Текст книги "Страшное гадание. Святочные рассказы"

С криками и хохотом кинулись незнакомки к воде. Араб, зевая во весь рот, ушел в терем.

Красавицы между тем уселись на ступеньках ограды и, скидая с ножек башмаки, нехотя и шаловливо опускали ноги в холодные струи. Вот они расстегивают шелковые пояса, готовятся сходить в воду.

«Господи боже мой! Что ж это я делаю! зачем я смотрю на этих женщин? Ведь они совсем и не знают, что я тут…»

Недолго думая, спустился он с дерева на землю, поднял одно из покинутых покрывал и, закутавшись в него, сел на берегу пруда. Купальщицы его приметили.

– Это кто? – закричали они.

Явтух закутался с головой.

– Это ты, Ханым?

– Это ты, Шерфе? – заговорили купальщицы и стали плескаться, прыгать и возиться, как маленькие рыбки.

«Ну, – думал Явтух, жмуря глаза, – что-то будет дальше?»

– Да что ж ты молчишь? Выходи, раздевайся и полезай в воду купаться с нами.

– Ай, усы!!! – закричали вдруг некоторые, и все пугливо бросились в воду.

– Что вы испугались, добрые пани? – проговорил Явтух. – Я мещанин из Изюма.

– Э! да это и вправду казак! – сказала одна из красавиц по-русски.

– Ну да, казак! – прибавил Явтух. – Лукавый бес занес меня и опустил вон на ту башню.

Возгласы изумления раздались из воды.

– А скажите, пани, где это мы теперь… то есть какой это город?

– Бахчисарай.

– А далеко это будет от Изюма?

– Считай сам; это – столица Крымского царства…

– Крымского царства! – вскрикнул Явтух, всплеснув руками. – Ведь это еще дальше Мелитополя будет!..

– Тс! что ты! не говори так громко, а то как раз разбудишь всех во дворце, – сказала незнакомка. – Ложись лучше в этот ящик; мы оденемся и тебя потихоньку пронесем в наши комнаты.

– Да кто вы такие? – спросил Явтух, занося ногу в ящик.

– Мы – жены крымского хана! лежи смирно!

И красавицы бережно понесли его в терем.

Когда Явтух почувствовал, что ящик снова опустили, он приподнял крышку и встал на ноги. Стены гарема, где он очутился, были обтянуты красным сукном. По полу валялись подушки. Зеркало над камином было обито фольгою. Дрожащий свет лампады из разноцветных стекол лился с потолка, и легкий дым курильницы, стоявшей у завешенной двери в другую комнату, стлался по полу. Явтух не мог надивиться на все это и, подняв голову, оглядывался по комнате.

– Какой хорошенький! – сказала одна из красавиц по-своему.

– Какой страшный да усатый! – прибавила говорившая по-русски.

– Давайте, сестрицы, свяжем ему руки да оденем его в наши наряды! Ведь одели же его где-то казачки в юбку…

– Ах, да какой он смешной! – закричали остальные, хлопая в ладоши и еще теснее окружая гостя.

Явтух вежливо и молча стоял перед ними. Одна из жен обратилась к нему с просьбой:

– Повесели нас твоими рассказами; какою силой занесло тебя сюда?

Просьбу эту ему перевели. Явтух почесал за ухом.

– Да что же такое я вам, пани-матки, расскажу? Я, право, и не знаю; язык как-то… того… не ворочается!

– А вот мы его подмажем! – сказали более догадливые.

И с этими словами его усадили на мягкие подушки, поставили перед ним низенький столик, а на столик большое блюдо с яблоками, персиками, виноградом и татарскими пряниками и принесли ему ханский кальян.

– Начать с того… – заговорил Явтух.

И всю ночь рассказывал он красавицам свои похождения, которые тут же переводились. Когда на подносе не осталось уж ничего, Явтух встал и, покачиваясь, сказал:

– Теперь уж все! теперь уж я пойду отсюда…

– Как пойдешь? – спросили с удивлением красавицы.

– Да мне пора уж домой.

В комнату проникал бледный разсвет зари.

– Ах, какой ты чудной! Ведь сам же говоришь, что от твоей родины до нас чуть не тысяча верст.

– И то правда! – вздохнул Явтух, почесывая за ухом. – А впрочем, нет, уж лучше я пойду!

– Да ведь вокруг дворца течет речка, и часовые стоят у поднятых мостов! Если тебя увидят да поймают, то приведут поутру к хану, на дворцовом мосту отсекут тебе голову, положат тебя в мешок, да так, без головы, и бросят в воду.

– Э нет, я уж лучше пойду! – твердил Явтух, пробираясь сквозь толпу красавиц к двери.

– Так хоть, по крайней мере, погоди ты, бешеная голова! Мы тебя вынесем опять в ящике в сад, и ты опять влезешь на крышу; оттуда спустишься на улицу; авось найдешь в городе какого-нибудь жида: он тебя и вывезет на таратайке, под мешками.

И, уложив его снова в ящик с нарядами, красавицы вынесли его в сад. Явтух толкнул крышку и оглянулся вокруг себя.

Месяц опустился за гору, и румяная полоса на другом конце города показывалась из-за плоских крыш. В воздухе свежело. Роса сверкала на листьях цветов. Отблеск зари прокрадывался по островерхим минаретам, плоским крышам саклей и по трубам позолоченных кровель ханских дворцов.

Явтух протер глаза: что это такое? Перед самым его носом торчит опять вчерашняя рыжая старушонка.

– Не унывай, казаче! – говорит она. – Прости меня и забудь прошлое; дай только мне найти да порядком проучить того косолапого, что тебя вчера обидел, так я мигом тебя донесу домой.

– Кого найти, какого косолапого? – спросил с изумлением Явтух.

– Черта! – ответила ведьма. – Моего губителя, изверга! Он теперь заперся на мельнице с твоею невестою и сидит там всю ночь, окаянный.

– С моею Найдою? – закричал во все горло Явтух и так ухватился за тоненькую лапу ведьмы, что та невзвидела света. – Неси меня, распропащая твоя душа! неси, а не то, вот клянусь тебе, измелю тебя в табак!

И, вскочив на спину ведьмы, Явтух стиснул ее коленями, засучил рукава и поднял здоровенные кулаки. Ведьма сперва пошатнулась, заскреблась лапками, как мышь; но потом понемногу выпрямилась, подпрыгнула и стала подниматься с парнем на воздух.

Она полетела сперва к крыше терема, потом через двор к мечети, а наконец, стала косвенно подниматься кверху. Ханская стража заметила их. Во дворе, в саду и на улице поднялся сильный переполох. Махали саблями, раздавались крики, даже послышался ружейный выстрел. Но трудно было догнать улетевших: поминай как звали…

Сидя на плечах ведьмы, Явтух недоумевал, как это она, не двигая ни руками, ни ногами, летит быстрее облака, гонимого ветром. В это время он поднялся так высоко, что кое-где на земле еще были сумерки, а он уже увидел вдалеке красный шар солнца, которое будто купалось в волнах большого озера, готовясь выкатиться в ясное небо.

– А какое это озеро, тетка? – спросил Явтух у ведьмы.

– Это – Черное море! там много хорошей тарани, да и всякой другой рыбы.

«Э!» – подумал Явтух и отшатнулся.

Прямо в глаза ему налетела легкая прозрачная тучка, и он исчез в ней, точно в волнах серебристой кисеи. Когда он вылетел снова на свет, в его волосах и на рубашке блестели капли росы, а тучка далеко-далеко внизу виднелась лиловою точкою.

В иных местах, когда уж несколько рассвело, он увидел в воздухе ранних жаворонков, у которых глаза еще спали, а они уж поднялись в небо и славили своими песнями восходящее солнце.

Из трубы какого-то села вылетел в серебряной одежде светлый дух, держа в руках что-то.

– Это что такое? – спросил Явтух.

– Это ангел Божий уносит в небо только что умершую девушку!

«Уж не моя ли Найда?» – вздохнул Явтух.

В другом месте он совершенно наткнулся на распластанного под облаками коршуна, который сторожко глядел вниз, в траву, и выбирал себе утреннюю поживу. Явтух хотел ему дать по дороге порядочного тумака, но одумался, чтоб не сорваться с ведьмы, и полетел далее.

– А это какие голубые облака? – спросил он ведьму.

– Это – Черкесские горы, покрытые снегом, и снег этот никогда на них не тает.

– Как никогда не тает?

– Так же, никогда!

– Стало быть, и в косовицу не тает?

– И в косовицу не тает.

«Чудеса, да и только!» – подумал Явтух и стал снова всматриваться в бесконечные пространства земли, выходившей под ним из ночных сумерек.

– Ну, а то что такое? – спросил он, указывая налево, через плечо. – Точно жар горит; должно быть, чумаки чужие леса подожгли?

– Это город Киев, и в нем так золотые главы церквей горят!

Э! – подумал про себя Явтух. – Какой же важный город Киев! да никак в нем уже и к заутрени благовестят? – И он еще пристальнее начал вглядываться вниз. – Послушай… как тебя звать? Мавра Онуфриевна, что ли?.. это уж и на базар выходят? Ишь ты, как народ повалил на улицы; должно быть, ярмарка!

– В Киеве каждый день ярмарка; уж такой, хлопче, город удался!.. – заметила ведьма и понеслась еще быстрее.

– Да куда тебя несет так? погоди, скажи-ка, тетка, где Москва?

– Москва, казаче, так далеко, что нужно еще в десять раз подняться выше, и тогда увидишь не всю Москву, а одного Ивана Великого да Царь-пушку.

– Ну, а вон то что такое танцует? – спросил, помолчав, Явтух.

– То плясовицы, бабы некрещеные, выходят всякое утро, рано на заре, с распущенными косами, на вершинах курганов солнце встречать… Пора, пора! – проговорила неровным голосом ведьма. – Надо петухов обогнать…

И она помчалась стрелой.

– Как петухов обогнать?

– Под нами, как пролетали Катериновку, давно уж в первый раз прокричали… Скоро прокричат в другой раз, а до третьих петухов надо все покончить.

– Эх ты, мышиная кума, где была! – заметил весело Явтух, покачивая головою.

– Что ты сказал, хлопче? – спросила ведьма, оглядываясь на него.

– Я спрашиваю, что это такое выяснилось там внизу, точно коровы идут по зеленой травке?

– Это – вправо Даниловка, налево Гусаровка, далее Пришиб, Петровское, а еще далее Харьков.

– Ну, а это какие серебряные ленты протянулись, точно змеи по лугам?

– Это, казаче, реки Донец, Берека да Торец со своими озерами…

Не успел оглянуться Явтух, как земля, горы, леса и весь Изюм понеслись к нему навстречу.

– Тише, тише! – закричал Явтух, камнем падая на кривую березу, что росла у самой мельниковой хаты.

– Ничего, хлопче! сиди только смирно! – ответила ведьма и тихо опустилась на землю, под березой у порога хаты. – Теперь слезай с меня и отворяй двери; твоя невеста их перекрестила, и мне туда не войти.

Явтух стал на ноги, хотел войти в дверь.

– Нет, погоди! черт теперь спьяну спит, так ты его не буди, а прежде ступай в кладовую и выводи оттуда свою красавицу. С косолапым же я сама справлюсь!..

С трепетом подошел Явтух к кладовой, в которой спала Найда. Чуть переводя дух, он взялся за дверь; еще в первый раз в жизни он переступал порог, за которым спала его суженая. Он повернул скобку двери и остановился. «Нет, – подумал он, махнув рукой, – не войду!» – и прибавил шепотом, наставив губы к замочной скважине:

– Найда, вставай, одевайся, выходи…

– Кто там? – спросил тихий, чуть слышный голос.

– Это я, Явтух… твой Явтух, моя кралечка!

– А если ты Явтух, а не тот, что лежал на столе, так перекрестись: я буду в щелку смотреть.

Явтух перекрестился; дверь отомкнулась; Явтух и Найда бросились друг к другу.

– Какой же ты странный, Явтух, в этом наряде!

– Ничего, моя зорочка, пойдем отсюда; после я тебе все расскажу.

Он тихо увлек ее из хаты и тут только, проходя мимо двери, заметил, какая образина лежала на столе, свесив на пол ноги и отекшую пьяную голову. Они вышли на крыльцо, а ведьма с порога прыгнула в хату, и скоро там послышались крики, брань, визг, шум – и в растворенную дверь запыхавшаяся ведьма злобно вытащила за чуб мнимого казака.

– Вот я тебя, вот! – кричала она, трепля беса за волосы, как бабы треплют мочки льна. – Вот я тебя! теперь не скажешь, что не бражничаешь да не гоняешься за девками.

– Да что вы! да помилуйте! – стонал жалобным голосом черт, успевший принять свой бесовский образ.

– Вот я тебя!.. а?.. за девками? – и град кулаков сыпался на сатану.

К его счастию, прокричали петухи.

Ведьма опять ухватила худого беса одною рукою за хвост, а другою за загривок, повернула его вверх ногами и поднялась с ним на воздух.

– Вот тебе и на! – усмехнулся Явтух, прижимая к сердцу Найду. – Поплатился-таки вражий сын! Ишь ты, как удирают! точно москаль с краденым индюком на ярмарке… Ну уж ночка! – прибавил он, нежно глядя на Найду и ласкаясь к ней.

– Да! – сказала, вздохнув, Найда. – А ты где был все это время?

– В Крыму, – ответил Явтух.

– Как в Крыму? в Крымском царстве?

– В Крымском царстве…

– Любит прибавить, брехун, да нехотя поверишь, что был он сегодня в Крыму! – проговорил у Явтуха за плечами басистый голос. – Нехотя поверишь после всего, что сейчас видел.

Явтух и Найда оглянулись. За ними, на подъехавшей тележке, сидел старый мельник и, закинув кверху голову, смотрел в небо.

– Все расскажу вам, Семен Потапович! – сказал Явтух, кланяясь в пояс мельнику. – Ничего не утаю, только отдайте за меня Найду.

И он замер в ожидании ответа. Найда стояла в стороне, закрыв лицо рукавом.

Мельник сбросил с телеги кучу пустых мешков, слез наземь, перекинул на спину лошади вожжи и, взявшись руками в бока, задумался.

– Разве уж потому, – сказал он наконец, поглядывая поверх хаты, – что счастливо продал муку в Чугуеве! Так и быть, дочка; так и быть, Явтух!

Только уж ты, брат, не отвертишься, расскажешь все, как было!

Николай Эдуардович Гейнце
В ночь под Рождество[19]19
  Печатается по изданию: Таинственные святочные рассказы русских писателей. – М.: Никея, 2020.


[Закрыть]
Быль

Памятна для меня эта страшная ночь.

Два года прошло с тех пор, а между тем при одном воспоминании о ней мурашки бегают по спине и волосы дыбом поднимаются. Так живы и так потрясающи ее впечатления.

Был поздний вечер 24 декабря. Я прибыл на Установскую почтовую станцию, отстоящую в двадцати пяти верстах от главного города Енисейской губернии – Красноярска, места моего служения, куда я спешил, возвращаясь из командировки. На дворе стояла страшная стужа; было около сорока градусов мороза, а к вечеру поднялся резкий ветер и начинала крутить вьюга.

Местность – безлесная, однообразная степь с виднеющимися вдали по обеим сторонам хребтами высоких гор – отрогами Саянских.

– Лошадей! – крикнул я, вбежав, совершенно закоченевший, несмотря на надетую на мне доху, в теплую комнату станции.

Из-за стола, на котором стояла высокая лампа со стеклянной, молочного цвета подставкой и самодельным абажуром из писчей бумаги, поднялся старичок-смотритель, прервав какую-то письменную работу. И, сдвинув очки в медной оправе на лоб, меланхолически проговорил:

– Здравствуйте!

– Здравствуйте! – повторил поспешно я, подавая ему руку. – Нельзя ли приказать поскорей лошадей?

– Приказать отчего нельзя – можно, – тем же тоном продолжал он, – только мой совет вам – здесь переночевать.

– Как переночевать? – вскрикнул я, посмотрев на часы.

Было десять часов вечера. Через два часа я надеялся быть в городе и хоть в первом часу ночи, хоть в час – на елке у губернатора, а там… там был для меня, как говорит Гамлет, «сильнейший магнит».

– Так, переночевать, а завтра, чуть забрезжит, и ехать, – невозмутимо советовал мне смотритель.

Хладнокровие его взбесило меня.

– Вы с ума сошли! Мне через два часа надо быть в городе! – категорически заявил я.

– Да вы видели, погода-то какая? – уставился он на меня.

– Погода, погода, погода ничего… – смутился я, тем более что как бы в подтверждение его слов сильный порыв ветра буквально засыпал окна станции мелким сухим снегом.

Стекла дребезжали.

Он молча указал мне на них.

– Ну что ж, холодно, метель, да не Бог знает, что такое. Да и езды-то всего каких-нибудь два часа. До города рукой подать, – оправился я от первого смущения.

– Холодно, метель!.. – укоризненно передразнил смотритель. – Не метель, а вьюга, сибирская вьюга! А вы знаете, что такое сибирская вьюга?

– Не знаю и знать не хочу! Что-нибудь очень скверное, как и все сибирское, – обозлился я.

– Все, положим, не все, а вьюги здесь скверные, и вам все равно до города скоро не доехать, так как дорогу занесло и надо будет ехать чуть не ощупью. А неровен час собьетесь с пути – пропадете вместе с ямщиком! Засыплет – и капут.

Я было струхнул, но воображению моему представился образ «сильнейшего магнита».

– Бог милостив, живо докатим, – заявил я. – Да и что попусту время тратить? Мы бы уж версты три отъехали, пока с вами здесь разговоры разговаривали. Говорю вам, давайте лошадей.

– Извольте! – пожал он плечами и направился к выходу. – Вы «по казенной», так мне вас хоть на тот свет, а отпустить надо, а ехали бы «по частной» – ни в жисть бы лошадей не дал.

Новый порыв ветра, сильнее первого, дал знать, что погода не унимается.

На дворе начали позванивать колокольцы, и тройка вскоре была готова.

– Останьтесь лучше, – начал быстро смотритель.

– Вот пустяки! – выбежал я на крыльцо и бросился в повозку.

Староста застегнул передний замет.

Вьюга разыгралась вовсю.

– С Богом, трогай, – глухим голосом произнес смотритель, стоявший на крыльце, и быстро ушел в комнаты, сильно хлопнув дверью. Тройка понеслась. Колокольчик застонал.

Я не помню, долго ли мы ехали. Под однообразный звон я дремал, пригревшись в уголке со всех сторон закрытой кошмой[20]20
  Кошма – войлочный ковер из овечьей или верблюжей шерсти.


[Закрыть] повозки.

Вдруг прекратившийся звук разбудил меня.

Колокольчика не было слышно.

– Что случилось? – крикнул я ямщику.

– Беда, барин, дорогу потеряли, заносит, – донесся до меня его голос.

Он, видимо, был в нескольких шагах от повозки.

Я отстегнул переднюю кошму.

Вьюга бушевала. Лошади стояли, понурив головы, изредка вздрагивая; повозка накренилась на бок и почти уже до половины была занесена снегом. Луна ярко светила с почти безоблачного неба, но, несмотря на это, далее нескольких шагов рассмотреть было ничего нельзя, так как в воздухе стояла густая серебряная сетка из движущихся мелких искорок.

Снег падал хлопьями.

Ветер гудел – и вдруг с силой рванул переднюю кошму и помчал далеко в поле.

Слева от меня, в двух шагах, выделялся на белой пелене поля большой деревянный крест.

Таких крестов не встречается нигде чаще, чем в Сибири. Они попадаются и около почтовых трактов, и близ проселочных дорог, и совсем в стороне от дороги, и служат немыми свидетелями совершившихся в этой «стране изгнания» уголовных драм, придорожных убийств и разбоев.

На местах, где находят жертвы преступлений, ставят эти символы искупления, а подчас найденные трупы и хоронят тут же, без отпевания, для которого надо было бы везти их за сотни верст до ближайшего села.

Снова послышался звон колокольчика. Я посмотрел по направлению к лошадям – это ямщик отпрягал пристяжную и толкнул дугу над коренником.

– Что ты делаешь? – спросил я его.

– Верхом, барин, дорогу поискать хочу, пешком-то было утоп, сугробы, – отвечал он.

Ветер продолжал яростно гудеть, вьюга крутила все сильнее и сильнее.

Повозка наполнялась снегом: мои ноги, обутые в высокие валенки, были закрыты им до колен.

Я не помню, что я отвечал ямщику, и лишь смутно припоминаю его фигуру уже верхом.

Меня охватила какая-то внутренняя дрожь, затем вдруг стало теплее и теплее. Я почувствовал сладкую истому…

Крест слева стоял уже передо мной и как будто подвинулся ближе. Я не спускал с него глаз.

Вот он тихо закачался, потом движения его стали сильнее, и он постепенно начал подниматься кверху, как бы подталкиваемый кем-нибудь из-под земли.

Вот он наклонился совсем, а на его месте стоял, выделяясь на снежной равнине, дощатый гроб.

Я затаил дыхание.

Крест уже лежал плашмя.

Раздался мерный, глухой стук, а затем послышался треск – это отлетела крышка стоявшего около меня гроба.

Из него приподнялась женщина, одетая в одну белую рубашку с высоким воротом и длинными рукавами. Черные как смоль волосы, заплетенные в густую косу, спускались через левое плечо на высокую грудь, колыхавшуюся под холстиной, казалось, от прерывистого дыхания. Лицо ее, с правильными, красивыми чертами, было снежной белизны, и на нем рельефно выдавались черные дугой брови, длинные ресницы, раздувающиеся ноздри и губы – красные, кровавые губы. Глаза были закрыты.

– Ты пришел, я ждала тебя… – прошептала она, но губы ее не шевелились.

Я вздрогнул, услыхав этот шепот.

Она протягивала ко мне свои руки, белые, как мрамор.

Я невольно, как бы подчиняясь непреодолимой силе, потянулся к ней и почувствовал ее холодные, как лед, объятия – они постепенно леденили меня; я коченел.

Она приподняла меня, и мы отделились от земли и неслись в каком-то пространстве, в облаках серебристого света. Она наклонила ко мне свое лицо. Я слышал ее дыхание – оно было горячо, как огонь; я прильнул губами к ее раскаленным губам и ощутил, что жар ее дыхания наполнял меня всего, проходя горячей струей по всем фибрам моего тела, и лишь ее руки леденили мне спину и бока.

Мы продолжали нестись, слившись в огневом поцелуе.

– Кажется, жив! – раздался около меня голос.

Я открыл глаза и увидал перед собой старика-смотрителя Установской почтовой станции. Я лежал на лежанке, и меня растирали снегом.

Когда я совершенно пришел в себя, меня уложили в постель и стали поить чаем.

Оказалось, что мы отъехали от станции не более пяти верст, как сбились с пути, и ямщик верхом, поворотив назад, с трудом отыскал дорогу и объявил на станции о случившемся. Сбили народ, отправились выручать меня и нашли уже засыпанным снегом.

– Говорил ведь, не слушались, – покачал головой смотритель, садясь ко мне на кровать. – Слава Богу, вовремя поспешил, а то так и нашли бы вы могилку в сибирской степи.

Я только схватил его руку и крепко, с благодарностью пожал ее. Я понял, что он спас мне жизнь.

– И занесло-то вас к Варвариной могилке.

Я посмотрел на него вопросительно.

– Кто была эта Варвара?

– Бродяжка тут одна; года полтора как была поселена у нас; чудная такая, видимо, из благородных, из себя высокая, красивая, молодая еще, в работницах у старосты жила; только вдруг с год как заскучала да в одной рубахе зимой и ушла; на том месте, где она похоронена, и нашли ее замерзшей.

Я рассказал смотрителю мое видение.

– Она, она, вылитая она! – воскликнул он.

Объяснить это последнее совпадение я не берусь, но только повторяю, что для меня вечно будет памятна эта ночь под Рождество.