и пьяный сатана на столе, который храпел не хуже хмельного отца Найды, каким тот возвращался иной раз с ярмарки.

Ни жив ни мертв сидел Явтух на тополи, держась за ствол, и смотрел на непонятные вещи, происходившие вокруг него. Женщины, скинув покрывала, вошли в ограду пруда и стали скидать с себя серьги, золотые шапочки, пестрые туфли, наконец, стали расплетать длинные косы. Надобно сказать, что Явтух был вообще храбр и смел только с своим братом; женская же красота совершенно отнимала у него всякую прыть… «Боже мой, Боже! что ж это будет?» – думал он, глядя из-за ветвей тополя на толпу раздевавшихся красавиц.